Шесть букв (гет)

Гермиона любила цветы.

Было даже забавно, что две самых важных женщины в жизни Драко имели одну и ту же страсть.

Он никогда не замечал этого за Грейнджер в Хогвартсе. Но, признаться честно, тогда Драко замечал мало действительно важных вещей. Хотелось бы иметь возможность призывать в мысли милые моменты о юной, немного неуклюжей и возмутительно умной Гермионе. Но получалось вспоминать только раздражение.

Тогда его действительно раздражало в ней буквально все: непрочесанная львиная грива, высокий писклявый голос, вечно вздернутая в воздух рука, будто в другом положении она бы у нее отсохла, и наличие в этой никогда не затыкающейся голове ответов на, казалось, все вопросы мира. Как Драко радовался, когда хотя бы Снейп ставил эту выскочку на место! Будь они одного возраста, наверняка организовали бы кружок “Я ненавижу Грейнджер” и сливали бы свой яд на еженедельных собраниях, например, по средам. Или, скажем, по пятницам.

Нет, бесила она его не всегда, только на первых курсах. Потом в жизнь ворвались очаровательные молодые ведьмочки, мир заиграл новыми красками, и стало как-то не до главной зануды всея Гриффиндора. Возможно, он на мгновение изменил свое мнение о Гермионе на Святочном балу, когда она выплыла в своей парадной мантии небесно-голубого цвета на главную лестницу под руку с горой мышц, именуемой Виктором Крамом. Ее глаза сияли, а волосы, обычно выглядящие вороньим гнездом, были скручены на затылке в красивый блестящий узел. Да, Драко определенно залюбовался ей посреди всего этого пубертатного танцевального безумия. Но его вниманием очень скоро завладела Пэнси, твердо вознамерившаяся в ту ночь распрощаться со своей девственностью. Он с радостью помог ей в этом действительно важном вопросе, и к утру волшебный образ Гермионы был окончательно оттеснен на задворки сознания скачущей грудью Паркинсон. Подталкиваемое бушующими гормонами познание разнообразных граней секса, в целом, надолго заняло его мысли, руки и все остальные части тела.

Когда же его семью ядовитым смогом окутал Волдеморт со своими прихвостнями, он и вовсе забыл про существование кудрявой заучки. Как и про Пэнси с ее потрясающей во всех смыслах грудью. Дни превратились в мучительное существование, главной целью которого стало сохранение жизни себе и матери. Пожалуй, именно за Нарциссу Драко переживал больше всего. Ради нее он был готов сделать практически что угодно. И делал. Мир сузился до выполнения низменных приказов низменного существа, возомнившего себя высшим благом магического общества. Если бы не окклюменция, Драко наверняка сошел бы тогда с ума. И в случае победы лысого ублюдка это оказалось бы наилучшим исходом.

Грейнджер снова вторглась в мрачное настоящее с присущей ей отрицательной грацией в очередной злополучный день. Ее тонкое распластанное тело на полу родного дома стало одним из самых ярких впечатлений для Драко за всю Вторую магическую войну. Отголоски этого события до сих пор периодически преследовали его в кошмарах. Именно тогда он посмотрел на нее под каким-то другим, совершенно новым углом. Еще не как на девушку. Но уже как на… человека? В первый раз за почти восемнадцать лет жизни он заметил ее. Нет, не так. Увидел ее. И испытал какие-то сбивающие с ног эмоции. Драко неверящим взглядом смотрел, во что ему придется превратиться, если его сторона одержит победу. Страха подобных масштабов он не испытывал даже за свою мать. Если бы он знал тогда о Боге, то молился бы каждую свободную минуту о победе гребаного Поттера. А конкретно в ту секунду, когда крик Грейнджер рвал его душу и барабанные перепонки, отражаясь от стен проклятой гостиной, Драко жаждал только одного — чтобы она выжила. Выжила, сбежала и больше никогда не сталкивалась с ним и ему подобными.

Но жизнь — лучший драматург.

Как выяснилось позднее, за Избранного можно было и не молиться. Шрамоголовый засранец оказался невероятно удачливым. По всей видимости, в детстве он упал в чан с Феликс Фелицис, другого объяснения такому счастливому стечению обстоятельств Драко найти просто не мог. Орден не был подготовлен в должной степени, их действия были нелогичными и неслаженными, Волдеморт был сильнее — абсолютно все играло в его пользу… Но очкарик убил его. Просто превратил в горку пепла с помощью сраного Экспеллиармуса! Уму непостижимо. Драко бы не поверил, если бы не видел это собственными глазами. Но он видел. И все равно верилось с невероятнейшим трудом.

Собственными же глазами он наблюдал, как его жизнь после битвы за Хогвартс катилась в пропасть. Гнилую, смердящую пропасть Азкабана. Это было более чем закономерно. Чего еще ждать после добровольного по своей сути служения главному маньяку столетия? Драко даже не пытался спорить с судьбой — смирился. На себя было давно плевать, он вообще не надеялся выйти живым из этой передряги. Возможно, не так уж и глубоко в душе он давно жаждал смерти. Искренне жаль было только Нарциссу — она находилась в крошечном шаге от единовременной потери мужа и сына. Ее слезы разрушали ментальные стены Драко до основания, а от них, по ощущениям, и так уже мало что осталось. Но, очевидно, когда Поттер падал в “Жидкую удачу”, пара капель попала и на его многострадальное тело. Потому что в какой-то момент в зал суда на очередное заунывное заседание Визенгамота вошла она. Гермиона. И у Драко, кажется, весь воздух выкачали из легких. Ее представили как свидетеля защиты и пригласили к трибуне. Она долго и эмоционально вещала что-то, но он слышал лишь бешеный стук пульса в ушах, который складывался в три коротких слога.

Почему?

Драко пытался разглядеть ответ в пылающих карих глазах, в морщинке между сдвинутых бровей, в зубах, которые то и дело нервно прикусывали уголок нижней губы. Он раньше никогда не обращал внимания, что по всему ее лицу рассыпаны созвездия веснушек. Где-то на краю сознания возникло желание рассмотреть их поближе. Мысли табунами проносились в платиновой голове, едва ли успевая формулироваться до конца, а она все говорила и говорила. Пока спустя неизвестное количество времени это не закончилось также внезапно, как и началось. Драко казалось, что он просто долго моргал. Миг — и ее нет. А была ли она вообще?

Была.

На следующий день его выпустили, снизойдя до условного срока и ограничения на магию палочки. Как будто он по собственному желанию решился бы на использование Непростительных вроде Круциатуса. Слишком свежи в памяти были впечатления от этого заклинания как на себе, так и на других. Мать снова плакала, но уже от счастья, и, слава Салазару, от этого не нужно было отгораживаться окклюменцией. Он так устал. Охренительно сильно устал жить в состоянии постоянной боевой готовности. Хотелось ни о чем не думать, ни на что не оглядываться. Просто читать, есть, спать, смотреть, как Нарцисса возится в саду со своим бесконечным количеством зеленых подопечных. Хотелось, но не моглось. Внимание постоянно ускользало с книжных строчек куда-то в дебри ужасных воспоминаний, аппетит отсутствовал напрочь, а каждую ночь его посещала вереница кошмаров: стоило выпутаться из лап одного, как тут же он падал в цепкие объятия другого. Драко просто терпел. Он был натаскан на это с ранних лет, как никто другой. Ведь не могло подсознание издеваться над ним вечно? И правда, день за днем переполненная чаша будто становилась на каплю легче, и спустя месяцы он смог сделать относительно полноценный вдох. Сначала неловкий, но каждый последующий получался смелее предыдущего. А когда легкие расправились почти полностью, Драко вспомнил вопрос, важный до дрожи в истончившихся пальцах, но так и оставшийся без ответа.

Почему?

Бессонница взяла новый круг, уже по другой причине. Заевшей пластинкой в мозгу крутились только эти шесть букв. Незнание будто выедало его изнутри чайной ложечкой. Он был если не последним, то точно близким к концу очереди из людей, заслуживающих спасение. Прощение. Сам себя Драко не простил даже близко. Потребность узнать причины защиты от человека, чью пытку он наблюдал в паре футов от себя и ничего с этим не сделал, ощущалась жизненной необходимостью, переходящей практически в одержимость. Наверное, лучше бы он просто начал пить. Но вместо алкоголизма Драко решился на другое.

Идею выловить Гермиону где-нибудь в Магическом Лондоне он отмел сразу. Хоть о каждом шаге Золотой девочки и трубил беспрестанно “Ежедневный пророк”, вряд ли такое бесцеремонное вторжение выглядело бы уместно и расположило к беседе по душам. Значит, Драко напишет письмо. Сказать оказалось проще, чем сделать. Он потратил семь гребаных дней и бесконечное количество пергамента. Несколько чернильниц обрели свой конец на ближайшей стене, а один фамильный филин, вероятнее всего, получил неизлечимую ментальную травму после того, как Драко истошным криком заставил вернуть еще секунду назад казавшееся вполне приемлемым письмо. С Мерлин знает какой попытки и, естественно, с другой птицей заветный сверток все же отправился к Грейнджер. А ему оставалось только отмерять неспокойными шагами многочисленные коридоры Малфой Мэнора.

Ответ не пришел ни в этот день, ни на следующий. Как и через три дня, и через пять. Когда отчаяние достигло пика, и Драко уже решил, что Гермиона просто не хочет его видеть, что было логично и ожидаемо, в окно его спальни постучала неприметная сова. И сердце зашлось нездоровым ритмом: он был уверен, что желтоватая бумага скрывает в себе отказ. Возможно, если повезет, даже вежливый. Как бы он ни ждал ответ, открыть его сам так и не решился. Нервно покружив вокруг небольшого свертка в течение нескольких бесконечных часов, Драко трусливо призвал домовика и попросил его прочитать заветные строки. Салазар, если он не мог набраться храбрости для этого, как он вообще собирался с ней увидеться? Каково же было его удивление, когда Тинки своим тонким голоском озвучила письмо Грейнджер. Она не просто согласилась на встречу, она извинилась за долгий ответ по причине ее отсутствия в Англии. Драко вынужденно схватился за спинку ближайшего стула, чтобы удержаться на ногах, потому что поверить в подобный исход оказалось даже сложнее, чем в победу Поттера. В мыслях начался судорожный отсчет до дня Х. У него было всего лишь несколько суток, чтобы собрать себя в кулак и все-таки настроиться на разговор с Гермионой.

Что он вообще собирался ей сказать?

Конечно же, оставшегося времени ему не хватило. В целом, сколько бы часов, недель или месяцев ни было в запасе, их бы вряд ли было достаточно для моральной подготовки к вечеру, который почему-то ощущался переломным в жизни. Если бы Драко знал, что именно таким он и окажется, в принципе не покидал бы поместье, чтобы отправиться в то дурацкое магловское кафе. Как вообще можно было умудриться выбрать именно такоезаведение? И без того поводов для переживаний находилось достаточно, а дебютный выход за пределы магического Лондона, очевидно, просто еще один способ добить его, не иначе. В какой-то момент он решил, что этот квест так и останется в разряде непройденных, но все же смог разобраться в маршруте, больше напоминающем полосу препятствий. Его громкий облегченный выдох привлек к себе внимание практически каждого в небольшом светлом зале. Но он правда чувствовал, как неподъемная гора свалилась с его плеч. Пока колокольчик на входной двери не возвестил о прибытии нового гостя.

Гермиона вошла и озарила своей улыбкой унылость окружающего убранства. Она будто вовсе не переживала о приближающемся моменте встречи с бывшим врагом. На ней было летящее шифоновое платье цвета сирени, а серебряные зажимы удерживали непослушные передние пряди, открывая вид на молочную кожу в кофейную крапинку. Драко тут же вспомнил эмоции, накрывшие его где-то в прошлой жизни на Святочном балу. Она всегда была такой красивой? Не может быть, что он восемь лет регулярно смотрел на нее, но не видел. Тряхнув головой, чтобы сбросить внезапное наваждение, так неуместно возникшее в его истерзанном переживаниями уме, Драко отвел глаза. А когда снова направил взгляд на Гермиону, она уже смотрела на него в ответ, стоя посреди кафе. Карие радужки изучали его так внимательно, что лишние мысли вылетели без дополнительных усилий. Лицо не было злым или раздраженным, скорее настороженным. Она разглядывала его пристально, с присущей ей дотошностью, не обращая внимания на снующих мимо озадаченных чужой неподвижностью людей. Драко почувствовал себя выпускным проектом по арифмантике и заерзал на месте. Все было бы значительно проще, если бы Гермиона просто наорала на него, плеснула водой из стоящего рядом стакана или, в конце концов, снова сломала нос, как тогда на третьем курсе. Это было понятно, привычно, он знал, как с этим справляться. Но Грейнджер, с нескрываемым интересом сканирующая его на протяжении уже Салазар знает скольких минут — Волдеморт не был настолько пугающим.

Наконец она вышла из своего оцепенения и двинулась в его сторону, хотя Драко бы предпочел, чтобы этого не произошло никогда. Он абсолютно не помнил, какой она была на заседании Визенгамота, ее образ с того дня рисовался в воображении каким-то светящимся ангельским пятном. Зато он не мог забыть ее скрюченную от пыток фигуру, и вид очаровательно женственной Гермионы сейчас вызывал в голове отчаянный диссонанс. Оказавшись у стола, она произнесла вместо приветствия что-то вроде “Хреново выглядишь, Малфой”, из-за чего он на секунду завис, моргнул, а после громко рассмеялся, сам не ожидая от себя подобной реакции. Грейнджер наверняка решила, что он сумасшедший. Но, по всей видимости, ее душевное состояние тоже оставляло желать лучшего, потому что она с ответным смехом заняла место напротив, и вот они уже вдвоем привлекали внимание всего заведения к своим странным персонам. Отдышавшись, Драко смутился, ведь он не встал, чтобы поприветствовать ее, как положено, не отодвинул стул. Промямлив неловкие извинения, он сделал, пожалуй, самый искренний за прожитые годы комплимент, задним числом удивившись, кому его адресовал. Сначала разговор прерывался угловатыми паузами, но Гермиона быстро взяла себя и их встречу в свои руки. Она с шокирующей открытостью рассказывала максимально личные вещи: про родителей, которым она стерла память во время войны, про поездку к ним в Австралию и тяжелый восстановительный период, про неудачные отношения с Роном, про неожиданную беременность Джинни. Драко смотрел и слушал, слушал и смотрел, пока не понял — Гермиона это делает для него. Чтобы ему стало комфортнее. Чтобы он тоже смог озвучить все, что на душе, все, зачем он вообще захотел встретиться. И он спросил. Тихо и несмело, но озвучил гребаное терзавшее его столько ночей “почему”. Ответ оказался до смешного прост: “Ты не злодей, Драко”. Это непривычное “Драко” звенело в ушах, даже когда он покинул кафе.

После этого они не виделись год или около того. Драко наконец прислушался к Нарциссе и дошел до Целителя разума, вследствие чего начал лучше спать, лучше есть, просто начал жить. Он вспомнил, что любил Зельеварение, и обустроил небольшую лабораторию недалеко от своей спальни. В какой-то момент увлечение переросло в нечто большее, а вместе с этим увеличился и размер занимаемого котлами помещения. Когда склянки заполнили все пространство вокруг и несколько кладовых, а все друзья и знакомые перестали брать очередные приготовленные порции, Драко, опять же с подачи матери, открыл свой магазин в Косом переулке. Это оказалось не так просто: сдавать помещение бывшему Пожирателю Смерти мало кто горел желанием. Но даже принципиальные люди продавались, просто дороже, чем остальные. Нарцисса настаивала на масштабном открытии, но он наотрез отказался. Излишнее внимание и толпа чужих людей — последнее, с чем Драко желал сталкиваться. Лавка зелий начала свою работу тихо, практически без шумихи. Ни название, ни сотрудники не имели отношения к Малфоям, мало кто вообще подозревал о связи нового бизнеса со скандальной чистокровной фамилией. И это было к лучшему. Магазин быстро набрал популярность за счет исключительного качества товаров и отсутствия предвзятого отношения, а все заработанные средства шли на благотворительность: едва ли его семья нуждалась в дополнительном источнике дохода. Мать и без того финансировала многие фонды, но для своего дела Драко выбрал один конкретный — организацию, не так давно открытую Грейнджер, которая помогала пострадавшим после войны. Другие варианты он даже не рассматривал по неозвученным самому себе причинам. Пожертвования перечислялись анонимно, и все шло гладко, пока в связи с ролью основного спонсора Гермиона не отправила ему приглашение на какое-то грандиозное торжество. Естественно, Драко проигнорировал послание. А следом пришло новое, и потом — еще одно. Четвертого письма не последовало — Гермиона явилась лично.

Каким-то известным только Салазару образом она застала его в магазине. Драко как раз просил сотрудника передать твердолобой ведьме, что его нет на месте, когда эта самая твердолобая ведьма с наглым видом распахнула дверь в кабинет. На ее лице читалось отчетливое “я так и знала, что это ты”, и Гермиона подтвердила данное предположение, театрально закатив глаза: “Малфой, только ты мог сварить бодроперцовое лучше меня”. Драко хмыкнул и пригласил ее присесть, в этот раз не забыв отодвинуть кресло. Она звонко пропела, что он стал гораздо лучше выглядеть, на что Драко ответил, что она все также прекрасна. И это было ложью, потому что Гермиона стала еще красивее. Налет пережитого стресса окончательно сошел, уступив место какой-то нахальной уверенности, которая ей крайне шла. Нет, она не настаивала на его присутствии на банкете. Она пришла убедиться в своей правоте. Типичная Грейнджер. А вот на чем она настояла, так это на ужине в качестве благодарности за финансовую поддержку. За ее счет. Драко всеми силами скрыл удивление, но не смог скрыть от себя до отвратительности щенячий восторг от возможности провести с ней время. Погрузившись с головой в бизнес, он даже не дал своему мозгу подумать о том, насколько прошлая их встреча ему понравилась. Что ему понравилась она. Драко согласился, но только если ужин будет оплачен им. Гермиона не стала спорить вслух, хотя хитрый прищур ее глаз отчетливо дал понять — за право достать кошелек еще предстоит побороться.

Драко нервничал. Снова. Пусть не так сокрушительно, как в прошлый раз, но все же ощутимо. Она опять смутила его выбором заведения. Нет, оно не было магловским. Гермиона забронировала столик в невероятно популярном ресторане недалеко от Гринготтса. Он не был уверен, что их совместный выход в настолько востребованное место — хорошая идея, но ведьма не принимала возражений. По всей видимости, она всегда и во всем шла до конца. Драко нервно ерзал в ожидании и ловил на себе периодические косые взгляды, а как только к нему приблизилась Гермиона, взгляды превратились в неотрывно прямые. Кажется, весь зал устремил свое внимание на них, но ему резко стали безразличны любопытные окружающие. И без того привлекательная Грейнджер в вечернем платье, с укладкой и лаконичными украшениями моментально выбила из него дух. Она выглядела так, словно пришла на свидание. Драко сглотнул от этого слова в своих мыслях. У них не могло быть ни свиданий, ни тем более отношений. Он хоть и оправданный, но все же преступник, а она Героиня войны, относящаяся к нему, как к новому благотворительному проекту. Не давая себе забыть этот факт, он весь вечер усилием воли держал глаза исключительно на уровне ее лица, от внутреннего напряжения не замечая, как карие радужки наоборот регулярно проходились по его фигуре полным интереса взглядом.

С того момента Гермиона, казалось, взяла над ним шефство. Ее почему-то до чрезвычайности не устроил затворнический образ жизни Драко. Поэтому раз в месяц она вытягивала его куда-нибудь за пределы Мэнора и магазина. Зачастую они выбирались в магловский Лондон, и с огромным энтузиазмом Грейнджер погружалась в витиеватые дебри, объясняя различные аспекты немагического мира. В одну из таких вылазок они посетили Кенсингтонские сады, и именно тогда Драко понял, что Гермиона одержима цветами. Нет, она обо всем рассказывала с характерным ей жаром, но при виде разнообразных бутонов в ее глазах зажигался особый, ни на что не похожий блеск. Хотя, пожалуй, он был похож на блеск во взгляде Нарциссы, возникший в ответ на его просьбу собрать в оранжерее букет. Он не сказал для кого, а мать не стала спрашивать. Но невысказанное любопытство осязаемо повисло во влажном ароматном воздухе. Да, он отправил ей цветы. Но Драко вложил в этот жест не романтический смысл. Он выбрал желтые гвоздики в качестве символа благодарности и белые ирисы вместо “извини”, которое так и не решился озвучить. И Гермиона поняла. Он увидел это в карих радужках на следующей встрече.

Так они и жили: Драко молча восхищался ей, каждую пятницу отправляя цветы, а Грейнджер занималась его приобщением к социуму. По всей видимости, в этом деле у нее был намечен определенный план, и в один погожий день в очередном саду (он даже не подозревал, что их столько в Лондоне) она потребовала организовать знакомство с его друзьями. Драко сам виделся с ними до позорного редко, самыми постоянными людьми в его жизни стали мать и, как ни странно, Гермиона. Но она даже слышать не хотела никаких отговорок, поэтому в следующем цветущем парке они сидели уже в окружении Блейза, Тео и Пэнси. Он не знал, от чего ему больше неловко: от такого странного сочетания людей или от того, что девушка, с которой он когда-то спал, сидит рядом с девушкой, с которой он страшно хотел переспать теперь. По иронии судьбы он не мог этого сделать ни с одной из них: Паркинсон последние несколько лет была счастлива с Ноттом, а Грейнджер… ну она была Грейнджер. Он не мог заниматься с ней сексом, его максимум — наслаждаться ее абсолютно незаслуженно подаренной дружбой.

Пределы своей неловкости Драко выяснил достаточно скоро, когда план Гермионы дошел до его внедрения в компанию гриффиндорцев. Он давно привык не спорить с ней как минимум ввиду бесполезности сего действа, но в данном случае возражал долго и рьяно. Конечно же, он проиграл. И сидел в результате в “Дырявом котле” в окружении львиного прайда с кислой миной и таким же кислым пивом в бокале. Регулярные тычки острого локтя Грейнджер возвращали его с недовольных небес на пропахшую алкоголем землю, и он растягивал губы в не особо искренней улыбке, кивая и поддакивая в нужных местах разговора. В конце концов, они все здесь страдали: выражения лиц Гарри, Рона и Джинни отчетливо отражали, скольких усилий им стоило не проклясть его этим вечером. Драко тоже мог проявить терпение и хотя бы постараться быть милым. Ради Гермионы.

Нетрудно догадаться, что и на этом она не остановилась, Гермиона вообще не умела тормозить. Идею объединить две компании Драко воспринял со стоическим спокойствием. Если они вдруг поубивают друг друга, это будет не на его совести. Грейнджер решила собрать всех у себя и, честно говоря, перспектива оказаться в ее квартире будоражила больше, чем непосредственный контакт бывших вроде как врагов. Жилье настолько отражало свою хозяйку, что ему казалось, будто он бывал здесь уже сотни раз. Каждый предмет кричал: “Я принадлежу Гермионе”. Конечно же, почти каждый предмет был либо книгой, либо цветком. Драко обнаружил многие из подаренных им букетов под чарами стазиса, а следом напоролся на подозрительные взгляды своих и ее друзей, когда они узнали об их еженедельной традиции. Напряжение в начале вечера можно было резать ножом, и хорошо, что все острые предметы были предусмотрительно спрятаны подальше. Спустя n-ное количество горячительных напитков настроение посиделки наконец изменилось на более благосклонное, а сильно после полуночи весьма пьяный Драко созерцал, как плачущая по неведомой причине Джинни обнимала плачущую по еще более неведомой причине Пэнси, пока Рон заплетающимся языком говорил ему что-то похожее на: “Ты все еще Хорек, но мы, так и быть, одобряем”. О чем он толковал, замутненное сознание не успело попытаться выяснить, потому что Уизли в экстренном порядке уковылял на нетвердых ногах в сторону уборной.

Они стали достаточно часто собираться ввосьмером, нередко привлекая к себе внимание окружающих. Недоумение от их дружбы вылилось в несколько едких статей в “Ежедневном пророке”, но никому из них не было до этого дела. Драко все чаще ловил себя на мысли, что они наконец действительно пережили и отпустили войну, и он чувствовал себя почти счастливым. О пресловутом “почти” предпочитал не задумываться, дабы не разрушить установившийся в его жизни мир. Он не рассчитывал даже на это, было бы эгоистично требовать большего, не заслуживая по сути и того, что имел. Когда солнце стало менее согревающим, редеющие на деревьях листья оповестили о приближающемся дне рождения Гермионы. Пэнси, зная о ее любви к цветам, предложила устроить вечеринку-сюрприз в оранжерее Малфой Мэнора, и Драко впервые за долгое время потерял почву под ногами. Почему-то никто не видел проблемы в том, что ее пытали в этом доме, все считали достаточными перестройку поместья и прошедшего с того страшного момента времени. “Она давно пережила это, Драко”. Почему тогда ему было так тревожно от мысли о ней в стенах своего дома?

Оказавшись в меньшинстве, он сдался, и Паркинсон вместе с Нарциссой взялись за подготовку к мини-торжеству, превращая и без того прекрасный закрытый сад в еще более сказочное место. Драко же ушел в себя, абстрагируясь от приближения злополучного дня, когда Гермиона снова пересечет порог Мэнора. Но, как и любое событие, которого он не желал, оно наступило быстрее, чем хотелось бы. Окруженная многочисленными цветами Гермиона не выглядела напуганной, наоборот, ее лицо отражало детский восторг от количества растений, бесчисленных парящих вокруг свечей и изящно сервированного стола. Драко разве что вскинул платиновую бровь, когда Грейнджер буквально выпала из всеобщего веселья, с головой уйдя в разговор с его матерью. Он с легкостью бы поставил все их семейное богатство на то, что они говорят про цветы. Праздник давно был в разгаре, но пружина внутри него все никак не ослабевала. Драко был тихим и малообщительным, копаясь в себе и причинах своего напряжения, пока до него не дошло: это не Гермиона боялась поместья, это он боялся ее появления в фамильном доме. В груди все еще жили стыд и вина за все, что он сделал. И что не сделал. Драко знал, что ей удалось свести шрам — он видел гладкое предплечье, но чистая кожа не гарантировала отсутствие рубцов на душе. А он так боялся быть причиной внутренних ран. Ее внутренних ран. И тогда он сказал другие, не менее важные для них шесть букв.

Извини.

Драко не будет утверждать, но ему почудилось, будто глаза Гермионы после этого засияли даже ярче, чем от самого большого сада в мире.

В одно пятничное октябрьское утро, порадовавшее отсутствием типичного для их местности дождя, он, как и много недель до этого, ходил между клумбами, срезая свежие бутоны. Этот ритуал стал привычным, и Драко, не питавший до этого особой любви к цветущим растениям, находил в нем особое медитативное успокоение. Но Нарцисса, очевидно, решила внести разнообразие в этот день, проявив свою слизеринскую натуру во всей красе. Она предложила ему наконец отправить Гермионе букет редких бордовых пионов, если, конечно, Драко мог похвастаться знакомством с таким понятием, как решительность. Это было тонко и бесчестно даже для настоящей змеи, и он, отослав с совой привычные гвоздики с ирисами, решил какое-то время не разговаривать с матерью, потому что слово “решительность” он все же знал. А затем через неделю Джинни заявила, что Грейнджер не придет на совместный вечер из-за свидания, и желудок Драко, сжавшись, упал куда-то вниз. Он не был ее достоин — буквально любой человек, которого она предпочтет ему, будет лучшим вариантом. По ней и так регулярно проходились журналисты за связь с выпускниками зеленого факультета, Гермиона заслуживала быть счастливой. Без него.

И ему действительно казалось, что она счастлива. Драко не знал с кем, он никогда не спрашивал и откровенно опасался однажды столкнуться с этой правдой, просто старался искренне радоваться за нее. По крайней мере, убеждал себя именно в этом. Гермиона периодически пропускала их встречи, они стали реже видеться вдвоем, при этом в ее глазах словно уменьшилось количество привычных задорных искорок. Хотя вероятнее всего мозг Драко просто дорисовывал несуществующее, игнорируя пугающую действительность. Разумом он правда желал ей счастья, но сердцем хотел, чтобы она была счастлива с ним. Как удачно, что мириться с несправедливостью мира стало привычным еще с детства.

Скорее всего, эта история так бы и закончилась, Нарцисса была права: решительность не была сильной стороной личности Драко. Зато была свойственна Пэнси, в особенности — очень пьяной Пэнси. Обозвав его трусливым мудаком, она зарядила ему подзатыльник такой силы, что утром взошло не только солнце, но и синяк на его аристократической черепушке. Паркинсон популярно, не стесняясь в выражениях, прочитала лекцию о том, где и с кем в итоге оказываются малодушные тюфяки вроде него, в красках рассказала, насколько он залил всех слюнями, которые уже Мерлин знает сколько времени пускал на Грейнджер. И подытожила свою тираду, сказав, что если он ничего не предпримет, а отдаст Гермиону какому-то другому мудаку (очевидно, они были представителями разных видов мудаков), Пэнси лично кастрирует его, чтобы славный род Малфоев больше не портил воздух и без того хренового мира. “Разбавь наконец вашу ссыкливую кровь хотя бы толикой храбрости”, — с благородным изяществом резюмировала она и удалилась в своей неприлично короткой юбке.

Драко не знал, что ошеломляло больше: то, что о его интересе к Гермионе знали, по всей видимости, все, или то, что Пэнси, будучи в стельку, так уверенно держалась на экстремально высоких шпильках. Он всегда был о ней более чем достойного мнения, но в подобные моменты испытывал невероятное уважение к своей бывшей девушке — Тео с ней определенно повезло. Ужас, пусть и притупленный алкоголем, он также ощущал и из-за необходимости открыть сердце Грейнджер, и из-за возможной мучительной смерти от рук подруги, если он все же этого не сделает. Дав себе ровно день на похмелье, Драко направился в оранжерею за бордовыми пионами, чтобы в первый раз доставить букет Гермионе лично. Он не думал, что скажет, не думал, как она отреагирует, просто набирал цветочную охапку, не замечая направленного в спину пронзительного голубого взгляда.

Каким-то магическим образом все самые страшные события его жизни были связаны с Гермионой. Но, чем больше они сближались, тем сильнее этот страх напоминал предвкушение. Драко плохо помнил, что сказал ей тогда и спрашивал ли он про загадочного другого мудака. Он помнил ее до невозможности искрящийся взгляд, направленный на багряные замысловатые бутоны, ее тонкие руки на его шее, пальцы с острыми ноготками в его волосах и мягкие губы на его губах. В момент их первого, сначала робкого, а потом сбивающего с ног своей страстью поцелуя, он поймал себя на мысли, что все годы шел именно к этому моменту. Витиевато, сложно, через боль, страдания и непреодолимые порой преграды, но шел. К ней. Будь он храбрее, напористее, честнее, он бы мог прийти раньше. Но он не был, а она все равно его приняла. Драко никогда не поймет и не узнает, чем это заслужил, но чувствовал, что ни за что ее не отпустит.

Ни в один момент жизни он еще не ощущал себя настолько на своем месте, даже в лаборатории среди котлов, склянок и клубов пара. Драко сдерживал свою ненасытную натуру, потому что иначе бы вообще не расставался с Гермионой. Однажды начав говорить ей правду, он не мог остановиться, однажды двинувшись к ней навстречу, он не мог перестать идти. Наверное, он выжил из ума. И, несомненно, не он один — им обоим нравилось плавиться в этом безумии. Как и предполагалось, их пара вызвала огромнейший резонанс, но весь негатив поглощался совместно созданным вакуумом. Зато друзья были рады долгожданному сближению, особенно Джинни и Пэнси, поспорившие с остальными на деньги. Гермиона на это заливисто рассмеялась и сказала, что они должны были предложить сделать ставку и ей. Если друзья были просто рады, то Нарцисса парила на седьмом небе от счастья. Драко не верил, что его мать может так безмерно поддерживать связь с маглорожденной, но, кажется, та едва сдерживалась, чтобы не начать организовывать свадьбу и детские комнаты за их спинами.

Гермиона была карьеристкой и не хотела торопиться как минимум с беременностью. Несмотря на это они достаточно быстро съехались, выбрав просторную квартиру недалеко от тех самых Кенсингтонских садов с террасой, которая ожидаемо быстро превратилась в цветник. Пятничная букетная традиция трансформировалась в полноценные свидания, и этот день стал самым обожаемым на неделе среди всех остальных. У Драко появилось так много любимых вещей: совместные завтраки на балконе, ворчание Гермионы о том, что он превосходит ее в зельях, стройные бедра, выглядывающие из-под огромной растянутой футболки, сморщенный над очередным научным талмудом веснушчатый нос, волшебная палочка, удерживающая непослушную копну на макушке. Когда-то давно, будучи молодым и глупым, он думал, как будет счастлив, сидя в огромном Мэноре на горе из галлеонов в обнимку с нелюбимой, но до одури чистокровной женой. Теперь же он был счастлив, сидя на диване в небольшой гостиной с книгой в руках, пока на его коленях лежала ведьма, невероятно раздражающая его в детстве просто фактом своего существования. Жизнь — лучший драматург. В момент этого осознания он почувствовал, что пришло время для самых важных шести букв в его жизни.

Любовь.

Драко было даже не важно, скажет ли она то же самое в ответ. Но Гермиона сказала, и он будет помнить этот день всегда.

Они слетали к ее родителям в Австралию, потому что мистер и миссис Грейнджер не захотели возвращаться в промозглую Англию, и там Драко сделал их дочери предложение. Сообщив в тот же вечер об этом Нарциссе, он с большим трудом убедил ее дождаться их возвращения, и только тогда приниматься за подготовку к событию века, по мнению его матери. А в Лондоне выяснилось, что согласилась она только для отвода глаз, и часть организационных моментов уже были решены. Слава Салазару, Гермиона не возмутилась коварному вторжению и лишь добродушно закатила глаза на своенравие будущей свекрови. Главное, что во всех цветочных вопросах они сходились безупречно. Задача Драко же заключалась только в том, чтобы вовремя кивать и водить свою невесту на пятничные рандеву — с этим он справлялся идеально. Свадьба была скромной по меркам Нарциссы и масштабной для молодоженов. Количество бутонов, букетов, соцветий и зелени превысило все допустимые пределы, а Гермиона сияла ярче солнца среди этого живого убранства. Он с трудом уговорил ее взять длительный отпуск, чтобы медовый месяц и правда длился положенные тридцать дней. Тридцать сказочных дней в туре по Европе с его уже женой в качестве самого скрупулезного гида — о большем Драко и мечтать не мог.

По возвращении они окунулись в привычную с одной стороны, но абсолютно новую с другой рутину. Ему нравилась семейная жизнь, нравилось называть Гермиону супругой и как она фыркала на это дурацкое слово, нравилось, как сияли пара колец на ее левой руке, нравилось забирать ее с работы под косые взгляды коллег и помогать разрабатывать новые стратегии развития благотворительного Фонда. Нет, их отношения не были идеальными: Грейнджер, точнее уже Малфой, была упертой неряхой, любящей спорить по поводу и без, а он был педантичным ворчуном, склонным обижаться по пустякам. Но после его вылизанного детства и того, к чему оно в итоге привело, совершенная картинка Драко больше не прельщала. Искусственной идиллией он пресытился сполна, теперь искренне наслаждаясь многогранностью совместных с Гермионой дней. И дни шли, сливаясь в месяцы, а месяцы — в годы. Они были насыщенными, но слишком быстротечными, сколько бы Драко ни оглядывался назад, всегда приходил к тому, что ему мало. Проведи все жизни мира рядом с ней, ему бы все равно не хватило, настолько сильно он был привязан к Гермионе. Возможно, кто-то назовет это одержимостью, для них же это было любовью, бесконечной в своем проявлении.

* * *

Как и всегда за последние годы, Драко шел по мощеной камнем улице на их еженедельное свидание. Он не пропустил ни одного, хоть со дня свадьбы минуло добрых шестнадцать лет, и в будущем каждая его пятница будет также посвящена Гермионе. Да, его сердце все еще стремилось к ней навстречу, ничего не могло изменить этот факт. Коснувшись ладонью металлической ограды, он зашел на усеянную сотней бутонов территорию и замер напротив мраморного монумента. Все вокруг давно убеждали его, но Драко никак не мог найти в себе силы сказать ей эти неподъемные шесть букв.

Прощай.

Темно-красные пионы заняли свое место рядом с еще не увядшим прошлым букетом.

Гермиона любила цветы.