Родом из Шаранты (джен)

Один отец своей дочурке как-то раз раскрыл секрет рецепта одного — там есть чуть-чуть того, что детям трогать вредно. Но дочурка слушать хорошо умела, и трогать никогда бы не посмела, если бы не одно вдруг случившееся но — она призналась парню в своих чувствах сладострастных, а парень, как последняя скотина, взял её и вдруг отверг. Сказал, что есть другая, что совсем не любит он её, но открыто намекнуть посмел он, что не будь бы той, то шанс определённо был бы. Этим он бедняжке сердце вдребезги разбил…

Забыв о строгости отцовской, забыв о гневе матери своей, наплевав на все запреты квами, Маринетт бутылку достаёт из шкафа, открывает её так, как будто та последняя на свете, так, как будто от неё зависит жизнь. Бутылка сопротивляться не посмела, открылась быстро и её сладкие пары вмиг весь воздух заполонили. Что такого в ней особо? Почему её нельзя? Почему всегда, везде и под запретом? Почему отец любимый содержимое её так сладко пил, хотя день и ночь неустанно твердить не забывал, что это вредно для детей?

Но не родителям судить о том, когда их дети превращаются во взрослых, когда на плечи их младые ложатся взрослые проблемы, решения которых просто нет. Им не понять, что чувствует твоя душа, когда сердце обратилось разом в тысячи осколков, когда ты утешенья во всём ищешь неустанно… все запреты разом исчезают, когда родители твои всего лишь на ночь покидают дом любимый и родной.

Маринетт, не желая слушать слова квами, закрыла её в сумочке своей и приступила к трапезе блаженной, где успокоением служит чудо, но не то, что знаменуется коровкой божьей. Нет, совсем уж не оно — оно покрепче будет всяких кофе и погорячее жара доменной печи, оно будет нервы щекотать похлеще, чем марионетки Хищной Моли, чем акумы в жаркий знойный день и чем это проклятое признание, не возымевшее должного ответа.

Стаканчик первый, и всё плывёт перед глазами, весь мир в её груди воспламениться вдруг решил, её разум пьяно помутился, но в ту же самую секунду прояснился. Алкоголь детям не игрушка, понять давно она должна была из уроков любимого отца сию истину простую, но сейчас… каков здесь смысл? К чему уроки все те были? Они ни к чему не привели, они лишь только погубили, ещё пуще совратили пятнадцатилетнее юное дитя — клеймо запрета убеждать умеет лучше, чем разрешение то, что годами можно только жать и ждать, а в конце безвозвратно понимать, что чем дольше ждёшь, тем меньше хочется тебе.

Второй стаканчик, жар нахлынул с новой силой, но уже не так он жжёт, как в первый раз. Мозг туманом весь покрылся, хочется лишь одного — кричать. Весь мир — предатель! Все вокруг — подлые лжецы, искусители, обманщики! Они все предали её любовь позору, осмеяли там, на месте, когда те самые слова любви из уст её потоком нежным как горный ручеёк текли! Прекрасный принц сидел и молча слушал, перебивать он даже не посмел, но лучше бы он это сделал — меньше боли было бы тогда пришлось глушить невинным алкоголем в сорок градусов эквивалентом.

Стаканчик третий и весь мир становится ничем. Тогда он был, а теперь его уж нет — весь здравый разум утонул в тех дебрях, куда завёл его коньяк родом из Шаранты. Адриан… он предал все те чувства, что ты внутри себя хранила больше года? Ну и пусть! Кому нужен этот богатенький мальчик, глупенький болванчик, бегающий как собачонка по прихоти своего отца на задних лапках? Маринетт, чья голова вдруг стала тяжелее гири, а тело уподобилось мягкой медицинской вате, решила всё послать на свете:

— К чёрту! — и залпом осушила ещё один стаканчик.

Всё существо вдруг уплыть решило в бескрайние моря, но, зацепив за крюк йо-йо, пребывая немного под шафе, Леди корабль тянет с беглецом к пристани обратно. Ему бежать она не разрешила, ибо только он достоин сей высокой чести — слушать ЛедиБаг тогда, когда душа её разбита вдребезги. Когда сердце великой героини стало биться чаще, чем обычно от того, что её любовь любимый сердцу человек категорически отверг. Маринетт уже не больно, просто стало невообразимо грустно от того, что ложною надеждой упивалась больше года, а итог все на свете уничтожил. Любовь обратилась в порошок, надежды все, как страусы, голову попрятали в песок, а все слова те, что призваны были Альей ободрить, лишь ещё сильнее петлю невидимую на шее сжали.

О чём любовь? Зачем она, когда козлы, как те, что вроде Адриана, не оставляют от тебя и крошки на съедение голубям? Они тобой играют день за днём, они тебя когда-то предадут и ты можешь даже позабыть о споре со своей душой, ведь сама прекрасно знаешь, что слова свои сама же ты сомнению предать никак не сможешь — алкоголь лишил желанья лгать, он развязал тебе язык, он заставил тебя плакать, когда хочется кричать. Ты плачь, себя держать не думай даже, проклинай на свете всё и вся и даже того принца, нанёсшего удар ножом в твоё хрупкое сердечко.

И пятый раз коньяк ты ощутила в своей глотке. И пятый раз в твоей груди прошёлся жар, а ты уже едва ли можешь понимать, что желание забыть того козла расплылось в банальном желании напиться в хлам и рухнуть в пустоту. Кому вообще нужны все эти парни? Они только и умеют предавать! Умеют лгать! Умеют делать тебе больно! Они и о любви не знают ничего — все сплошь и рядом только притворяться и умеют, а как дело до настоящего доходит, так сразу все в кусты, позабыв о гордости своей! О чести! О рухнувшем на дно достоинстве своём же!

Шестой стаканчик, и весь мир тускнеть вдруг начал на глазах. Не прошло и полбутылки, а Маринетт уже пьяна, но об этом можно и не думать, об этом можно позабыть — алкоголь со временем исчезнет из её крови, следы сотрутся почти все, останется только заметно опустевшая бутылка коньяка родом из Шаранты. Плевать! И будь что будет! Пусть хоть до скончания времён все на свете будут помнить, что Леди-Катастрофа напилась! Пусть все будут помнить, что даже омут тихий на чертей может быть богат! Не важно… плевать, плевать на всё на свете с Эйфелевой башни…

И седьмой, последний раз. Помаши ты ручкой миру своему, ибо он уходит спать с тобою вместе, прямо тут и нигде больше, не желая откладывать такое на потом. Положи ты голову свою на холодный столик и пойми, что именно сейчас тебе, возможно, лучше, чем всем на свете людям сразу — они страдают все от боли, а тебе так хорошо, что даже кажется, что проблем и вовсе нет. Но есть одна проблема и имя ей Агрест, юный и богатый придурок по имени Адриан Агрест.

— Пфф… — и веки твои уже сомкнулись, голова с великим наслаждением пытается расположиться поудобней на столе. — Пошёл он к чёрту! Я видеть его больше не желаю…

И с последним словом Маринетт лишилась всяких чувств, предавшись сну и мирно засопев на кухне на столе, опрокинув одной рукою полупустую бутылку коньяка на пол, а второй — уронив стакан туда же, позволив ему стаей тысячей осколков разлететься везде и повсюду. Это не стекло разбилось — это разбилось сердце юной Дюпэн-Чэн…