О ковровых дорожках и запертых дверях (джен)

Поручение Темного Лорда на этот раз было нехитрым: тайно проникнуть в Министерство Магии, собрать информацию, украсть кое-что ценное у тех, кто «деградировал настолько, что стоит на пути истинного прогресса». Да еще прикрыть следы проникновения чарами — чтобы не выдать тех, кто «ведёт благородную борьбу изнутри».

На первый взгляд, работа рутинная. Хороший лидер ради такой ерунды не послал бы своего лучшего мастера зелий бродить по богом забытым местам.

Но, разумеется, не всё так просто.

Северус ловит себя на дежавю. Пророчество.

Нет, не *то самое*: то год назад уничтожил Поттер, и совершенно правильно сделал. Это другое — про судьбу крестражей Темного Лорда.

Когда-то, еще во время первой войны, у Волдеморта был собственный провидец — безумец с буйным нравом и извращённым умом. Он был хуже Трелони: изрекал предсказания чаще, чем осмысленные фразы, но Темный Лорд по какой-то причине держал его при себе.

Лишь пару раз Волдеморт всерьёз прислушался к тем бредням. И именно одно из исторгнутых тогда пророчеств сегодня ищет Северус: что-то о клыках, мечах и смертельных заклятиях, из-за которых Волдеморт снова станет уязвимым.

Набор бессвязных, нелепых слов, но Северус примерно представляет, что они могут означать. Темный Лорд выразил желание услышать это предсказание вновь. Да вот беда: тот, кто его произнёс, вскоре после этого был арестован, а само пророчество обрело физическую оболочку в виде хрустального шара и окончательно обосновалось на дальней полке в недрах Министерства.

Северус осторожно устроил всё так, чтобы на эту «добровольную» миссию Темный Лорд отправил именно его — хотел лично убедиться, что этот шар не повредит планам Дамблдора.

И вот Северус крадётся по коридорам Министерства Магии, окутанный всеми известными ему заклинаниями невидимости.

Куда и как идти, ему рассказали те, кто искренне заинтересован в победе Волдеморта — таких людей сейчас хватает внутри любого учреждения.

И всё же истинная его цель сегодня — бороться против них. Скользя из тени в тень, Северус невольно усмехается: он уже привык выглядеть чудовищем, но не быть им.

Он чувствует сродство с этим местом: оба они — мрачные, пустые оболочки, наполненные причудливой смесью идей о спасении и о разрушении, и пока непонятно, которая из них возьмёт верх.

По узкому чёрному коридору с блестящими кирпичами Северус движется неслышно, как призрак. Его тёмная мантия сливается со стенами, лёгкими волнами колыхаясь за спиной. Если бы не бледная кожа, он бы окончательно растворился в этой тьме.

Дверь минует за дверью, а коридор всё тянется без конца, без смысла.

Трудно избавиться от чувства, что идешь на казнь. Впрочем, в последнее время это ощущение стало привычным спутником. Мелькает мысль: что будет, если пророчество все-таки попадет в руки Темного Лорда? Что, если тот сумеет верно понять его и использовать это знание в войне?..

Нет-нет, этот шар тоже надо уничтожить, возможно, стереть даже память о нём.

…А потом вернуться к Темному Лорду с пустыми руками.

И с надеждой, что тот примет нынешний провал за некомпетентность, а не измену. Да уж, для его смерти пока слишком рано — ведь дело ещё не окончено.

Наконец Северус заходит в нужное помещение. Перед ним ряды полок, уходящие вдаль. Но куда идти, он знает. И он идёт всё глубже и глубже в бесконечное хранилище. Шагает, пока предыдущие коридоры не начинают казаться короткими в сравнении с этим залом. Слои пыли всё гуще. Северус идёт дальше.

Вскоре он достигает дальней стены, и остальной зал тонет во тьме, усеянной мерцанием хрустальных шаров. Нужный шар ощущается обволакивающим дуновением магии. Повинуясь движению палочки, он мягко спускается к Северусу откуда-то с высокой полки.

Слова предсказания возвращаются спустя почти двадцать лет после того, как он услышал их впервые. Они по-прежнему безумны, но сквозь этот бред Северус способен вычленить слишком многое — куда больше, чем стоит знать Волдеморту.

Следующая мысль вызывает неимоверное отвращение, но Северус не в силах думать иначе: теперь худшее, что может сделать Волдеморт, — это передумать убивать Гарри Поттера. Если только он узнает, что разумнее всего было бы держать Поттера в живых…

Северус предпочитает даже не думать, как именно он будет ломать самоуверенного мальчишку.

Пока что Северус прячет шар в карман. Как только выберется из этого проклятого всеми богами места, он придумает, как уничтожить пророчество, не растеряв при этом остатки пользы для своей истинной миссии.

В нескольких ярдах от него что-то глухо звякает. Чувства мгновенно обостряются. Северус резко поворачивает голову, тщетно пытаясь расслышать и разглядеть источник звука. Тело замирает, готовое сорваться в действие. Первой холодной вспышкой приходит мысль: а что, если это кто-то из людей Лорда? Нельзя допустить, чтобы сегодняшний вечер окончился успешным выполнением приказа.

Северус бесшумно отступает в первую попавшуюся дверь. За ней следует просторное, почти пустое помещение. На стенах зеркальные панели, но отражают они плохо: по ним ползут пятна тусклого металла, словно серое вещество медленно пожирает зеркальную гладь изнутри. В остальном комната похожа на типичный архив: полки, уставленные книгами, в углу запертый Омут памяти, два длинных стола в центре. Даже с этими предметами помещение остаётся пустынным. Похоже, здесь пересматривают материалы из коллекции Министерства — работа для стажёров, которых посылают перепроверить данные для более важных сотрудников.

Особого впечатления комната не производит, но Северус благодарен за возможность спрятаться. По плану он должен быть один, но его бы не слишком удивило, если бы Темный Лорд прислал ему компанию — он любит сюрпризы.

Он торопливо оглядывается и убеждается, что в комнате никого нет, так что он замирает у двери, прислушиваясь. Сначала — тишина, но вскоре доносятся мягкие шаги, гулко отдающиеся в зале пророчеств. Северус сжимает в руке палочку. Мерлинова борода, лишь бы не пришлось по-настоящему драться.

С тех пор как Альбус Дамблдор погиб от его руки, боевые заклятия имеют для него иной вкус. С тех пор как Чарити Бёрбидж умоляла о помощи, его разум не выносит чужих криков боли. Северус чувствует их смерти на себе: они липнут к мантии, тянут вниз, давят на виски изнутри ледяными щупальцами.

Обе жертвы в каком-то смысле были необходимы ради всеобщего блага. Похоже, от этого сейчас и умирают все вокруг — эпидемия, честное слово. Сколько ведьм и волшебников торопятся умереть за «правое дело»… Северус и сам, пожалуй, не прочь дождаться своей очереди.

Шаги приближаются.

Сознание Северуса цепляется за образ Чарити Бёрбидж. Она, конечно, была до крайности перепугана… но было и что-то еще. Её мольбы отличались от тех воплей, что наполняют воздух в присутствии Темного Лорда. Обычно жертвы Волдеморта умоляют о смерти — всеми силами, всей душой, но в их голосе всегда слышно: они не верят, что просьба будет услышана. Это не настоящее прошение, а скорее инстинкт тела, которое всё ещё живо и хочет хоть что-то сделать.

Чарити вела себя иначе. Когда она просила Северуса о помощи, когда звала его другом, она верила в это.

Северус не сомневался: хотя бы на мгновение, но она действительно надеялась, что его появление означает спасение. Когда она хриплыми, до предела натянутыми голосовыми связками произносила его имя, это была не просто униженная мольба — все мольбы Волдеморт к тому моменту из неё уже вытянул. Но она верила, что они всё ещё друзья — несмотря ни на что, невзирая на всё, что Северус совершил.

Наверняка именно потому Волдеморт убил её так быстро: он тоже услышал разницу.

Северусу приходится силой вырвать мертвую женщину из мыслей, хотя мозг тут же подсовывает воспоминание: как она из-за стола в учительской подшучивала над ним, называя каким-то маггловским персонажем — кажется, котом Томом.

Он вспоминает, как она тогда игриво прищурилась, усмехнувшись. Близки они никогда особо не были — Северус никого не подпускал слишком близко, — но она понимала его. Каким-то образом она видела его насквозь, даже с расстояния, несмотря на все его привычные попытки отравить окружающих сарказмом и желчью.

И вот теперь Чарити Бёрбидж не выходит у него из головы. Изматывающей занозой впивается мысль о том, что он сам выбрал наблюдать за её смертью — как в шахматной партии, для сохранения позиции.

Он глушит неуместные воспоминания, но в памяти снова звучат её слова, прерванные на полуслове:

«Хотя, если подумать, от Джерри в тебе тоже что-то есть».

Он так и не узнал, что она имела в виду. Не стал выяснять, о ком вообще шла речь: был слишком занят, а теперь, когда она умерла, — слишком боялся узнать.

Где-то недалеко стихают шаги, и Северус замирает.

Он дышит медленно, ровно. Пытается выгнать из головы дрожащие всхлипы Чарити Бёрбидж, её кошек, мышей и кого там еще? — но они всё равно возвращаются. Он чувствует, как её руки колотят изнутри по его черепу, всё ещё пытаясь бороться за жизнь, пока её мёртвое тело висит над тем самым столом, за которым они с семьей Малфоев много раз обедали еще до войны.

А шагов по-прежнему не слышно…

И вдруг комната взрывается ослепляющим белым светом.

Северус молниеносно возводит щит. Несколько заклинаний отскакивают от него ещё до того, как нападающие обретают форму. Через мгновение он уже плотно окружён, но дотянуться до хотя бы одного врага ему, конечно, возможности не дают. Яркий свет затухает, и перед ним наконец предстают фигуры противников.

Он с трудом сдерживает облегчённый вздох, узнав Орден Феникса.

Со всех сторон сыпятся заклятья, и сквозь эту бурю он успевает насчитать шестерых. Лица и воспоминания мелькают одно за другим, пока он отчаянно отбивается. Северус умеет сражаться, но сейчас ему остается лишь защищаться. При таком количестве сильных противников и этого уже немало.

Между вспышками заклинаний ему удается различить их: Люпин, Грюм, Тонкс, Шеклболт. И супруги Уизли — рядом, плечом к плечу.

Северус видит, как их взгляды и поднятые палочки сосредоточены на нём. О, он хорошо знает этот взгляд: в нем намерение загнать в угол, причинить боль, убить. Каждый из них горит этим огнем.

В памяти всплывают слова погибшего наставника:

“После того, как ты это сделаешь, союзников у тебя не останется. Те, за кого ты будешь сражаться, будут видеть в тебе лишь врага. Вполне возможно, правды они не узнают никогда. Готов ли ты к этому, Северус?”

Разумеется, тогда он был готов. Или думал, что готов.

Планы Дамблдора претворяются в реальность медленно, но неизбежно.

Заклятия не прекращаются. Всё вокруг словно замедляется, и Северус видит в их лицах решимость: не слепую ярость, а осознанную волю уничтожить его.

Эта девчонка Тонкс смотрит на него полыхающими глазами, сжимая палочку до побелевших костяшек. Он помнит, как был ее учителем. Даже сейчас она всё ещё выглядит слишком молодой. Всегда в движении, такая громкая, дерзкая, гордая. Теперь перед ним воин. Он читает ненависть на ее лице, намерение победить его, чего бы это ни стоило.

Он видел этот взгляд и раньше: когда отчитывал её, студентку, на уроках; когда в Ордене отпускал ехидные замечания в адрес её ныне покойного родственничка; когда перед воротами Хогвартса язвил, как ослабел и облез её новый волчий патронус.

Что ж. Тот её патронус и в самом деле был исключительно раздражающим.

А теперь она атакует Северуса с искренней, выстраданной ненавистью.

Так и должно быть. Ненависть даёт силу и то чувство правоты, без которого невозможно выжить в этой войне. Им всем нужно что-то, на что можно направить гнев.

Грюм медленнее, но куда сильнее. Северус видит в нём усталую, глубоко въевшуюся ненависть. Давнюю и невероятно тяжелую. Он словно чувствует десятки лет верности Дамблдору, высекающих удар за ударом.

Выражение лица Грюма читается безошибочно: он хочет убить Северуса на месте, быстро и хладнокровно. И всё же помимо злости в нём есть и грусть, и где-то глубоко — горе. Горе, за которое Северус несёт ответственность. Северус видит, что Грюм не просто хочет победить — для него это вопрос жизни и смерти. Северуса он воспринимает как прямую угрозу, как воплощение зловещих планов Волдеморта, слишком опасное, чтобы позволить ему существовать. Грюм — старый солдат и понимает, на что способен Северус Снейп.

Самый спокойный из них всех — Шеклболт. Его заклинания летят мощно, но выверенно, без спешки. Он подошел ближе других. Его намерения не так очевидны, как у остальных, но Северус все равно их видит. Они ведь с ним похожи, — внезапно приходит ему в голову. Оба склонны держать всё внутри, не выдавая наружу ни малейшей трещины. Только вот этот министерский чиновник не так холоден, как Северус: в нем все-таки есть крошечная искра надежды на лучшее будущее и веры в конец смертям, конец насилию. И сейчас именно Северус стоит у него на пути. Между заклинаниями рука Шеклболта крепче сжимает свиток пергамента.

Оба Уизли сражаются так, будто война уже пришла к ним в дом. На их лицах драконьим пламенем горит желание защитить семью, и ради этого Северус должен быть повержен, и если для этого нужно убить — что ж. Под их взглядами он чувствует себя мерзким слизняком. В волшебной палочке Молли словно сосредоточилась вся боль от двух войн, и действует она с безжалостным расчетом. Уизли двигаются как единый организм, и когда их заклинания сливаются в один мощный поток, Северус наконец падает на колени.

Уже на земле он ловит одно из проклятий Грюма. Едва сдерживает крик — и получает новое, от его юной напарницы, вложившей в удар всю свою ярость. Мир сужается до тоннеля, в глазах темнеет. Грюм бьёт снова, и одновременно с ним Шеклболт. Северус все еще пытается отражать удары, но такой ожесточенной атаки он не ожидал и не был к ней готов.

Кроме того, если перестараться с защитными чарами, кто-то из них может пострадать. Невозможно сражаться со всеми сразу. Да он и не хочет. Перед их праведным гневом он чувствует себя каким-то насекомым. Просто грязью под их ботинками.

Они заслужили победу, это очевидно. Это правильно и справедливо. Он уже не считает, сколько раз был поражён заклятьями. Кажется, он слышит, как хрустальный шар трескается в кармане.

С грохотом открывается ближайшая дверь.

— Довольно! — раздаётся сильный, властный голос.

Макгонагалл. Минерва...

— Нужно выяснить, что ему известно.

Ее голос ничего не выражает, глаза пусты. Она говорит с натренированной, ровной интонацией, которую выработала за последние мрачные годы. Северус не выдерживает её взгляда. Его спина сгибается, голова склоняется — вроде бы от боли, но на деле от стыда.

— Ремус, подойди, и давай покончим с этим, — продолжает она.

С каким таким “с этим” они хотят поскорее покончить? Больше похоже, что с ним самим.

Северус, всё ещё судорожно хватая воздух, смотрит на Люпина. Тот выходит из-за спины Тонкс и приближается к нему. Плечи напряженные, лицо пепельно-серое, мрачное. Он выглядит измождённым, словно кожа как ткань вот-вот начнёт расползаться по швам. Горе и усталость читаются во всём его облике. Нет сомнений, что он по-прежнему скорбит о Блэке.

Ирония судьбы: кроме Крысы-Петтигрю, они с Северусом — последние оставшиеся в живых с тех времён. Хотя Петтигрю уже давно нельзя назвать человеком.

Времена Нюниуса и мародёров давно прошли, и сейчас Северус видит в глазах Люпина совсем иной тип ненависти.

В детстве Люпин в присутствии Северуса обычно выражал лишь усталость или раздражение. А когда три года назад они с Блэком вдвоем держали Питера Петтигрю на прицеле палочек, оба были безумными — безумными и восторженными одновременно.

Теперь же он выглядит как палач, которому предстоит очередная казнь. Он обречённо смотрит на Северуса сверху вниз, как на уже мёртвого человека, без торжества, без радости. Северус не может понять — почему? Люпин никогда его особо не любил, так почему тот не доволен возможностью поставить точку?

Люпин поднимает палочку, и знакомое чувство пронзает Северуса. Кровь стынет в жилах. Не может быть... Когда он успел научиться?.. Но ощущение не исчезает, и Северус усмехается про себя.

Легилименция. Мелькает мысль, не сам ли Дамблдор преподал волку пару уроков — может, это произошло ещё до того, как его отправили договариваться с другими оборотнями? Но эту мысль он отбрасывает: магия Люпина совсем не похожа на магию умершего директора. Нет того спокойного, но неотвратимого давления, что ломает разум изнутри. Нет, магия Люпина мягче и слабее.

— И это всё? — шепчет Северус. — Неудивительно, что твоя преподавательская карьера оказалась такой короткой.

Слова выходят ровно, с привычной ядовитой горечью.

Люпин сужает глаза и усиливает натиск. Хорошо.

Щиты Северуса непоколебимы. Магия Люпина скребётся по ним впустую, блуждая как бешеная собака вдоль овечьего загона. Время от времени давление усиливается, — в эти моменты Люпин морщит лоб, и его черты лица искажаются.

И вдруг всё внезапно прекращается, и щиты Северуса откликаются резкой вспышкой.

Похоже, Люпин просто не в состоянии удержать заклинание так долго, как его учителя. Он смотрит на Северуса, который остался безучастным к его атакам, и грудь его тяжело вздымается от усталости.

— Что-нибудь удалось вытащить? — хрипло спрашивает Грюм.

Люпин качает головой. Грюм издаёт невнятное рычание — то ли с пониманием, то ли наоборот с раздражением, — и тут же из его палочки вырывается оранжевый луч.

Северус вскрикивает, когда заклинание поражает его. Руки сами собой обхватывают грудь, мышцы сводит судорогой, тело пронзает сплошная боль. Грюм даже не пытается скрыть отвращения.

— Вот так, сынок. Попробуй теперь снова.

— Аластор… — начинает Люпин.

— Быстрее, пока он не успел приготовиться, — отвечает тот тем ровным, привычным тоном, в котором ясно слышится опыт: он и раньше применял такие методы. Никто из присутствующих не удивляется: это всё классика первой войны, неизменный аврорский арсенал.

Люпин подчиняется. Сила снова врывается в разум Северуса, и теперь давит увереннее — на волне боли, которую поддерживает Грюм. Но сами по себе усилия Люпина настоящих мучений не приносят. Легилименция вполне может быть болезненной, если заклинатель того пожелает, но чаще это просто неприятное ощущение — что-то чужое лезет туда, куда не должно. Похоже на пузырь в черепе.

Примерно так он сейчас и ощущает воздействие Люпина. Но что он ищет? Северус бросает на него взгляд. Лицо закрывают светлые пряди, глаза устремлены в самые глубины чужого разума. Чистая, расчетливая сосредоточенность. Северус старается подсмотреть, уловить, в чем его замысел, и сам, почти машинально, касается поверхностных мыслей противника. Он ожидает нащупать неприязнь — и действительно находит её.

Его тут же накрывают картинки их общих недавних воспоминаний: вот они в Хогвартсе, Люпин в потёртом пиджаке и с заплатками на мантии; Северус смотрит исподлобья с того самого мгновения, как тот переступил порог класса. Уроки, неизменно превращающиеся в словесные поединки, — каждый стремится выставить другого на посмешище. Северус видит, как Люпин покидает школу. Видит себя: неподвижного, каменного, непроницаемого. Тот уходит, не говоря ни слова. Оба молчат. Оба понимают: дети оказались под угрозой, а значит, он должен уйти.

Северус почти физически ощущает ненависть — взаимную и слишком утомительную, чтобы обращать на нее внимание.

— Legilimens! — резко произносит Люпин, обрушивая новый удар.

Северус чувствует предел силы соперника. Он может выдержать. Он в силах не допустить их внутрь, не дать им увидеть правду.

Сквозь затуманенное сознание он понимает, что заклинания больше не летят. Остальные подошли ближе и теперь смотрят, как Люпин пытается извлечь из него нужную информацию.

Хватка Шеклболта немного ослабевает, и свиток в его руках разворачивается. Краем глаза Северус различает несколько строк. Это ничто иное как свидетельство о смерти… с его собственным именем.

Возможно, его пробила бы дрожь, если бы тело не было сведено судорогой от законной пытки Грюма.

Так значит, их встреча не случайна. Единственный вопрос — откуда они знали, что он будет здесь. Очевидно, использовали положение Шеклболта, да и столь поздний час сыграл на руку. Как только они получат то, что им нужно для правого дела, быстро и тихо избавятся от него. А главное — всё будет абсолютно по закону.

Северус Снейп будет мёртв, а все бумажки по этому делу оформлены ещё прежде, чем люди Волдеморта в Министерстве заступят на смену и смогут задать вопросы. Северус, наверное, почувствовал бы отвращение к подобной эффективности плана, если бы сам не был убийцей.

В его голове снова падает с башни тело Дамблдора, медленно и безнадежно.

Вдруг Люпин отшатывается, как будто тоже это увидел. Северус отводит взгляд от свитка и усиливает щиты. Наконец-то. Вообще-то именно это он и должен бы сейчас делать — не пускать волка внутрь.

Минерва издаёт короткий, недовольный звук, и заклинание Грюма снова выворачивает мышцы.

Северус наконец поднимает глаза и встречает ее прямой взгляд.

Ее лицо неподвижно, глаза холодны, но в их глубине блестит дымчатая влага. Губы ее плотно сжаты, как будто в рот насильно положили непрошеную лимонную дольку.

Уже понимая, насколько это бесполезно и даже вредно в его положении, Северус всё же задаётся нелепым вопросом, что она о нем думает? Что чувствует, вспоминая годы, которые они вместе провели рядом с Дамблдором? Что она испытала, когда столкнулась с правдой: он убил этого человека?

Все их утренние разговоры за завтраком превратились в ничто. Обмен советами, совместные квиддичные матчи, изредка пропущенные в компании стаканчики огневиски оказались обманом. Годы того, что можно было бы назвать дружбой, — всё ложь.

Чарити Бёрбидж — и её нелепые зверушки, её захлёбывающиеся мольбы о спасении…

Люпин снова точно так же дёргается и отшатывается.

Северус стискивает зубы. Он готов. Он говорит это Альбусу Дамблдору из своих воспоминаний. Готов быть один против всех. Готов стать врагом для своих. Готов к подлинному одиночеству.

Молли Уизли переминается с ноги на ногу, наблюдая за затянувшейся сценой внесудебной казни. Её лицо напряжено, и каждый раз, когда Северус вздрагивает или тихо стонет от боли, она отворачивается. Артур обнимает её за плечи, но сам держит палочку наготове — на случай, если пленник вдруг попытается атаковать в ответ. Только теперь Северус осознаёт, что палочки в руке давно уже нет, а он даже не заметил, когда её забрали.

— Спокойно, дорогая… — шепчет Артур. — Скоро всё закончится. Подумай о детях.

— Просто не могу поверить… в нашем доме. В школе, где дети, — едва слышно отвечает Молли.

— Мы все были слепы, — говорит Шеклболт. — Тяжелая ошибка, но что поделать. Ведь Дамблдор доверял ему.

И что это, если не краткое резюме всей истории. Дамблдор заставил их всех доверять Северусу, заставил поверить в то, что он сам доверяет ему. А теперь все они ненавидят себя за это. От этой мысли Северусу становится по-настоящему дурно.

— Ремус? — зовёт Минерва. В голосе слышится твёрдость, почти раздражение.

— Я стараюсь, — сквозь зубы отвечает Люпин. — Он… он силён. Но слабеет.

Слабеет?.. Что ж, действительно.

Северус снова сосредотачивается, отгораживаясь от Люпина.

Не слушай. Не думай. Терпи.

Он даже не вполне уверен, что ему сейчас делать. Умирать пока нельзя — Поттеру слишком нужна его помощь. Но и сдаться им немыслимо — тогда всё рухнет. И смерть Дамблдора окажется напрасной.

Северус едва ощутимо касается маленького флакона у пояса.

Что если… Нет, не сейчас, это может пригодиться для Волдеморта.

— Что… что именно вы хотите знать? — выдавливает он, и слова прерываются болезненными спазмами. — Не проще ли будет спросить напрямую? — голос звучит ядовито.

Какой холодный и твердый пол под коленями… и Северус смотрит только на него, не поднимая глаз.

— Может, хотите узнать, почему я убил старого болвана?

Грюм рычит и обрушивает на него череду разнообразных проклятий. Почти все невербальные, по крайней мере, Северус может на слух разобрать только ругательства, сопровождающие этот яростный поток.

Северус принимает удары, оценивает силу — насколько серьёзно его готовы покалечить. Может быть, если достаточно вывести Грюма из себя, то остальные будут вынуждены оттащить его. И тогда появится шанс. Он лихорадочно просчитывает, как выбраться, не разрушив тщательно выстроенные планы Дамблдора.

— Грюм! — кричит кто-то, когда очередное заклятие валит Северуса лицом вниз. Кажется, это голос Тонкс.

И снова судорога сводит мышцы, так что на этот раз он даже не в силах перевернуться набок. Весьма унизительное положение, и он держится за то единственное, что осталось от его гордости, — решимость не орать от боли. С Темным Лордом иногда получается.

Люпин вновь подходит ближе, стараясь ни на секунду не упускать из вида дергающуюся на полу фигуру. Затем он опускается на колени и продолжает давить на его сознание.

— Хватит, Северус, — бросает он. — Всё кончено. Тёмный Лорд падёт, ты выбрал не ту сторону. Бороться… — он задыхается и делает тяжёлый вдох. — Бороться бесполезно. Я всё равно увижу то, что ищу.

Давление в голове усиливается, будто в треснувшем черепе что-то надувается, распирает изнутри.

— Сдавайся.

Северус блокирует натиск, щиты сдерживают Люпина, но вытолкнуть его полностью он не в силах. Он и сам этому удивлён, и мысленно ищет причину: это недостаток силы или желания?..

Он смотрит в глаза Люпину через их общий мост между двумя сознаниями и вдруг понимает, что просто не хочет с ним бороться. Люпин не вызывает такого страха, как Волдеморт, и такого желания подтвердить свою значимость, как Дамблдор. Он смотрит на своего нынешнего противника и видит мальчишку, с которым они вместе росли. Всего лишь мелкий хулиган, если это слово вообще к нему применимо. Люпин никогда не испытывал к нему такого же нездорового интереса, как его компашка. В общем, не более чем подлипала для настоящих врагов.

— Сдавайся, Северус, — вновь и вновь повторяет Люпин, и внутри головы словно что-то хрустит. — Я же вижу, ты слабеешь. Я видел. — А дальше Люпин произносит сквозь стиснутые зубы: — Ты чувствуешь вину… из-за Чарити, да?

И остальные тут же реагируют на эти слова, на одно лишь предположение о его чувстве вины.

— Как… как ты смеешь! — кажется, это голос Молли. — Чарити… Эта женщина была святой!

И Северус понимает ее возмущение. Как смеет такой, как он, — грязный убийца, лжец, чудовище — осквернять её память собственным чувством вины? Он не имеет на это права.

— Тебе что, не понравилось смотреть, как она умирает? — глухо бросает Грюм, нависая над ним. — А я-то думал, ты и твои дружки как раз обожаете это дело.

— Оставь, Аластор, — перебивает Минерва, качая головой. — Никакой вины он не почувствует.

О, как мило, она даже мысль такую не допускает.

— Ещё бы, — отзывается Грюм. — Просто одно дело — убить, а другое — столкнуться с последствиями для тебя лично. А, Снейп? Чувствуешь ты вину за Дамблдора? Стыдно, что убил безоружного? Что взял и предал того, кто доверял тебе и рассчитывал на тебя, рассчитывал, что ты будешь защищать этот треклятый замок?

Люпин хмурится, слушая их перебранку. Глаза его чуть округляются, когда он смотрит на Северуса.

— Думаю, чувство вины было подлинным, — тихо говорит он Минерве. — Я видел… боль.

Губы Минервы кривятся ещё сильнее.

— Ремус, ты просто продолжай. Не сдавайся.

И Люпин продолжает.

Северус тонет в этой боли, она заполняет его изнутри и снаружи. Он все еще держит оборону, — благо, его щиты совершенны, и Люпину ни за что не прорваться. Северус слишком долго закалял их под натиском Волдеморта, чтобы теперь поддаться какому-то оборотню.

И всё же… он слабеет. Гораздо быстрее, чем сам ожидал от себя.

В глубине их незримой ментальной связи мелькают образы, и уже непонятно, чьи они. Северус чувствует, насколько неприятно сейчас Люпину, насколько отвратительно ему этим заниматься. Он видит, как сжимает руку Поттера, когда Блэк падает за Завесу. Видит себя — тощего неуклюжего подростка, которого прижимают к земле и закидывают заклятьями. Видит почти полную луну и плачет по нерожденному ребёнку. Чувствует страх, когда ему сообщают о смерти Дамблдора. Растерянность, неверие и ярче всего — гнев, — когда узнаёт, кто убийца.

Затем — вспышка света, неестественная, синевато-зелёная. Его друг и наставник падает спиной вниз, серые крылья мантии медленно колышутся в воздухе, словно под водой. Сверху на эту трагическую, неправильную, но неизбежную сцену равнодушно взирает луна. А изнутри пронизывает ледяное сожаление.

И словно какие-то связи, державшие душу, рвутся. Он чувствует свободу, и одновременно пустоту. Он знает, что должен сделать: не реагировать, позволить им разрушить то, до чего они смогут дотянуться. Главное — уберечь Драко, убедить Волдеморта не трогать его.

Люпин дёргается, на мгновение отшатывается, — и тут же вонзается глубже.

Северус усиливает окклюменцию. Дышать удаётся с трудом, он хрипит, тело умоляет о передышке, мозг раздирает на части — он в пасти у своих… врагов.

Плотно зажмуривая глаза и одним порывом выкидывая их всех из своей головы, он внезапно понимает, что больше не выдержит.

Он столько лет готовился. Да, он идеален для этой задачи, для этой войны. Он готов противостоять Волдеморту. Готов исполнить волю Дамблдора. Он хоть всю жизнь готов изображать чудовище, — о, это его звездная роль, и ничего другого он по большому счету и не умеет.

Но вот на это — на это он оказывается не готов.

Он чувствует, как сбивается дыхание Минервы. Она сдерживает рвущиеся слёзы, ей тяжело видеть, что с ним стало, — но она не уйдет, потому что здесь ее долг.

Он чувствует Люпина в своей голове — ближе, чем можно вообразить. Он понимает, что Люпин видит его так же ясно. Он чувствует ярость Ордена и их боль от предательства.

Он не в силах быть им врагом. Сейчас, когда они так близко, это особенно невыносимо. Надо бежать, немедленно.

Будто почувствовав его отчаянный порыв, Грюм швыряет новое заклятие. Северус падает, выгибаясь, хрустит позвоночник.

— Нет, подожди! — кричит Люпин.

Он поднимает дрожащую руку, останавливая Грюма.

— Ремус, милый, что случилось? — зовёт Тонкс.

— Просто… подождите все. Я… кажется, я понял, — выдыхает Люпин.

Все озадаченно замирают. Даже сам Люпин кажется сбитым с толку чуть ли не больше остальных.

— Ремус, что ты видишь? — холодно и резко спрашивает Минерва.

— Только обрывки… Не знаю толком, — отвечает он неуверенно. — Я что-то увидел, но не до конца разобрался, что именно.

— Ты прорвался? — хрипит Грюм, всё ещё держа палочку наготове. Малейшая опасность — и он вмешается тем способом, к которому привык.

— Нет, я… он сильнее меня, но… — Люпин не договаривает.

— Продолжай, — ровным, мёртвым голосом говорит Минерва. — Легилименция может сработать по-разному. Нам в любом случае придётся всё выяснить.

Но вскоре и она опускается на колени рядом, складки её мантии рассыпаются по полу.

— Довольно, Северус. Хватит, — произносит она, и в её голосе звучит сталь, холоднее, чем когда она отчитывала нерадивых учеников на уроках. — Северус, ты ведь все равно сдашься. Советую перестать прятаться, и мы наконец покончим со всей той неразберихой, которую ты устроил.

Северус с трудом открывает глаза. Его чёрный взгляд встречает её слова — и в груди поднимается странная смесь надежды и обречённости. Если бы всё было так просто.

— …Не могу, — вырывается прежде, чем он успевает прикусить язык. Он тут же смыкает губы.

— Нет, сможешь, — произносит Люпин.

Давление в голове опять усиливается, проникает глубже. Северус чувствует, как теряет контроль, как сознание ускользает, и почти не пытается остановить натиск. Часть его стыдится этого — боится, что Люпин почувствует, насколько показным стало его сопротивление. Показным для самого себя, чтобы можно было потом сказать: “я же попытался”.

По всем правилам Люпин не должен был получить даже отголоска его мыслей, но вот поди ж ты —

Северус уже сам расстилает красную ковровую дорожку, уверяя себя, будто надежно запер засовы и даже забаррикадировал дверь.

— Я не могу. Я должен продолжать, — шепчет он, глядя в пол, чувствуя на себе осуждающие взгляды Минервы и Люпина. — Иначе… получится, что он умер напрасно. Что я убил его напрасно.

— Отпусти, Северус, — произносит Люпин. Его голос звучит отстраненно, словно не от мира сего. — Просто отпусти.

— Всё кончено, Северус, — вторит Минерва тем же холодным, безличным тоном.

Оба звучат, как судьи. Как боги, вершащие приговор.

— Нет…

— Всё кончено, Северус, — повторяет Минерва, и это «кончено» и в самом деле звучит мрачным финалом.

Северус поднимает на неё глаза. В её взгляде ненависть.

Он теряется под ее взором. Его сознание невольно подстраивается под их версию событий, и он словно припоминает их план насчет него: найти, сломать, убить. Хороший план. Зачем он сопротивлялся? Стоило просто уступить.

Магическое давление Люпина достигает высшей точки. Всё, что сейчас нужно — притвориться, будто это действительно конец. На мгновение он разрешает себе поверить, что за этим поражением не последует ничего особенно страшного, кроме его смерти.

Сначала медленно, потом резко и без остатка его ментальные щиты рушатся, и магия Люпина начинает хозяйничать в его голове.

Северус чувствует, как сперва нерешительные пальцы легко касаются его мыслей, а затем начинают рыться всё глубже. Для Люпина больше не остаётся преград. И он видит всё.

Под этим вторжением Северус обмякает, как тряпичная кукла. Его разум раскрывается, и его обнажённая душа предстаёт перед взглядами Ордена.

Он наконец сдаётся — своим «врагам», своим несведущим союзникам, — тем, кого вроде бы ненавидел всю жизнь.

Тем, кто, как он всегда знал, лучше, светлее, чище его.

И они все тоже это видят. Хоть Северус и не поднимает головы, он чувствует, как ослабевает напряжение в комнате.

Все замирают, глядя, как Люпин пробивается сквозь рухнувшие стены его защиты. Все ждут, что он расскажет. Какие тайны Темного Лорда теперь открыты. Что Снейп сделал, кого уже предал, кого только замыслил убить.

Они молятся, чтобы его конец помог завершить войну или хотя бы приблизить ее окончание.

Минерва без выражения смотрит, как Северус оседает. Потом она переводит взгляд на Люпина:

— У тебя получилось?

Люпин медленно кивает. На его лице гримаса, где смешались отвращение, неверие и боль.

— Что там? — голос Минервы чуть смягчается. — Что, Ремус? Что ты видишь?

Люпин не отвечает. Вместо этого его руки тянутся к плечам Северуса. Он приподнимает его, хотя тот продолжает держать голову опущенной и отказывается взглянуть на него. Он упорно смотрит в пол, пока руки Люпина не ложатся по обе стороны его лица — точно так же, как он сделал при той первой встрече с Блэком. И теперь Северусу ничего не остается, кроме как встретиться с ним взглядом.

Выражение бесконечного презрения на лице Люпина постепенно сменяется… пониманием, по мере того, как он осознаёт, насколько Северус устал и сломлен. Это мучительное, вынужденное понимание, но всё-таки понимание.

Настроение в комнате меняется, когда остальные наблюдают, как Люпин мягко обнимает их общего врага, убийцу, пожирателя смерти.

— Я всё же убил его, не забывай, — шипит Северус, не позволяя Люпину превратить своё вновь обретенное понимание во что-то похожее на жалость.

— Ремус, что происходит? — взгляд Минервы мечется между ними, лицо её стремительно бледнеет.

— Это моя работа, — произносит Северус, почти не открывая рта. — И единственное, что у меня получается. Единственный способ исправить хоть что-то. Так что оставь меня.

Люпин сглатывает, его горло подрагивает. Потом он медленно качает головой:

— Это нечестно, Северус. Ты не должен этого делать.

— Ремус? — доносится встревоженный голос Молли. — Ремус, что ты увидел?

Остальные тоже заговорили: они наперебой негромко просят объяснить. Все смотрят, как Северус снова оседает на пол, и в его позе не злость, не угроза, а нечто постыдное, почти кающееся. Не очень-то похоже на попавшегося пожирателя смерти.

— Он… на нашей стороне, — наконец произносит Люпин. — Он — один из нас. Он всё ещё один из нас. Альб… Дамблдор всё это устроил… всю эту игру. Северус действует против Волдеморта, даже сейчас, как и хотел Дамблдор. — Люпин мотает головой, слова словно рвутся из него. — И это далеко не худшее, что я только что понял… Гарри… чёрт возьми. Бедный Гарри…

Он закрывает лицо ладонями, медленно проводит по впалым щекам.

В комнате воцаряется тишина. Неверие смешивается с растерянностью, и Орден ошеломленно затихает.

Молчание нарушается коротким тяжелым выдохом Минервы. И тут Северус чувствует мягкое магическое прикосновение к самой границе его сломленной окклюменции. Кто-то осторожно, почти нежно, гладит его разум, как всадник, успокаивающий лошадь перед тем, как подойти ближе.

Он узнаёт эту дисциплинированную и собранную силу. Значит, она тоже училась. Его накрывает осознание: именно она первой освоила этот навык, а потом научила и Люпина.

Через её прикосновение он видит и её саму, её боль, её утрату. Он чувствует, как сильно она пострадала от его предательства. Сколько потеряла в ту ночь — больше, чем позволила себе признать. Тогда она потеряла саму способность доверять. И тогда сначала научилась легилименции — чтобы иметь возможность получить ответы, чтобы знать наверняка. А затем обучила Люпина, потому что сама не могла бы поступить так с другом.

Северус закрывает глаза и позволяет ей увидеть всё, до самого дна.

Его дрожащие пальцы нащупывают у пояса флакон, — просто убедиться, что тот на месте. Он точно понадобится. Ведь если Минерва узнает, она, конечно, попробует остановить его. Она не позволит ему продолжить путь искупления: вынудит уйти от Волдеморта, накормит сладкой ложью о том, что он уже заслужил прощение.

Именно поэтому Дамблдор предпочел не раскрывать ей правду и не учить ее ментальным наукам. Он знал: у этой львицы слишком высокие стандарты этики. А войны этикой не выигрывают.

В голове у Северуса поднимается мягкий туман — она видит, что стало с его разумом, когда-то безупречным инструментом.

Одно легкое касание — и его лихорадочные, хаотичные мысли растворяются в тихом ровном гуле от ее магии. Северус впервые за долгое время позволяет себе не думать. Он просто ждёт. Тепло Минервы окутывает его — настоящее тепло, не просто мысленный образ. Её ладони мягко ложатся ему на спину, успокаивая, смывая страх, хоть и ненадолго.

Она видит в нём то, чем он когда-то мог бы стать. Тем, кем уже никогда не станет.

Лишь одно он прячет и от нее, и от Люпина.

Снова и снова Минерва возвращается к ночи убийства Дамблдора. Её магия переживает его чувства: сплетение боли, отчаяния, необратимости, когда он первый и единственный раз в жизни произносит это заклятие.

Северус нарочно даёт ей зацепиться за это воспоминание, — грубо, совсем не похоже на него, — так он отвлекает ее, пока сам дрожащими пальцами перехватывает стеклянный флакон.

Их сознания видят одно и то же: как уходит жизнь из голубых глаз Дамблдора, как он в своей серебристой мантии падает во тьму на фоне яркого звездного неба. Минерва словно разделяет с ним это зрелище. Теперь он больше не один с этой картиной.

Он чувствует её желание обвинить — себя, его, кого угодно, лишь бы не того, кто принял решение умереть ради идеи. Часть её всё ещё шепчет: ты мог отказаться, мог что-то придумать. Но Северус знает — выбора у него не было. Он поклялся повиноваться, и Альбус отдал приказ.

— Это правда, — произносит Минерва, медленно отстраняясь.

Её легилименция осторожно отступает, как две ладони, не желающие отпустить тепло. Она знает, что оставляет ему место для самобичевания — и, кажется, считает, что он это заслужил.

— Северус не враг. Он с нами, не с Волдемортом, — говорит она и даже само это имя сплёвывает с презрением.

Её ладони блуждают между его лопаток, потом одну она поднимает к собственной щеке.

— Ох, глупец ты, Северус. Безумец и безумно храбрый человек.

— Нет, — хрипит Северус. Он знает: они почувствовали его страх.

Его едва сдерживаемый ужас, когда впервые ощутил по Метке возвращение Лорда. Его мимолётное желание отказаться, когда Дамблдор велел ему снова вернуться.

— Немного в этом храбрости, — голос его ломается. — Это не храбрость — исполнить приказ. Не храбрость — стоять и смотреть, как умирает Чарити. Это…

— Молчи, — резко обрывает Минерва. — Помолчи, Северус.

Она чувствует, что он близок к тому, чтобы произнести то, что не должен — то, что должен будет рассказать Гарри. Она не хочет этого знать. Не сейчас. Сама эта мысль невыносима, и она прячет ее поглубже.

— Вставай-ка, хватит мерзнуть на холодной земле, — говорит она мягче. — Ремус, помоги мне.

Она протягивает тонкие руки, чтобы помочь подняться. С их помощью Северус поднимается на колени, переводит дыхание.

— Прости нас, Северус, — тихо говорит Минерва. — За то, что мы сделали. За то, что чуть было не сделали… — Она обрывает себя и отворачивается.

— Что ж, если бы вы это сделали — были бы правы, — отзывается Северус глухо, почти отрешённо. — Я же предатель. Убийца. — Он отмахивается от её извинений. — Меня все равно рано или поздно прикончит мой лорд, я давно привык к этой мысли. — Он резко втягивает воздух, боль режет грудь. Голос срывается, становится тише. — Я был бы рад умереть от чьей угодно руки, только не от его. Вы бы хотя бы сделали это… чисто.

— Не говори так, мой дорогой, — тихо просит Минерва и еще раз кивает Люпину, чтобы тот помог Северусу подняться на ноги. — Мы сейчас все вместе вернемся в замок. Мадам Помфри приведёт тебя в порядок, потом ты отдохнешь, а потом мы всё обсудим, — она говорит торопливо, как будто боится, что он начнёт возражать.

И, конечно, он возражает.

— Ты же сама всё видела, Минерва. Я должен это сделать, — произносит Северус, наконец поднявшись, но едва удерживаясь на ногах.

Минерва качает головой.

— Это немыслимо — возвращаться к нему! Я не позволю! Есть черта, которую нельзя переступать. Одно дело — шпионить ради победы, но это… это уже совсем другое. — Она ставит точку лёгким кивком — решительным, как всегда, и Северус понимает: спорить бесполезно.

Он не тратит слова. Просто стряхивает с себя их руки — и встаёт прямо.

Воздух в комнате всё ещё густ от магии, вокруг пульсируют следы недавнего боя. Орден тоже это чувствует — напряжение, разрыв между долгом и виной. Они переглядываются.

Северус делает вид, что не слышит, как Молли шепчет Артуру:

— Что теперь? Я не могу поверить… Мы почти… Бедная Минерва…

Артур обнимает её за плечи.

— Разберёмся, Молли. Орден всё утрясёт. По крайней мере, — он вздыхает, — теперь мы знаем правду.

Грюм молчит. Его настоящий глаз опущен, а волшебный блуждает, как будто тоже не знает, на чём остановиться. Он медленно и осторожно переступает с ноги на ногу, пока остальные начинают выбираться из разнесённого заклинаниями помещения.

Тонкс взмахами палочки убирает следы разрушений, а остальные помогают Северусу выбраться в коридор. Шеклболт шепчется с Грюмом и Артуром, вполголоса обсуждая, что теперь делать. Северус не слушает. Притворяется, что не замечает, как Шеклболт держит его палочку. Разумеется, они считают, что он способен к побегу.

И, конечно, они правы.

Крохотный флакон незаметно перекатывается в ладони.

— Ты и вправду хочешь остановить меня, — бормочет он гриффиндорской львице. — Позвать обратно в Орден.

— Конечно, Северус, мы ждем тебя обратно. Ты больше не будешь заниматься… этим, — говорит она твёрдо.

Северус слабо улыбается — печально, устало. Хорошая мысль. Жаль, что это неправда.

— Северус? — тихо зовёт Люпин сбоку. — Я… Наверное, должен был сказать это, когда пришёл преподавать в Хогвартс, но… — Он запинается, поникнув под тяжестью своего старого в заплатках пальто. — Я… Что это у тебя, Северус? — вопрос вырывается неожиданно, перекрывая всё остальное, что он хотел сказать.

Северус разбивает флакон об пол. Воздух заполняет серебристо-синее облако — газ, переливающийся, текучий, почти живой. Сам он его не вдыхает, а вот остальные дышат полной грудью. Вспышка застала их врасплох.

Этот флакон — прощальный дар Дамблдора. Редчайшее зелье, созданное магией философского камня: старинный рецепт, невозможные ингредиенты.

«На случай, если тебя разоблачат», — сказал тогда Альбус.

Зелье давало шанс начать заново — исправить одно мгновение и сохранить миссию. Предполагалось, что использовать его придётся против пожирателей смерти. Но раз уж случилось так, что первыми правду узнал именно Орден…

Что ж, Северусу в любом случае нужно выполнить поручение, цена не имеет значения.

Они все тут же начинают кашлять, а кто-то громко ругается, пытаясь разобрать, что он только что сделал. Но пары зелья действуют быстрее, чем слова, и даже если бы Северус хотел объясниться, он бы не успел: через несколько секунд они стоят неподвижно, словно окаменевшие. В глазах — лёгкий туман.

Северус выпрямляется, чувствуя, как в кармане хрустят осколки разбитого пророчества.

Он делает вдох и начинает говорить безжизненным голосом:

— Прямо сейчас вы вернетесь на площадь… Нет, в дом Уизли, — поправляет он себя.

Допустим, и что дальше?

— И проведёте самое обычное, нормальное собрание Ордена. А после него вам захочется остаться и побыть вместе еще немного. Вы соберетесь в гостиной, спокойно и беззаботно. Ты, Молли, приготовишь ужин — не из обязанности, а с радостью. А ты, Артур, займёшься детьми. Все вы почувствуете, как тревога войны отступает.

Северус как наяву видит эту сцену в мельчайших деталях: тёплый свет кухни, смех, еда. Слышно, как хохочет Тонкс, как дети бегают по лестницам, кто-то спорит о квиддиче, кто-то — о новых заклинаниях. Всё как раньше, когда он так торопился побыстрее сбежать от этой компании к своему то ли вынужденному, то ли выбранному одиночеству.

— Вы будете считать, что одержали маленькую победу, — продолжает он мягко. — Что сорвали мои планы. Что пророчество уничтожено, и я не узнал его содержания. И… пока что-то не заставит вас вспомнить, вы не будете думать обо мне. Ни обо мне, ни о Дамблдоре. Ни сожалеть, ни скорбеть. Хотя бы сегодня. —

Он делает шаг назад. — Вот и всё. Можете идти.

Они начинают исчезать один за другим. Тонкс первой, затем Шеклболт, Грюм, Уизли, Минерва. Все — с пустыми, спокойными лицами.

И вот он один в тишине Министерства. Северус входит в кладовку для метёл и опускается на пол. Он неслышно оплакивает каждое решение, каждый выбор, что привёл его сюда. А потом он вытирает лицо рукавом, осторожно поднимается. И возвращается к Тёмному Лорду, готовя новые, изменённые воспоминания этой ночи для проверки. Он старается не думать о зелье, что только что использовал. Теперь второго шанса не будет. Отныне всё, что он делает, должно быть безупречно и не вызывать ни малейших сомнений.

* * *

В доме Уизли в ту ночь светло и шумно от детского смеха.

Гарри ненадолго забывает о нависшем над ним долге.

Люпин и Тонкс держатся за руки и улыбаются, а его ладонь нежно касается её живота.

Молли достаёт старую маггловскую кулинарную книгу матери и готовит без волшебства, радуясь простоте момента. Артур помогает, то и дело шутливо выгоняя детей прочь из кухни.

Минерва наполняет два бокала и обсуждает с Люпином Хогвартс, но на этот раз не защиту от нападения, а его гобелены и скульптуры. Шеклболт вспоминает старые юридические казусы, и они смеются до слёз. Тонкс показывает подросткам новые чары, а Грюм наконец учит Гарри заклинанию, которое всё последнее время откладывал.

Люпин рассказывает, как познакомился с Лили. И Гарри представляет, что родители где-то рядом, просто вышли на минуту.

Много позже, когда война закончится, этот вечер станет одним из немногих радостных воспоминаний, что уцелеют в их памяти. И никто так и не узнает, кто оставил им этот подарок.