Златокудрый король (джен)

Генриху редко приходилось жалеть о том, что он — младший сын короля, но именно сегодня, в день коронации, настал такой момент. Его отец, Ричард, скончался несколько дней назад и был похоронен с почётом, а на трон Южного королевства должен был взойти Эдуард, старший брат Генриха. Эдуард, идеальный сын, которого всегда ставили в пример младшему, Эдуард, на чьи «невинные проделки» отец закрывал глаза, а королева о них и не подозревала. «Зачем беспокоить нашу милую матушку?» — спрашивал Эдуард после очередного приключения, задорно глядя на брата, а в глазах его плясал настоящий дьявольский огонь.

Они были совсем не похожи, хоть и происходили от семени одного отца. Эдуард пошёл в мать — высокий, тонкий, с зеленовато-серыми глазами, хранящими постоянное хитрое выражение, и золотистыми кудрями, которыми он особенно гордился. Его мать, королева Алисия, умерла при родах, и кое-кто видел в этом недобрый знак — мол, каким правителем будет тот, кто убил свою мать? Но король Ричард безжалостно пресекал подобные слухи.

Алисия умерла за несколько лет до того, как Генрих появился на свет, но он видел её портреты в покоях дворца — она была настоящая северянка, хрупкая бледная женщина с робкой улыбкой и водопадом светлых кудрей. Про неё говорили, что она была доброй и кроткой, любила выращивать розы, и платья её были всегда расшиты этими цветами. Мать Генриха, королева Изабелла, тоже сумела заслужить славу доброй правительницы, но она была совсем другой. Южанка, как и Ричард, смуглая, черноволосая и черноглазая, склонная к полноте, но при этом необыкновенно гибкая и изящная, она напоминала Генриху большую ласковую кошку. Изабелла любила и Генриха, и Эдуарда одинаково сильно, но Эдуард всегда словно выстраивал между собой и мачехой невидимую стену, отгораживаясь от неё, не позволяя королеве согреть его всей своей любовью.

Изабелла умерла два года назад — от болезни лёгких, ушла тихо и без мучений. Здоровье Ричарда с тех пор становилось хуже и хуже, и по стране уже поползли тревожные слухи — король стар, король с трудом держится в седле, и скоро на его место придёт новый всадник, молодой и сильный. Впрочем, Эдуарда народ любил — когда он проезжал по улицам верхом на своём белоснежном жеребце, горожанки бросали ему цветы, и Генрих знал, что его брат — герой множества девичьих грёз. Должно быть, и сердце Амалии, невесты Эдуарда, дрогнуло перед ним — иначе зачем бы независимая северная принцесса согласилась на этот брак?

Сам он ничем подобным похвастаться не мог — невысокий, полноватый, хоть и ловкий в бою, он был также смугл и черноволос, как мать, но не унаследовал её мягких черт. Зато ему достался большой нос и тяжёлая челюсть отца. Генрих знал, что поговаривают о нём люди — чернокнижник, колдун, завидующий младшему брату и мечтающий отобрать у него трон...

Что ж, он и впрямь был колдуном — старинные книги по магии, найденные в дворцовой библиотеке, стали для него бесценными сокровищами, дороже золота и бриллиантов, а любимым питомцем был ворон, пусть не говорящий, но вполне разумный. В Южном королевстве магов не преследовали, им не грозило сожжение на костре или повешение, но люди в большинстве своём боялись и сторонились волшебников. Генрих скрывал ото всех своё увлечение, но тайна всё равно выплыла на свет, и он невольно задумался — уж не с помощью ли старшего брата?

Что бы ни говорили в народе, Генрих не завидовал брату и никогда не мечтал занять трон — до недавних пор. Он любил Эдуарда даже тогда, когда закрывать глаза на его грехи становилось всё труднее. Эдуард был жесток — в детстве он ловил птиц и запирал в клетки для каких-то опытов, став старше, страстно полюбил охоту, и Генрих, иногда выезжавший вместе с ним, видел, какой животной радостью загорались глаза брата, собственноручно убившего зверя.

Эдуард был груб — о, юные хорошенькие дворцовые служанки много бы могли рассказать, если бы осмелились, если бы нашёлся тот, кто захотел бы их выслушать! Генрих захотел, и многие тёмные и тайные стороны брата открылись ему. Эдуард был любознателен до безумия, и Генрих прознал, что он тоже пробует свои силы в колдовстве. Младшего брата не удивило, что колдовство это было тёмным — Эдуарда всегда влекло к загадочному и опасному, его манил запретный плод, а ощущение собственной безопасности пьянило не хуже вина.

Так, мало-помалу, медленно, словно снимая с тела один покров за другим, Генрих разоблачал Эдуарда, и чем больше он узнавал, тем больше ужасался. Неужели в столь прекрасном теле, наделённом царственным величием, может существовать столь порочная душа? Неужели этот жестокий юноша, который не остановится ни перед чем, чтобы добиться своего — его старший брат, вечный соперник в поединках (в них, как припомнил Генрих, Эдуард всегда побеждал) и верный друг в шалостях (их всегда придумывал Эдуард)?

В покоях Генриха хранился хрустальный шар, поверхность которого была всегда покрыта туманом. Он мог показывать прошлое и будущее, и Генрих соблазнился этим даром, о чём впоследствии горько пожалел. После долгих бессонных ночей туман рассеялся, и хрусталь показал тайну, скрываемую старшим братом. О нет, король Ричард не сам мирно почил в спальне в эту ночь! Он был тяжело болен, это верно, но мог выздороветь — Генрих искал средство для этого во всех книгах и почти нашёл. Но рука Эдуарда не дрогнула, пролив бесцветную жидкость из флакона в травяной настой, подаваемый королю перед сном, и вскоре уже Южное королевство оплакивало Ричарда.

Генрих не верил хрустальному шару — обращался к нему снова и снова, изрыгал проклятия, хотел даже разбить его, но шар, беспристрастный обличитель, показывал то же самое зрелище — принц Эдуард отравил своего отца, короля Ричарда. Причины этого поступка были понятны Генриху — Эдуард всегда желал большего — вина ли, золота, славы, любви красавиц, власти ли — неважно! Убив отца, он становился королём. А король мог получить всё, чего пожелает — по крайней мере, такой король, как Эдуард.

И Генрих понял всё — увидел будущее с такой ужасающей правдоподобностью, как будто оно предстало перед ним в хрустальном шаре. Эдуард станет королём и развяжет войну с соседним королевством — ради славы и богатства. Люди будут гибнуть на поле боя, горожане станут голодать и проклинать короля, а он будет проводить свои опыты, мучить хорошеньких девиц, приведённых в его спальню, и смеяться, глядя на придворных с высоты трона.

И Амалия, рыжеволосая Амалия, с её гордым нравом и непокорностью! Она станет королевой — и в то же время заложницей в покоях короля. Она восстанет против жестокости, и тогда Эдуард будет мучить её, и Амалия либо сломается, либо погибнет. Генрих не был влюблён в невесту брата, иногда она даже казалась ему чересчур дерзкой и шумной — но он должен был защитить её, защитить свой народ, свою страну! И тогда он решил действовать.

Мысль открыто обвинить брата в убийстве отца была заманчива, но Генрих отмёл её. У него нет никаких доказательств, кроме хрустального шара, его обвинят в колдовстве и лжи, а если кто-то и встанет на его сторону, развяжется гражданская война, которая может принести больше крови и бед, чем война с соседями. Он, Генрих, может скрыться, уехать в другую страну и оставить всё, как есть, но тогда совесть замучает его, а призраки отца и Амалии сведут с ума. Он может остаться и попытаться повлиять на брата, но если его подозрения правдивы, жизнь его не будет долгой. Он может, в конце концов, убить брата, но тогда его, скорее всего, разоблачат и казнят. А если и не разоблачат, совесть будет мучить его до конца жизни.

И теперь, взвесив все «за» и «против», Генрих с тяжёлым сердцем направлялся в покои брата. Он шёл не по коридорам, а воспользовался знакомым с детства маршрутом, тайным проходом, известным только двоим братьям, да ещё, должно быть, матери и отцу. Генрих обо всём позаботился — несколько дней назад он отправился в лес, будто бы на охоту, постаравшись сделать так, чтобы как можно больше людей узнало об этом. Вернулся он тайно, переодетый, и ни одна живая душа не видела, как он скользил по лабиринту дворца. Подумать только, он, принц Генрих, крадётся по своему собственному дому, как вор!

Ворон, верный друг, цепко сжимал когтями плечо и крутил вправо-влево большой головой. Генрих не хотел брать его с собой, но ворон догнал его и сам опустился на плечо уже возле самого дворца. Прогонять его было опасно — карканье могло привлечь внимание, и Генриху не оставалось ничего другого, кроме как взять ворона во дворец.

Огромная картина, изображающая охоту на волков, висела на стене и казалась неподъёмно тяжёлой, но Генрих лишь слегка надавил на раму, и картина сдвинулась, открывая тайный проход. Генрих шагнул внутрь, закрыл за собой проход и, сделав несколько шагов, скинул с головы капюшон.

— Здравствуй, брат, — от ленивого, слегка растягивающего слоги голоса он вздрогнул и обернулся. Комната Эдуарда была ярко освещена полуденным солнцем, а сам будущий король сидел в кресле у стола, откинувшись назад. Золотые кудри блестели, как и белые зубы, расшитый золотом костюм слепил глаза. Эдуард казался великолепнее, чем когда-либо, и понимал это.

— Здравствуй, — Генрих чуть склонил голову и быстро обшарил взглядом покои — не затаились ли где-нибудь люди Эдуарда? Не почуял ли брат угрозу?

— Ты же на охоте, — старший брат удивлённо приподнял брови. — Решил вернуться раньше срока?

— Охота не удалась, — равнодушно бросил Генрих. Ворон на его плече хрипло каркнул, расправил крылья, перелетел на прибитую к стене лосиную голову и удобно устроился на рогах.

— Правда? — Эдуард усмехнулся и встал. — Или зверь оказался не по зубам? Скажи, на кого ты охотился, брат мой? Жирный безмозглый кабан? Тонконогий пугливый олень? Огромный зубастый волк? Или прекрасный лев с золотой гривой?

Он знает, понял Генрих, и во рту у него пересохло. С трудом сглотнув, он вымолвил:

— Ты ждал меня.

— Ждал, — кивнул брат. — Я знал, что ты придёшь. Ты всё знаешь, так зачем нам притворяться друг перед другом? Ты многое видел в своём хрустальном шаре? Не удивляйся, я знаю твои способы шпионажа.

— Это не шпионаж! — вспыхнул Генрих. — Я увидел это случайно... шар показал мне! Но ещё больше я увидел в тебе... и в своей памяти. Я вспомнил, каким ты был в детстве, Эдуард! Ты был жесток... но не настолько! Скажи, что произошло с тобой? Ты ведь не был чудовищем!

— Я чудовище, — раздельно произнёс Эдуард и вдруг звонко расхохотался, словно только что произнёс неприличную, но очень смешную шутку. — Я убил свою мать при рождении, ты знаешь. А теперь я убил и своего отца — ты ведь это хотел услышать, да, Генрих? Признание отцеубийцы!

— Ты безумец, — Генрих пытался говорить строго, но сам слышал в своём голосе лишь горечь.

— Он всё равно умирал — я только помог ему уйти быстро и без мучений, — Эдуард пожал плечами. — Королевство умирало, ему нужна была свежая кровь.

— Неправда, — Генрих почувствовал закипающий внутри гнев. — Отец правил разумно и справедливо, народ любил его, и ты это знаешь! И он выздоравливал! Я нашёл средство, способное излечить его — и ты это тоже знаешь!

— Чего ты добиваешься, брат? — Эдуард оставался спокойным. — Того, что я признаю свою вину, зальюсь слезами раскаяния и уйду в монастырь, чтобы коротать свои дни в молитвах? Если и уйду, то только в женский, — он снова усмехнулся. — Ты никогда не был дураком, братец, так что же ты будешь делать? Обвинишь меня в убийстве, соберёшь войска, развяжешь войну?

— Нет, — выдохнул Генрих. Он понимал, что действовать надо быстро, но всё тело сковало странное оцепенение, а руки отказывались подчиняться. Он тряхнул головой, заставил себя вспомнить отца, белого и безмолвного, лежащего в гробу, затем мать, чьи чёрные локоны разметались по забрызганной кровью подушке. Ведь может статься, что Эдуард и её тоже... просто из любопытства...

Генрих бросился вперёд, обнажив шпагу, но Эдуард проворно отскочил назад, и металл звонко ударился об металл.

— Убьёшь меня? — он нисколько не был испуган и рассмеялся ещё громче. — Я думал, ты умнее. Сейчас я позову стражу, и тебя бросят в тюрьму, а после коронации я приду проведать тебя и, может быть, окажу тебе честь — проверю на тебе кое-какие свои опыты.

— Стража не придёт, я навёл на них сонные чары. Когда они проснутся, то ничего не вспомнят — даже того, что уснули, — твёрдым голосом ответил Генрих, глядя на того, кто когда-то был его братом. Слова про чары были правдой, и Эдуард понял это — он чуть склонил голову и нахмурился.

— Что ж, ты всё-таки достаточно умён. Но ты всё равно проиграл. Убьёшь меня — и тебя бросят в темницу, а потом казнят, потому что никто не поверит твоим словам. Сбежишь — тебя найдут и привезут в столицу в цепях как опасного колдуна. Впрочем, этого не случится — я всегда дрался лучше тебя.

Дальше слов не было — братья снова ринулись друг на друга, как когда-то в детстве, зазвенели шпаги, а ворон взволнованно захлопал крыльями. Эдуард бился легко и изящно, шпага словно летала в его руках, а Генрих очень быстро начал задыхаться и вынужден был отступить. В его планах всё было совсем не так, он надеялся ошеломить Эдуарда, застать врасплох...

— Оп-ля! — остриё шпаги прорвало чёрную ткань камзола, и Генрих охнул. — Ты ранен, брат! Надейся, что моя шпага не была смазана ядом!

«Он блефует», — с этой мыслью Генрих сделал резкий выпад, заставив Эдуарда отступить, но сам едва удержался на ногах. Брат засмеялся торжествующим смехом, и в глазах его снова появилась столь знакомая животная ярость.

Неожиданно в воздухе захлопали крылья, раздалось карканье, и чёрный ворон яростно обрушился на Эдуарда.

— Двое на одного, да? Нечестно! — он вскинул руку, защищаясь от когтей, клюва и крыльев, но в следующий миг шпага мелькнула в воздухе, и рассечённый на две части ворон рухнул на ковёр.

Эдуард расхохотался.

Генрих не знал, что придало ему сил — гибель единственного друга или смех брата, в котором уже не осталось ничего человеческого — но он собрал все силы и снова метнулся вперёд, вскинув шпагу. Он видел, как сквозь туман, когда-то красивое, а теперь искажённое яростью лицо брата, видел, как снова взметнулась шпага Эдуарда... Зазвенел металл, раздался вскрик, и через несколько мгновений один из них рухнул, заливая ковёр кровью, а другой выпрямился, тяжело дыша и сжимая в руке окровавленную шпагу.

* * *

На памяти стариков ещё не бывало столь пышной коронации. Когда принц Эдуард, прекрасный в своём белом наряде, затканном золотыми нитями, проследовал на белоснежном жеребце к церкви, то путь его оказался усыпан розами — белыми, красными и розовыми, такими, которые когда-то любила его мать. Под сводами церкви звучали молитвы, лорды и леди в своих роскошных нарядах смотрели на юного короля во все глаза, но для него они все сливались в одну пёструю массу. Эдуард безучастно глядел на происходящее вокруг, кивал и улыбался, но не со своей обычной живостью, а как заводная кукла. Люди шептали, что корона — нелёгкая ноша, и молодому королю, должно быть, тяжело принимать на свои плечи груз правления.

Но молодой король думал в это время думал совсем о другом. Не тяжесть королевской власти заставила его опустить голову и погрузиться в свои думы. Перед взором короля снова и снова представала картина — тело брата лежит на ковре, распростёртое, и солнечный свет играет на золотом шитье камзола и светлых кудрях.

Генрих не помнил, как он оттёр кровь со шпаги, как оттащил тяжёлое и неподатливое тело Эдуарда подальше, в тень, и как дрожащим срывающимся голосом прочитал слова заклинания. Волшебная вода из пузырька, спрятанного в рукаве, исцелила рану на груди, колдовство убрало кровь с камзола, а заклинание сделало самое важное — перенесло душу Генриха в тело Эдуарда. В миг перенесения он лишился чувств — а когда очнулся, то вздрогнул, увидев рядом собственное бездыханное тело.

Дальнейшее было бы невозможным без магии, но Генрих, переселившись в новое тело, не утратил способности колдовать. Он убрал следы крови с ковра, по тайным коридорам вынес собственное тело на плечах, а тело несчастного ворона, его спасителя, в кармане плаща, и сжёг их в подвалах дворца. Было до невозможности странно и жутко наблюдать за тем, как собственное тело корчится в языках пламени, а рядом с ним пылает чёрный комок перьев, но иного выхода не было. Принц Генрих должен исчезнуть. Король Эдуард забеспокоится, когда его брат не прибудет на коронацию, пошлёт людей на поиски, но те возвратятся ни с чем, и Генрих будет объявлен пропавшим без вести. Люди вздохнут с облегчением: нет больше проклятого колдуна! Возможно, кто-то решит, что он сбежал в чужие земли, но вскоре его забудут, как и ворона, вечного и единственного спутника.

Амалия скоро прибудет, и в столице Южного королевства сыграют пышную свадьбу. Возможно, в первую брачную ночь жена удивится шраму на груди мужа, и тогда он расскажет ей какую-нибудь захватывающую историю о дуэли и возмездии...

Генрих не боялся разоблачения — он хорошо знал Эдуарда, в особенности ту его сторону, которую старший брат показывал всем. Он столько лет наблюдал за ним из тени, и вот теперь настало время ему самому стать светом. Он будет Эдуардом, но куда более милосердным и справедливым, чем настоящий Эдуард, и никто, даже призрак брата, не сможет ему помешать.

Губы Генриха — нет, Эдуарда! — проговаривали заученные молитвы, руки были покорно сложены, а глаза смотрели в небо, на столь яростно светящее сегодня солнце. Оно было единственным свидетелем произошедшего, но оно его не выдаст.

Король Эдуард преклонил колени перед архиепископом, в нос ему ударил запах елея и мирры — неизменных спутников торжества. Прозвучали и растаяли в тишине слова, произнесённые гулким и грозным голосом архиепископа.

И королевский венец опустился на златокудрую голову.