Великая сила искусства (джен)

— Простите, инспектор, больше я ничего не видела, — миссис Аддерли с сокрушенным видом развела руками, словно подчеркивая глубину своей неосведомленности.

— Да-да-да, вы уже говорили, — не очень вежливо ответил раздосадованный Трой. Потом спохватился и все-таки выдавил: — Спасибо.

Его разочарование было так сильно, что он даже не обратил внимания на свое незаслуженное повышение до инспектора, которое в другое время очень сильно польстило бы его самолюбию.

Ну надо же быть такими невнимательными! Начало дня, никакого тумана и смога, довольно оживленная по деревенским меркам улица, — и вот посреди всей этой идиллии неизвестный злодей на мотоцикле вырывает у беспечной прохожей сумочку и скрывается. И никто ничего не видел! А если и видел, то толком не разглядел.

Подобное происходило и раньше, но в сумерках, а то и в темноте, и часто в довольно глухих местах, где и видеть-то происходящее некому, потому на этот конкретный случай сержант Трой возлагал большие надежды. Дерзкого налетчика, несомненно, нужно было поймать, но, кроме всего прочего, Трою еще хотелось произвести впечатление на своего нового начальника, старшего инспектора Барнаби.

— Все, свидетели закончились? — мрачно спросил Трой у констебля Фьюри.

— Еще один остался. Ноэл Оуэнс, художник, молодой, приезжий, живет в доме своей тети, все время рисует и подрабатывает частными уроками. Но он какой-то странный. Говорит мало, слова из него не вытащишь, сперва еще что-то бурчал, в основном да или нет, а потом вообще замолчал. Но когда я его спрашивал, видел ли он нападение, он очень уверенно кивал.

— О! И где он? — немедленно оживился Трой.

— Вот там, стоит, прислонившись к дубу, — показал Фьюри.

Трой решительно направился навстречу шансу, который давала ему судьба.

Свидетель был молодой, высокий, бледный, с разбросанными по плечам темными патлами. В глубинах памяти Троя шевельнулось какое-то древнее воспоминание, почему-то из уроков литературы, как такой типаж можно было назвать парой слов, и он с досадой отмахнулся от непрошеных мыслей.

— Здравствуйте, мистер Оуэнс. Я сержант Трой, полицейское управление Костона. Расскажите, пожалуйста, все, что вы видели.

Свидетель молча посмотрел на Троя, как на идиота, и перевел взгляд на пейзаж за его спиной. Трой решил сменить тактику допроса.

— Вы были здесь, когда произошло нападение?

Свидетель решительно кивнул, махнув рукой в сторону палисадника вокруг небольшого домика под соломенной крышей. У пышного розового куста стоял мольберт, на столике рядом кучно расположились тюбики, банки, тряпки, кисти.

— Итак, вы рисовали, а тем временем по улице шла мисс Грэм… — Трой сделал паузу и выразительно посмотрел на Оуэнса, ожидая, что тот хоть как-то продолжит сказанное. Ожидания были напрасными. Трой глубоко вдохнул и пошел на третью попытку.

— Итак, вы рисовали, и со своего места могли видеть улицу, — Трой дождался кивка Оуэнса и продолжил: — По улице шла женщина с сумочкой… — Кивок. — Она шла по вашей стороне улицы?.. По противоположной? — Кивок. — В каком направлении она шла? К почте или к магазину Робинса? Вы видели ее лицо? Да? То есть, она шла по направлению к почте? — Кивок.

Трой мысленно утер пот. У него было ощущение, что он пытается провести машину шириной шестьдесят семь дюймов по семидесятидюймовому проулку.

— А мотоциклист? Он ехал навстречу женщине? Нет? Появился из-за ее спины? — Кивок. — То есть, вы видели его так же, как и женщину? — Кивок. — Он был в шлеме? — Кивок. — Полностью закрытом? Нет? Шлем был частично открыт? — Кивок.

Трой сделал паузу перед самым важным вопросом.

— Вы хорошо разглядели этого мотоциклиста? — Кивок.

Наконец-то! Перед Троем забрезжил выход из семидесятидюймового проулка.

— Мистер Оуэнс, — проникновенно сказал Трой, — я просил бы вас поехать в полицейское управление Костона, чтобы помочь нам составить фоторобот преступника.

Оуэнс скривился, но кивнул.

* * *

Передав Оуэнса ответственным за составление фотороботов, Трой какое-то время сидел на стуле в блаженном ничегонеделании, а потом взялся за бумажную работу. Настроение у него было приподнятое, в своем воображении он уже удостоился скупой, но от того не менее приятной похвалы от инспектора Барнаби за поимку прежде неуловимого грабителя. И потому прозвучавшее у него над ухом:

— Трой, что за чудика ты к нам приволок? Уже час с ним бьемся, результата никакого. Иди, разбирайся с ним сам, — показалось ему громом среди ясного неба.

— Подожди, — Трой оторвался от бумаг и оторопело посмотрел на Джона Мура, специализировавшегося на составлении фотороботов, который и принес ему неприятные новости. — Что значит, нет результата? Он точно видел этого типа. Тот ехал в его сторону с открытым шлемом и как раз должен был немного сбросить скорость, чтобы вырвать сумочку.

— Видеть-то он, может, и видел, да толку от этого ноль, если он не хочет делиться этой информацией с миром, — ответил Мур с улыбкой, которая показалась Трою издевательской. Похвала от начальства уплывала у него на глазах.

— Вы что, заставили его давать словесный портрет?! — Трою стало плохо от одной мысли об этом. — Вы с ума сошли? У вас же есть этот ваш компьютер за кучу фунтов, шаблоны всяких носов, усов, подбородков! Посадите его рядом и показывайте, а он будет кивать, когда увидит похожие!

— Не учи нас работать! — сердито сказал Мур. — Я только и делал, что показывал ему эти самые усы, носы и подбородки!

— И ни один не подошел? — упавшим голосом спросил Трой. — Он что, все-таки его не разглядел?

— Может и разглядел, просто не хочет нам помогать, я же тебе говорил, — пожал плечами Мур. — Он даже толком и не смотрел на шаблоны, все ему было не то и не это. Индивидуальные особенности не учитываются, кругом одна криворукая штамповка. Части лица неестественные, кто их только рисовал, если собрать из них лицо, то получится какой-то кадавр. А, еще внутренний мир не находит отражения на портрете, каково, м?

— Подожди, — Трой с удивлением посмотрел на Мура. — С чего ты взял, что он так думает?

— Он сам сказал, громко и неоднократно.

— Сказал?! — потрясенно воскликнул Трой. — Он что, говорит?

— Еще как, — фыркнул Мур. — Критиковал, ругался, обзывался, мы его успокоить не смогли. В общем, твой выход, Трой, вправь ему мозги.

* * *

Когда Трой и Мур вернулись к кабинету Мура, фаза возбуждения у Оуэнса уже прошла, и он сидел на стуле в коридоре, скрестив руки на груди и мрачно поглядывая по сторонам.

Трою с невероятной силой захотелось отвесить Оуэнсу несколько затрещин, сопровождаемых грубыми ругательствами, но желание показать себя Барнаби с лучшей стороны перевесило. Поэтому Трой взял себя в руки, осторожно приблизился к свидетелю, сел на стул рядом и сказал самым проникновенным и ласковым голосом, на какой только был способен:

— Мистер Оуэнс, наша работа состоит в том, чтобы поймать злоумышленника. Сделать так, чтобы больше ни одна женщина не подверглась нападению и не отправилась в больницу, как мисс Грэм. Поверьте, что для этого обычно хватает и не абсолютного сходства, да и выражать внутренний мир преступника через такой портрет тоже излишне. Хотя мне очень жаль, что наши технические средства оказались не так совершенны, как вы думали.

Последняя фраза, видимо, переполнила чашу терпения Мура, о присутствии которого Трой совсем позабыл, и тот, громко фыркнув, решительно прошел мимо них к своей двери, распахнул ее и стремительно вошел внутрь.

— Сам и рисуй, раз такой умный, Леонардо чертов, — донеслось до них из глубин кабинета, а потом громкий стук захлопнувшейся двери поставил точку в конфликте.

Перед Троем словно засияло солнце. А ведь и правда, почему бы Оуэнсу самому не нарисовать этот портрет, раз уж он художник?

— Мистер Оуэнс, а если я привезу вам ваши кисти, краски и прочее, вы сможете нарисовать преступника? — Трой вопросительно посмотрел на свидетеля. Тот уверенно кивнул.

* * *

Как это часто бывает, сказать оказалось легче, чем сделать. Абсолютно не разбиравшийся в живописи Трой взял не те кисти, которые требовались Оуэнсу, поэтому пришлось ехать к нему домой повторно, на этот раз вместе с Оуэнсом, чтобы тот сам забрал все необходимое.

При возвращении в полицию выяснилось, что полицейское управление не предназначено для размещения в нем художественной мастерской. В большом зале, где бок о бок за соседними столами работали полицейские, было слишком людно и шумно, в комнатах для допросов не было окон, и, соответственно, естественного освещения, а о том, чтобы попроситься к Муру и его коллегам-экспертам, не было и речи.

Поступившее от привлеченного на помощь констебля Фьюри предложение отвезти Оуэнса обратно домой и «пусть там и малюет» было решительно отвергнуто. Трой не признался бы в этом даже самому себе, не говоря уж о Фьюри, но в полицейском управлении он, Трой, был на своей территории, знакомой и надежной, и это придавало ему уверенности в противостоянии с изменчивым миром искусства.

Наконец, выход был найден. Оуэнса и его принадлежности для живописи разместили в свободной камере на первом этаже старой части здания полицейского управления, где было тихо, спокойно и достаточно светло от большого, хоть и зарешеченного окна. Дверь запирать не стали, просто прикрыли.

Сам Трой решил больше не отвлекаться ни на какие отчеты и лично контролировать процесс творчества. Правда, контроль был неполным — в камеру его не пустили. При попытке заглянуть в нее спустя минут пятнадцать после начала рисования Трой услышал утробный угрожающий рык, и по двери, которую он вовремя успел прикрыть, прилетело чем-то тяжелым. Но зато у него прекрасно получилось отпугивать многочисленных констеблей, которым внезапно что-то понадобилось именно в этой части здания и именно в этом коридоре.

Через два с лишним часа томительного ожидания дверь камеры открылась, и в коридор вышел Оуэнс с большим листом бумаги в руках и крайне утомленным видом. Трой бросился к нему, довольно бесцеремонно ухватился за лист, почти вырвав его из рук его творца, и в недоумении уставился на чистую белую бумагу. Потом сообразил, что нужно перевернуть на другую сторону, уронил в процессе, поднял, перевернул дрожащими руками и опять ошарашенно уставился теперь уже на живописное полотно.

На счастье Оуэнса и, возможно, самого Троя, крайнее удивление сковало последнему язык, так что он просто молча смотрел на картину в оторопелом ступоре. Подошедший констебль Фьюри взглянул на рисунок, заглянул в лицо Трою, правильно оценил ситуацию, деликатно взял Оуэнса под локоть и повел его к выходу со словами:

— Большое спасибо, мистер Оуэнс, вы нам очень помогли. Констебль Хатченс сейчас соберет ваши принадлежности для рисования и отвезет вас домой на патрульной машине.

Фьюри и Хатченс собирали и выносили вещи Оуэнса, запирали камеру, но Трой едва ли замечал эту суету. Он все еще смотрел на рисунок. Оуэнсу нельзя было отказать в таланте — от картины исходило ощущение опасности, тревоги, ярко выраженной агрессии. Но того, ради чего все и затевалось, — лица преступника — было не разглядеть. Трой вообще затруднялся сказать, было ли там лицо и если да, то в каком именно месте оно находилось.

Изображение сплошь состояло из раскрашенных в сочные цвета геометрических фигур, похожих на цветные стеклышки в калейдоскопах или церковных витражах. Только, в отличие от калейдоскопов и витражей, эти фигурки в цельную осмысленную картину никак не складывались.

По краям рисунка геометрия была светлых оттенков, ближе к центру цвета становились ярче и насыщеннее. Самую середину листа по диагонали пересекал очень крупный, жирный черно-красный зигзаг, весь состоящий из мелких острых треугольников. Их острия были направлены на неширокую ломаную розовую линию, которая, тоже под наклоном, почти горизонтально, размещалась в правом нижнем углу листа. Впрочем, Трой не был уверен, был ли этот угол именно правым и нижним, потому что просто не понимал, где у этого листа верх, а где — низ.

Он больше вообще ничего не понимал.

Что доложить Барнаби? Трой почти весь день убил на Оуэнса, и в итоге все, что он мог показать шефу, — непонятный рисунок из геометрических фигур. Надежды на то, что Барнаби не узнает о художественных экспериментах в камере, не было никакой. Наверняка об этом знает и зубоскалит уже все управление. (Трой мимолетно подумал, что надо будет как-то привыкнуть к тому, что насмешки на тему живописи теперь надолго с ним, и, даже если он вдруг, паче чаяния, дорастет до главы полицейского управления графства, для подчиненных он будет шефом Леонардо Троем. Ну, или Гевином Микеланджело).

И как дальше вести расследование? Если даже при свете дня посреди деревни у них не нашлось нормального свидетеля, то чего ждать от следующего нападения, да и вообще — ждать следующего преступления для расследования предыдущих — это ли не слабость полиции? И не захочет ли после такого старший инспектор Барнаби взять себе в напарники другого сержанта?

— Трой? — инспектор Барнаби был определенно легок на помине. — Есть что-то новое по налетчику на мотоцикле?

Трой обреченно протянул начальству сложенный лист с рисунком.

Барнаби развернул лист и поднял его перед собой на уровень глаз.

— О, да мистер… Оуэнс, да? …действительно талантлив! Какая экспрессия, какая выразительность! И очень интересная цветовая гамма, — Барнаби с видом знатока одобрительно покачал головой. — А что это у нас здесь? Нужно увеличительное стекло!

Не выпуская рисунок из рук, он решительно вышел из коридора, стремительным шагом дошел до своего стола, положил лист, достал лупу и принялся внимательно, по миллиметру, изучать изображение. Потом распрямился с удовлетворенным видом.

— Что ж, сержант, неплохая работа!

Трой, бледной тенью следовавший за инспектором и сейчас с печальным видом стоявший рядом с его столом, воспрял духом и с надеждой в голосе поинтересовался:

— Но что вы там увидели, сэр? Неужели что-то ценное?

Барнаби снова взял в руки увеличительное стекло и задержал его над рисунком, прямо над жирным черно-красным зигзагом.

— Видишь, вот здесь, на одежде этого мотоциклиста, — Трой удивленно посмотрел на шефа, — знак, очень похожий на знак спортивного клуба «Чемпион», а вот здесь, — лупа переместилась левее и ниже, — напоминает наклейку, которую одно время вручали постоянным клиентам в пабе «Бык и корона». Итак, ищем пересечения в этих множествах.

* * *

Вечер этого дня и весь следующий пронеслись для Троя как одно мгновение. Он звонил, уточнял, спрашивал и переспрашивал, вычеркивал имена из списков, снова звонил, ездил сам, отправлял констеблей, вычеркивал, вычеркивал, вычеркивал. Было уже темно, когда Трой вышел на крыльцо управления, потянулся до хруста в костях и, задрав голову, посмотрел на небо. День был длинный, сложный, он чувствовал сильную усталость, но, вместе с тем, и глубокое удовлетворение. Преступника удалось довольно быстро вычислить (вот уж повезло, так повезло) и задержать, правда, не силами полиции Мидсамера, но тем не менее. Завтра его привезут из Оксфорда, где он умудрился подраться в пабе, в Костон, и они с инспектором его допросят.

— Позвольте, дайте пройти… — сзади кто-то постучал в спину Трою. Тот оглянулся и увидел выходящего из здания Джона Мура.

— А-а-а, это ты… — одновременно хором протянули они.

— Ну, и как идет расследование? — с невинным видом поинтересовался Мур. — Удалось продвинуться?

— Да, представь себе, подозреваемого задержали, скоро привезут, — мило улыбнулся в ответ Трой.

— И как вы на него вышли без портрета, опознали по внутреннему миру? — не выдержал Мур.

— Тот свидетель нарисовал портрет сам, он же художник, — пожал плечами Трой.

Мур захохотал.

— Да уж, Хатченс рассказал про квадратики и зигзаги.

— Это называется абстракционизм, — с достоинством ответил Трой. — И, если художник профессионал, то он передаст в рисунке всю правду жизни. А если полицейский профессионал, то он сможет эту правду увидеть. Учись, Мур. Тебе есть куда расти.

И, похлопав оторопевшего Мура по плечу, спустился с крыльца.