11 ¾ (гет)

Поезд, набрав скорость, мерно покачивался, выстукивая на рельсах гипнотизирующий ритм. Римус ехал, глядя на Кэтрин. Она отвернулась к окну, подставив лицо редкому июньскому солнцу, которое пробивалось сквозь облака. Его лучи играли в ее волосах, превращая отдельные пряди в жидкую медь, а ее радужка, пронизанная светом, казалась хрустальной — прозрачной и невероятно глубокой.

Он наблюдал, как ее грудь плавно поднимается и опускается в такт дыханию, как пальцы бессознательно мнут край шерстяного шарфа. И в этот миг с ним случилось нечто странное. Тяжелый, уродливый комок сожаления, что сидел в груди с самого утра, вдруг разжал свои щупальца и растаял. Не в результате великого откровения или победы, а просто уступил место этому зрелищу — тихому, мирному, прекрасному.

Римус на мгновение перестал жалеть себя. Так просто и незамысловато. В его душе воцарилась непривычная, хрупкая тишина.

«А что если бы... — робко, словно крадучись, возникла в этой тишине мысль. — Если бы я решился пригласить ее на чай чуточку раньше?»

* * *

Март 1994 года.

Римус вошел в больничное крыло, простояв перед дверями добрый час. Воздух пах антисептиком и сушеным дурман-травой — знакомый, почти уютный аромат. Кэтрин суетилась у первокурсника Пуффендуйца, неудачно свалившегося с метлы на уроке полетов. Мальчик, круглолицый и испуганный, изо всех сил старался не плакать, ведь рядом стояла его грозная сестра-пятикурсница с Когтеврана, скрестившая руки на груди и смотрящая на него с суровым одобрением.

— Мистер Огги, еще минуточку вашей храбрости, и все, — голос Кэт был мягким, целительским, но в нем не было сюсюканья. Он был полон спокойной уверенности, которая сама по себе действовала как болеутоляющее. — Фибруло репаро. Видите? Кость на месте. Теперь немного прохладной мази, и через пару часов вы забудете, что она вообще болела.

Римус наблюдал издали, не вторгаясь в пространство, где творилась магия Кэтрин. Он видел, как напряженные плечи мальчика расслабились, как его лицо озарилось робкой улыбкой, когда боль отступила. Он видел, как Кэтрин, закончив, легко потрепала его по неповрежденному плечу и что-то шепнула сестре, отчего та кивнула и смягчилась.

Мадам Помфри, стоя у своего кабинета, кивнула ему и сделала вид, что крайне занята разбором журналов. Мудрая, понимающая Поппи... Она всегда знала больше, чем показывала, и ее тактичное отступление было красноречивее любых слов.

Когда взволнованные дети покинули лазарет, в палате воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Кэтрин, убирая пузырьки с зельями, наконец подняла на него взгляд. Ее глаза, такие же хрустальные, как в его воспоминании о поезде, чуть расширились от удивления, но тут же смягчились теплой улыбкой.

— Профессор Люпин? С вами все в порядке?

Римус сделал шаг вперед, чувствуя, как нелепо выглядит.

— Вполне, мисс Кейм. Я... э-э... просто проходил мимо. — Он замолчал, проклиная свою неуклюжесть. «Проходил мимо»? Целый час под дверью?

Кэтрин, словно читая его мысли, улыбнулась шире, в уголках ее глаз собрались лучистые морщинки.

— У больничного крыла, конечно, очень живописный маршрут, — заметила она, подходя ближе. — Хотите чаю?

— Чай! Да. Я... Мне необходим чай, но в субботу. — Слова вырвались у него спутанной, нелепой торопливостью, и он тут же внутренне содрогнулся. «Гений, Люпин. Просто гений. Что дальше? Пригласишь ее на пикник в полночь?»

— О, какая досада, что сегодня пятница, — ее губы дрогнули, а в глазах, таких ясных и глубоких, мелькнули искорки веселья, смешанного с нежностью.

Римус замялся, чувствуя, как горит лицо. Он был готов провалиться сквозь каменный пол. Мадам Помфри у своего кабинета едва слышно хмыкнула и, сделав вид, что ее срочно позвали закопченные котлы, тактично скрылась за дверью, оставив их в звенящей тишине пустого лазарета.

Он собрался с духом, поднял на нее взгляд и увидел, что она не смеется над ним. Она ждала.

— Римус... — его имя в ее устах прозвучало мягко, как заклинание, сметающее последние преграды его неуверенности.

— Кэтрин, — выдохнул он, обретая наконец твердость. — Вы выпьете со мной чаю завтра? Я нашел... одну лавку в Хогсмиде, где подают чудесный, настоящий Дарджилинг. Если это, конечно, будет уместно и не отвлечет вас от более важных дел...

Он замер, затаив дыхание, ожидая вежливого отказа, сомнения, чего угодно.

Но Кэтрин улыбнулась — широко, по-настоящему, отчего все ее лицо озарилось теплым светом.

— Уместно, — ответила она просто, без тени сомнения. — Моя утренняя смена окончится в одиннадцать тридцать. может в одиннадцать сорок у ворот?

Облегчение, сладкое и головокружительное, волной накатило на него.

— Да... — его собственный голос прозвучал сипло от нахлынувших чувств. — Да, конечно. В десять. Я буду ждать.

Он стоял, все еще сжимая в руке ту самую коробочку с пером, которое так и не решился вручить. Но сейчас это уже не имело значения. Подарок мог и подождать. Завтрашнее утро — нет.

Кэтрин кивнула, и в ее взгляде он прочел то самое «я здесь», которое уже успело стать его тихой гаванью. Затем она мягко повернулась, чтобы закончить уборку, давая ему время прийти в себя.

Римус вышел из Больничного крыла, и мартовский ветер, еще по-зимнему колючий, показался ему внезапно полным обещаний. Он не просто пригласил ее на чай. Он сделал шаг в то самое «если бы», которое еще вчера казалось несбыточной мечтой. И мир вокруг, серый и привычный, вдруг заиграл новыми, невероятно яркими красками.

* * *

В десять сорок он мерил шагами талый мартовский снег у главных ворот Хогвартса. В одиннадцать двадцать он чувствовал себя полнейшим идиотом. В одиннадцать двадцать шесть он понял, что он идиот вдвойне, так как они договорились на одиннадцать сорок.

Мимо него потоком текли студенты, направляющиеся в Хогсмид, и некоторые преподаватели. Он машинально отвечал на приветствия, не забывал вежливо кивать, но весь его мир сузился до часов на башне. Шарф, который она ему когда-то связала, вдруг показался ему невыносимо тесной удавкой.

Она появилась в дверях в одиннадцать тридцать пять. В легком клетчатом пальто и том самом красном берете, что горел, как уголек, на темных волнах ее волос. И она начала улыбаться раньше, чем увидела его — определенно заметила, как он нервно вышагивает, еще с порога замка.

Они пошли молча, плечом к плечу, в той комфортной тишине, что всегда сопровождала их. Студенты, привыкшие видеть их вместе, провожали их теплыми, понимающими улыбками.

Маленькая лавка на три столика была уютной и пахла чаем, пергаментом и старой древесиной. Старый индус с седой бородой молча принес медный чайник с дарджилингом, две тонкие фарфоровые чашки и оставил их у единственного свободного столика у окна, залитого мартовским солнцем. Римус нервно перебирал пальцами по грубой поверхности стола, не зная, как начать разговор, с чего начать это «если бы».

И тогда мягкая, теплая ладонь Кэтрин накрыла его руку. По нервным окончаниям пробежал кипяток, сжигая ледяные оковы сомнений.

— Расскажи про твои занятия с Гарри. Как его успехи? — ее голос был тихим, предназначенным только для него. И этот легкий, естественный переход на «ты» прозвучал не как вторжение, а как ключ, открывающий дверь.

Римус выдохнул. Напряжение ушло из плеч. Он перевернул ладонь и сжал ее пальцы, чувствуя, как дрожь в его собственных наконец утихает.

— Он... он невероятный, — начал он, и слова потекли сами собой, пока ароматный чай наполнял чашки паром, а ее рука оставалась в его руке.

* * *

Они проговорили несколько часов. Чайник давно опустел, но старый хозяин лавки, бросая на них мудрый взгляд, молча принес еще один, даже не спрашивая. В какой-то момент Римус поймал себя на мысли, что смеется — легко, беззаботно, как давно уже не смеялся. Они обсуждали студентов, их проделки, и особенно ее любимчиков — близнецов Уизли, чьи визиты в лазарет давно превратились в своеобразный фольклор.

— А помнишь, когда Фред попытался превратить свою голову в апельсин? — смеялась Кэтрин, и глаза ее сияли. — Я до сих пор не понимаю, какую практическую пользу это должно было принести.

— Я подозреваю, что практическая польза была последним, о чем он думал, — отозвался Римус, и его собственная улыбка казалась ему теперь не такой уж и чужой.

Именно в этот момент мимо лавки все чаще начали проходить любопытные студенты. Некоторые, делая вид, что просто идут по своим делам, косясь на их столик у окна. Другие — откровенно замедляли шаг. А одна группа шестикурсниц Гриффиндора прошла мимо аж три раза, с каждым разом становясь все громче и невозмутимее.

— Смотри-ка! Профессор Люпин и мисс Кейм! У них свидание!

— Алисия тише! Услышат!!

Слова повисли в воздухе, звеня и раскаляясь. Римус почувствовал, как уши наливаются жаром. Он посмотрел на Кэтрин, ожидая увидеть смущение, неловкость.

Но она не отняла свою руку, все еще лежавшую поверх его. Напротив, ее пальцы слегка сжали его. Она подняла взгляд на распотешившихся студентов, и на ее лице расцвела медленная, безмятежная улыбка. Затем она перевела этот взгляд на Римуса — ясный, открытый, полный тихого вызова.

— Ну вот, — сказала она так тихо, что услышал только он. — Кажется, нас раскрыли. Теперь отступать поздно.

И Римус понял, что отступать он и не хочет. Ни капли.

* * *

Они немного погуляли по деревне. Кэтрин зашла за толченой жемчужницей в «Магические нюансы», а Римус купил чернила в лавке канцелярских товаров. Это ощущалось так естественно, будто они гуляли так каждую субботу уже лет десять. Солнце пригревало сильнее, растопив снег, и дорога превратилась в грязевую кашу. На обратном пути к замку Кэтрин поскользнулась в третий раз, и Римус, не говоря ни слова, предложил ей свою руку. Она чуть прижалась к нему, взяв под руку, и беседа их продолжилась, то оживляясь, то затихая сама собой, сменяясь тем самым комфортным молчанием, что было красноречивее любых слов.

У ворот Хогвартса они остановились. Кэтрин не спешила уйти, он не спешил провожать ее дальше. Воздух между ними снова сгустился, наполняясь невысказанным.

— Ах, Римус! Профессор Люпин!

Тонкий, пронзительный голос профессора Флитвика безжалостно разорвал хрупкую магию момента. Маленький декан Когтеврана, запыхавшись, подбежал к ним, размахивая свитком пергамента.

— Вот вы где! Вы срочно, друг мой, срочно должны взглянуть на это! Четверокурсники нашли в библиотеке трактат по невербальной защите, там такие заклятья, я просто… — он запнулся, заметив наконец Кэтрин и смущенно прочистив горло. — О! Мисс Кейм! Простите, что прерываю…

Магия кончилась. Кэтрин посмотрела на спешащего профессора, и в ее глазах мелькнула смесь досады и веселья. Она тихо засмеялась. Римус не смог скрыть легкой, но искренней досады, на мгновение оставившей морщинку на его лбу.

— Спасибо за день, — сказала она, обращаясь к Римусу, и ее голос был тихим, предназначенным только для него.

И прежде чем он смог найти достойный ответ, она поднялась на цыпочки и быстро, почти по-птичьи, поцеловала его в сухую щеку. Прикосновение было мимолетным, как дуновение ветра, но оно обожгло его кожу.

Пока он стоял, ошеломленный, пытаясь осмыслить и тепло ее губ, и легкий запах ее духов — смесь чего-то неуловимого, цветочного, — она уже скрылась за тяжелыми дубовыми дверями замка, оставив его на пороге с вечно болтающим Флитвиком и с внезапно нахлынувшей, оглушительной тишиной.

* * *

Этот мираж был таким ярким, таким теплым, что у него защемило в груди. Он был так реален в этом купе, наполненном солнечным светом и запахом имбирного печенья. Он почти физически ощущал призрачное тепло ее ладони на своей руке в той чайной, слышал ее смех, видел, как ее глаза блестят от рассказа о проделках близнецов Уизли.

Кэтрин повернула голову и поймала его взгляд. Ее глаза сузились от легкой улыбки.

«Все в порядке, Римус?» — словно спросил ее взгляд.

Он кивнул, и на его собственных губах, к его собственному удивлению, тоже зародилась улыбка — не горькая, не усталая, а просто тихая и мирная.

«Да, — подумал он, глядя на нее. — Все в порядке».

И в этот миг совершенной ясности его пронзила острая, как клинок, мысль. Мысль о другом. О Сириусе. О том, как он смотрел на Кэтрин в ее маленьком доме, с голодом и благодарностью изголодавшегося по доброте человека. О той невысказанной напряженности, что витала в воздухе между ними, когда она ухаживала за его ранами. «Он мог бы… Они могли бы…»

Сириус, с его опаляющей страстью, его отчаянной нуждой быть спасенным. И Кэтрин, с ее бездонным состраданием, ее тихой, но несгибаемой силой. Это была бы спичка, брошенная в порох. Взрывная, яркая, разрушительная связь, в пламени которой не было бы места для него, Римуса, с его вечными сомнениями и тихими жестами.

Но он не успел. Судьба, сотня упущенных моментов, правда о Питере Петтигрю — все сложилось иначе. И теперь эта возможность, эта параллельная реальность, осталась лишь горьковатым привкусом на задней стенке его сознания. Призраком того, что могло бы отнять у него все, даже прежде чем он осмелился что-то захотеть.

Прошлое не изменить. Нельзя вернуться и пригласить ее на тот чай. Но будущее… будущее было еще не написано. И впервые за долгие-долгие годы, отбросив тень иного исхода, Римус Люпин позволил себе надеяться, что в этой чистой, незаполненной главе может найтись место и для него. И, возможно, для нее. Только для них.