Когда тьма еще не знала его имени (гет)

Её несли куда‑то по извилистым тропам, то резко опуская, то подбрасывая на неровностях пути. Каждый толчок отдавался тупой болью в затылке, а кровь неумолимо приливала к голове, усиливая гул в ушах и заставляя виски пульсировать в такт шагам несущего. Приглушённый шёпот звучал в её висках странной какофонией — обрывки фраз на незнакомом языке смешивались с хриплым дыханием несущего и скрипом его сапог по каменистой тропе, создавая безумную симфонию беспомощности.

Грейнджер знала лишь, что висит вниз головой на плече жилистого человека уже четыре минуты. Она отсчитывала секунды по ударам сердца: тук‑тук‑тук — слишком быстро, слишком громко, будто оно пыталось вырваться из груди. Наверняка её лицо покраснело, как помидор, от прилива крови — она буквально чувствовала, как пульсируют вены на висках, а щёки горят, будто их ошпарили кипятком. В глазах то темнело, то прояснялось, а перед взором мелькали цветные пятна, словно кто‑то ритмично нажимал на закрытые веки.

В шее нарастала тянущая боль, мышцы начинали неметь, и она безуспешно пыталась ухватиться за грубую ткань его мантии, но пальцы скользили, не находя опоры. Ладони вспотели от напряжения, а кончики пальцев слегка покалывало от недостатка крови. Воздух казался густым и вязким, дышать становилось всё труднее — каждый вдох давался с усилием, а выдох выходил прерывистым и судорожным, отдаваясь эхом в ушах.

А ещё она знала, что подол мантии задрался и на всеобщее обозрение выставлены её ягодицы, обтянутые шерстяными колготами. Шершавая шерсть неприятно натирала кожу, вызывая зуд, который она не могла унять. Сквозняк, пробирающийся под одежду, холодил оголённые участки, заставляя покрываться мурашками — контраст между горящими щёками и ледяной кожей вызывал почти болезненное ощущение. Гермиона стиснула зубы, пытаясь не думать об этом унижении, но стыд жёг изнутри, смешиваясь с бессильной яростью, от которой сжимались кулаки.

Она попыталась повернуть голову, чтобы разглядеть, куда её несут, но всё, что увидела, — размытые очертания деревьев, мелькающих вдоль тропы, да тёмные силуэты идущих впереди. Ветви цеплялись за волосы, дёргая их, а в нос бил резкий запах сырости, земли и пота несущего. В груди нарастала паника, но Гермиона заставила себя сосредоточиться: нужно запомнить детали, уловить хоть какой‑то ориентир — изгиб тропы, приметное дерево, звук ручья, — чтобы потом найти путь обратно… если будет это «потом».

Наконец её сбросили на землю, как мешок с мукой. Удар о жёсткую, каменистую почву отозвался острой, колющей болью в плече и бедре — что‑то острое впилось в бок, оставляя на коже тонкую царапину, а спина болезненно отозвалась на грубое приземление, отдаваясь глухим гулом в позвоночнике. Грейнджер не сдержала стона боли, сдавленного, хриплого, вырвавшегося помимо воли. Звук получился прерывистым, почти задушенным — будто кто‑то сдавил ей горло. Она инстинктивно свернулась калачиком, подтянув колени к груди и прикрыв голову руками, пытаясь защититься, но тут же заставила себя распрямиться — нельзя показывать слабость, нельзя дать им увидеть свой страх. Пальцы дрожали, когда она уцепилась за неровный край камня рядом, чтобы приподняться.

— Мисс Грейнджер, какая чудная встреча! — шипящий голос раздался прямо над её головой, холодный и скрипучий, будто змеиные чешуйки тёрлись друг о друга, создавая мерзкий, царапающий звук.

Девушка подняла голову, морщась от пульсирующей боли в затылке и шее, и увидела прямо перед собой чудовище — сам Лорд Волдеморт. Он возвышался над ней, отбрасывая длинную, изломанную тень, которая, казалось, пыталась оплести её, как ядовитая лиана, сковать движения, лишить воли. Его глаза полыхали багряным, словно тлеющие угли в кромешной тьме, а зрачки, вертикальные и узкие, впивались в неё, будто два острых клинка, пронзающих насквозь. Тонкие змеиные губы растянулись в усмешке, обнажая острые, неестественно белые зубы, напоминающие клыки хищника. Кожа на лице Лорда была бледной, почти прозрачной, с голубоватыми прожилками вен, проступающими у висков и вдоль скул, — будто под поверхностью скрывалась какая‑то чуждая, неестественная жизнь.

Воздух вокруг него дрожал, будто от невидимого жара, а запах затхлости и чего‑то металлического, напоминающего кровь, ударил в ноздри, вызывая приступ тошноты. Волдеморт медленно наклонился, и его дыхание, холодное и безжизненное, коснулось её лба. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал ледяной озноб, а волосы на затылке встали дыбом. Ладони вспотели от напряжения, и она сжала кулаки так сильно, что ногти впились в кожу, оставляя полукруглые следы. Каждая клеточка тела кричала об опасности, инстинкт требовал бежать, но она заставила себя смотреть прямо в эти пылающие глаза — не отводить взгляд, не показывать страх. В груди билась отчаянная мысль: «Он хочет, чтобы я испугалась. Не дам ему этого удовольствия».

Взгляд Гермионы скользнул по толпе Пожирателей. В груди защемило от мрачного узнавания: каждый силуэт, каждый холодный взгляд были ей знакомы по страшным сводкам и предупреждениям Ордена.

Она увидела безумную Беллу Лестрейндж — та стояла чуть впереди, чуть раскачиваясь из стороны в сторону, как ядовитая змея перед броском. Её глаза горели фанатичным огнём, губы кривились в предвкушающей усмешке, обнажая неровные зубы. Пальцы нервно сжимали и разжимали волшебную палочку, будто она с трудом сдерживалась, чтобы не пустить её в ход прямо сейчас. От неё веяло безудержной, животной жестокостью — такой знакомой и оттого ещё более пугающей.

Рядом, с царственной осанкой, стояла Нарцисса Малфой. В отличие от Беллы, она держалась абсолютно спокойно, почти отстранённо. Её лицо, бледное и безупречное, словно высеченное из мрамора, не выражало никаких эмоций — лишь лёгкая складка между бровей выдавала внутреннее напряжение. Взгляд серых глаз был холодным и оценивающим, скользящим по Гермионе, будто она рассматривала какой‑то редкий, но не слишком интересный экспонат.

Рядом с Нарциссой стоял её муж — Люциус Малфой. Он выглядел несколько осунувшимся, но всё ещё сохранял привычную надменность. Его платиновые волосы были аккуратно зачёсаны назад, а в руке он небрежно, но уверенно держал трость с серебряным набалдашником. Люциус слегка приподнял бровь, встретившись взглядом с Гермионой, и на его губах мелькнула презрительная усмешка — смесь высокомерия и холодного любопытства.

И наконец, Драко. Он стоял чуть позади родителей, неестественно прямо, словно проглотил аршин. Плечи напряжены, спина жёстко выпрямлена, руки плотно прижаты к бокам. Он усиленно отводил глаза от Грейнджер, упорно глядя куда‑то поверх её головы — в дальнюю точку за линией деревьев. Его лицо было бледнее обычного, а губы плотно сжаты в тонкую линию. В уголках глаз залегли едва заметные тени усталости, а пальцы чуть заметно подрагивали — единственный признак того, что за этой холодной маской скрывается что‑то ещё.

Гермиона поймала себя на мысли, что невольно ищет в его взгляде хоть искру прежнего школьного высокомерия или привычной насмешки — но не находит ничего. Только напряжённое, почти болезненное избегание. И от этого становится ещё страшнее.

Лорд схватил её за волосы и резко потянул вверх, вынуждая встать. Боль пронзила голову — Гермиона вскрикнула, чувствуя, как волосы вырываются из корней. Она вцепилась в его запястье, пальцы скользили по холодной коже, не находя опоры.

Юбка зацепилась за сук. Раздался треск рвущейся ткани. Гермиона дёрнулась, пытаясь освободиться, — сук отпустил, оставив неровный разрыв. Теперь подол топорщился сбоку, обнажая край шерстяных колготок и полоску кожи над ними. Колготки остались целы — плотная грубая шерсть по‑прежнему прикрывала ноги, но стыд всё равно окатил её горячей волной. Холодный воздух коснулся оголённого участка бедра, и по спине пробежал озноб.

Она зажмурила глаза. Ресницы дрожали. Дыхание сбилось — короткие, рваные вдохи не насыщали лёгкие. В горле встал ком, мешая сглотнуть. Гермиона разжала пальцы на руке Волдеморта и опустила руки вдоль тела. Выпрямилась, насколько позволяла его хватка. Плечи дрожали, но она заставила себя не съёживаться — не показывать, как ей страшно.

Над головой раздался тихий, шипящий смех Волдеморта. Звук резанул слух, будто металл по камню.

— О, мисс Грейнджер! Вы готовились к нашей встрече, как я вижу, — голос Волдеморта сочился ядом, растягивая каждое слово с издевательской неторопливостью, будто смакуя её беспомощность. — Правда, ваши чулки… слишком скучные. Такие серые и плотные! — смех, резкий и хриплый, заглушил его последние слова, эхом отразившись от окружающих деревьев и скал, многократно усиливаясь, словно сама природа смеялась над её унижением.

Волдеморт взмахнул палочкой — движение было плавным, почти грациозным, но от него веяло угрозой, будто он играл с добычей перед тем, как нанести смертельный удар. Гермиона инстинктивно отпрянула, насколько позволяла хватка, но не успела даже вдохнуть, как почувствовала странное покалывание, пробежавшее по ногам от ступней до бёдер — будто тысячи крошечных иголочек одновременно впились в кожу. Ткань колготок изменилась мгновенно: из серой и плотной она превратилась в чёрную и полупрозрачную, едва прикрывающую кожу. Сквозь неё отчётливо проступали контуры ног, а холодный ночной воздух теперь беспрепятственно касался кожи, вызывая судорожную дрожь.

Несколько слезинок скользнуло по щекам Гермионы, но это были слёзы ярости и стыда — жгучие, горячие, оставляющие влажные дорожки на пылающих от унижения щеках. Она сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя полукруглые следы, а костяшки побелели от напряжения. В груди клокотала смесь бессильной злости и отвращения — не к себе, а к тому, кто посмел так над ней поиздеваться. Внутри всё кипело: разум кричал, что нужно сохранять самообладание, но тело дрожало от накатившей волны унижения.

Она невольно опустила взгляд вниз, и сердце болезненно сжалось: ноги выглядели чужими, выставленными на всеобщее обозрение, уязвимыми. Гермиона резко вскинула голову, пытаясь скрыть слёзы, и сжала губы в тонкую линию, чтобы они не дрожали. Дыхание стало прерывистым, каждый вдох давался с трудом, будто воздух стал густым и вязким.

— Что, не нравится новый наряд? — Волдеморт склонился ближе, и его дыхание, холодное и безжизненное, коснулось её уха. — По‑моему, гораздо элегантнее. Вам идёт, — в его голосе звучала откровенная насмешка, а в багряных глазах плескалось злорадство, чистое и беспримесное — он наслаждался каждой секундой её унижения, смаковал её боль, как редкое вино.

Гермиона подняла взгляд, встречая его глаза. На мгновение мир сузился до этих пылающих красных точек, в которых не было ни капли человечности. Но в этот момент что‑то внутри неё щёлкнуло: ярость пересилила страх, вытеснив его из сознания, оставив лишь холодную, чистую решимость. Она выпрямилась, насколько позволяла его хватка, расправила плечи и процедила сквозь стиснутые зубы, вкладывая в слова всю ненависть и презрение, на которые была способна:

— Вы ничтожны. Даже унижая беззащитную девушку, вы не станете сильнее. Вы всегда будете жалким трусом, который прячется за магией и пытками.

Тишина повисла в воздухе, тяжёлая и осязаемая, нарушаемая лишь отдалённым криком какой‑то ночной птицы и тихим шелестом листьев. Волдеморт на мгновение замер, его лицо на долю секунды исказилось от неожиданности — никто давно не смел говорить с ним так открыто. Затем его губы искривились в ещё более зловещей усмешке, а пальцы крепче сжались на её плече.

— Что ж, леди. Мне придётся вас наказать. Круцио!

Заклинание ударило, будто раскалённый прут, вонзившийся в самое сердце. Гермиона не успела даже вскрикнуть — воздух вырвался из лёгких, а тело выгнулось дугой, словно его пронзила невидимая молния. Боль вспыхнула мгновенно, разливаясь по венам раскалённым металлом, заполняя каждую клетку невыносимым жжением. Она будто прожигала кости, выворачивала суставы, заставляла мышцы судорожно сокращаться в хаотичном ритме.

Она упала на колени, но Волдеморт не ослаблял хватку — его пальцы по‑прежнему сжимали её волосы, удерживая в унизительной позе. Мышцы сводило судорогой: пальцы на руках непроизвольно сгибались и разгибались, ногти царапали землю, оставляя борозды. В висках стучало так, что, казалось, голова вот‑вот взорвётся. Перед глазами плясали багровые круги, сменяясь тёмными пятнами, а в ушах стоял пронзительный звон, заглушающий все остальные звуки.

Гермиона пыталась вдохнуть — тщетно. Лёгкие будто сковало железным обручем. Она задыхалась, дёргалась, пыталась вырваться, но магия держала крепче любых цепей. Каждая клеточка тела кричала от боли, умоляла сдаться, молить о пощаде. Но где‑то в глубине сознания, за пеленой агонии, теплилась упрямая мысль: «Не сдаваться. Не умолять. Не дать ему этого удовольствия».

Слёзы катились по щекам непрерывным потоком, смешиваясь с пылью и потом. Она не замечала их — всё внимание поглотила боль, бесконечная, всепоглощающая. Во рту появился металлический привкус крови: она прикусила губу, пытаясь сдержать крик, который всё же вырвался — хриплый, надрывный, полный отчаяния.

Волдеморт наблюдал с холодным, почти научным интересом, чуть склонив голову набок, как учёный, изучающий реакцию подопытного существа. Его багряные глаза блестели в полутьме, а губы искривились в удовлетворённой усмешке. Он не просто наказывал — он наслаждался. Медленно, расчётливо, с наслаждением растягивал каждое мгновение её мучений. Пальцы чуть сильнее сжали её волосы, усиливая и без того невыносимую боль в голове, а взгляд впивался в её лицо, ловя каждую гримасу, каждый спазм, каждую слезу.

Он чуть изменил положение палочки, едва заметно поведя ею в воздухе, — и боль вспыхнула с новой силой, теперь концентрируясь в позвоночнике, будто туда вгоняли раскалённые гвозди. Волдеморт тихо, почти нежно, произнёс: — О, посмотрите‑ка… Как изящно вы изгибаетесь. Прямо произведение искусства.

Его голос сочился ядом и удовольствием. Он смаковал каждое слово, как редкий деликатес, наслаждаясь её агонией.

Наконец он отпустил.

Гермиона рухнула на землю, тяжело дыша, судорожно втягивая воздух рваными, прерывистыми вдохами. Тело дрожало крупной дрожью, мышцы не слушались, перед глазами всё ещё плавали тёмные пятна. Она с трудом перевернулась на бок, подтянула колени к груди, пытаясь свернуться в клубок — инстинктивная попытка защититься, укрыться от мира. Ладони горели от царапин, полученных при падении, виски пульсировали в такт бешеному стуку сердца.

Она сглотнула, пытаясь унять дрожь, и подняла взгляд на Волдеморта. В глазах, несмотря на слёзы и боль, светилась непокорность. — Вы… — голос сорвался, она с трудом сглотнула и начала снова, — Вы никогда не сломаете меня.

Волдеморт медленно наклонился, его лицо оказалось в нескольких дюймах от её лица. В багряных глазах читалось не просто злорадство — там была искра удивления, почти восхищения перед этой упрямой стойкостью. Он провёл кончиком палочки вдоль её подбородка, едва касаясь кожи, и прошипел: — О, как интересно… Возможно, вы окажетесь куда более занимательной игрушкой, чем я думал.