Ночь карачуна (джен)

Молоко

Тамошка выбралась из душистой охапки сена, быстро перебирая тонкими цепкими ручонками. Повела острым носиком, прижмурилась, чуя сладкий запах. Одёрнув куцее платьице, бесшумно подбежала к двери, выглянула в щёлку меж рассохшимися жердями.

Низкие ворота ушедшего по крышу в снег коровника были распахнуты, в сизовато-сером предрассветном мареве дрожало текущее вверх тепло. Стучали, толкались, переступая тонкими, голенастыми ногами телята. Пахло тёплым животным духом и сладким молоком.

Тамошка резво вскарабкалась по сучковатому столбу вверх, к пологам, плотно забитым сеном. Толкнула лбом в бок сопящую Хоргу. Старая кикимора сонно завозилась.

— Уходи, — пробормотала она в сено. — Морозно.

Тамошка фыркнула. Прыгнула сверху в сено, быстро пробежала, как мышка, к оконцу и выскользнула наружу.

Холодный ветер сразу же проник под колтун косматых волос, куснул бледные впалые щёчки. Но нежить встряхнулась, и, прячась в тени огромных сугробов, пробежала к избе, спряталась под крылечком — не идёт ли кто? — и быстро взметнулась по ступенькам к высокому порожку. Спряталась, прикинувшись комком грязного снега, упавшего с чьих-то валенок, и принялась ждать хозяйку с ведром, полным парного молока.

Ждать долго не пришлось, скоро крылечко скрипнуло под тяжестью шагов. Хозяйка не заметила Тамошку, вместе с людской тенью скользнувшую в дверь тёплой, тёмной избы.

Оказавшись внутри, нежить юркнула в угол, под лохматый веник. Огляделась. Окошки были забраны слюдой, в печи жарко трещал огонь. А на лавке... На лавке растянулся огромный чёрный кот. Сытый, любленный, шёрстка — волосок к волоску. Ой-ёй...

— Ой-ёй-ёй! — прошептала Тамошка. Тяжёлая, забранная серым войлоком дверь плотно захлопнулась: как же назад-то теперь? Вот и попила молочка...

Она съёжилась под веником.

Кот вдруг поднял голову, принюхался, подобрался. Жёлтые глаза сверкнули, немигающе вперившись в тот самый угол, где дрожала несчастная маленькая кикимора.

— Ой! — только и пискнула она, когда огромный тяжёлый зверь метнулся сверху... с грохотом обвалив что-то громоздкое.

— Ах ты, баламот! — визгливо закричала хозяйка. Топнула ногой, кот взлетел по занавеске на печь, обронив что-то ещё. На печи кто-то завозился, кто-то вскочил, недовольно ворча. Сверху на кикимору упало что-то маленькое, цепкое. Вне себя от страха, она прыгнула на дверь, повисла на войлоке, и о чудо! — пятка-воротина поддалась, совсем немного, но нежити хватило, чтобы опрометью выскочить во двор, петляя, добежать до сарая и скрыться в сене.

Спряталась. Отдышалась. Что-то мешало в волосах... Осторожно Тамошка потянула неведомую вещицу... И застыла, залюбовавшись.

— Что это? — прошептала она, широко раскрыв желтые, как у кота, огромные глаза. В них отразилось невиданное, резное зубастое диво.

Потрогала грязным пальчиком искусный рисунок, переходящий в ровные частые зубья.

Лизнула, уколов длинный язычок. Не больно. Но и не вкусно. Понюхала — пахло деревом, человеком и чем-то еще, чего Тамошка никогда не чуяла.

Вот уж верно — в лапки кикиморы попало что-то чудно-дивное!

Только вот что?

Подарок

Маруська безутешно ревела. Хорошенький вздернутый носик безобразно распух, небесно-синие глаза мокро блестели из-под набрякших век. Мать качала головой, вздыхая, братишки и сестренки бестолково ластились, Настенька, младшая, желая утешить приволокла любимую чумазую куклёнку. Но сестра лишь отпихнула её, мотнув головой.

— Потеряла, потеря-ала!.. — всхлипывала Маруська. Горе её было безутешно. — Беда, ой, какая беда — огро-омная!

— Огло-омная... — прижала куклу к себе Настенька, глазенки её тоже быстро наполнились слезами.

— Но-ко хватит реветь, куры! — нарочно возвысил голос отец, до сего хмуро молчавший. — Ну потеряла цацку — так ведь чай, не голову! Заварили тут раскардаш!

— Ты что такое говоришь! — не выдержала мать. — Это ведь жениха дочкиного подарок! Да какой подарок — из Старого городу привезенный, за целого быка сторгованный!

Маруська, притихшая было, вновь завыла. Мать уперла руки в бока:

— А потеряй я платок тот шелковый, что ты мне из-за Синей Речки привез? А?

Отец открыл рот, намереваясь возразить, но только рукой махнул. Поднялся из-за стола, поклонился на божницу и, натягивая на ходу меховую шапку, вышел. Со двора вскоре раздался стук топора.

— Что же делать, маменька? Я на коленочках всю избу облазила — нет нигде подарочка милого! Как же я под венец пойду? Чем волосы мне чесать станут? Что в косы вплетут? Останусь в девках кукова-ать... Нескладеха я, останусь, никому ненужная-а..

— Тихо! — шикнула мать. — Так. А ну-ко кыш отсюда!

Она топнула на младших. Мальчишки, скорехонько вскочили в латаные валенки и выкатились из избы — прямо в снег. А мать села рядом с Марусей на лавку, сдвинулась ближе и таинственно зашептала в ухо:

— Надо к Игренихе идти.

Маруська аж подскочила. Глаза округлила.

— Чего?...

— Да не дрожи. Ровная она. Больше болтают про нее, — кивнула мать. — Пойди, скажи, мол, так и так, потеряла...

— Боюсь... — куснула губу Маруся, зажмурилась, помотала головой. Страшно! А ну как проклянет старуха, или еще чего хуже сотворит. А ну как заберет красоту девичью в обмен на помощь?

— Не бойсь. Снеси ей варенья... и рыбки копченой. Только вечерком пойди, когда стемнеет. А то пойдут по деревне слухи про тебя недобрые...

Старый мост

Как и полагается слывущей ведьмой старухе, Игрениха жила на самом краю деревни. Настолько на краю, что даже в лесу, за черным, плотным, как стена, ельником. Ельник от деревни отсекал тонкий, прямой, ровный, как борозда, ручей. Зимой он никогда не застывал до конца, и под тонким льдом змеилась черная вода.

Маруська с матерью ждали вечера, время капало по крохотной капельке, разрумянившееся солнце еле-еле ползло за лес. Наконец, когда по снегу протянулись синие тени, дрожащая, как лист, девка завернулась в теплый шерстяной платок, половчее перехватила накрытую ветошкой корзинку с гостинцами и шагнула за порог.

Ой, страшно!

Маруся жалась к тыну, как тень, прячась от случайных взоров. Дышать старалась тихонько, чтоб не выдать себя. Увидит кто, что ходила до колдуньи, пойдет по деревне молва!.. Кто знай, что наплетут.

Из сугроба вдруг выступило темное. Маруська шарахнулась в сторону, едва не уронив корзинку. Но эта тень лениво, глухо гавкнула — для порядку! — и соседский пес, лохматый, как медведь, улегся обратно в сугроб. Девка постояла немного, не в силах двинуться. Сердце колотилось, вот-вот выпрыгнет.

Из за облачка выкатилась круглая луна, щедро налив на тропку серебряного света. Страх отступил, хоть деревня и осталась за спиной. Лунный свет очертил снежные лапы елей. Маруська заторопилась к мосточку, перекинутому через ручей.

Только... Что ж такое-то? Нет мосточка. Внизу, в воде, угадываются упавшие дощечки. Как же так? Что стряслось?

Некогда гадать. Надо через ручей перебираться. Маруська огляделась — ни жердинки, ни упавшего деревца.

— А и перелезу! — решила она. Ручеек перепрыгнуть — что ж она, не сможет что ли? На гуляньи выше всех через костер прыгала! С миленьким... обручь...

Радостные думы придали сил. Маруся решительно шагнула вниз, прямо в снег. Сугроб оказался пушист, глубок, она провалилась по самые валенки. Холод куснул за пятку. Но не поворачивать же назад? Девка, загребая снег одной рукой, двинулась дальше. Все ниже, все темнее... Где-то же впереди ручей, всматривалась она.

— Ай!

Вот он, ручей! Провалилась, провалилась, захлопала руками бестолково, ломая лед. Водой холодной ожгло хуже огня, аж дыхание перехватило. Толкнулась ногами, почти упала вперед, пробежала скользкими валенками по дну , оказалась на другой стороне. Юбки ледяной коркой пристали к ногам, путая шаг. Бежать, бежать! Маруся, скользя, падая, теряя обледеневшие рукавички, полезла вверх.

— Ох и дура... — услышала она. Встала, мокрая, замерзшая, стуча зубами так, что в деревне, наверно, слышно.

— Здравствуй, баб-б-бушка Ольг...Ольг...га... — едва пробормотала Маруся. — Я к тебе гостинцы несла... Ой... А гостинцы-то...

— Быстро в дом, — сухо велела старуха.

Скоро Маруська, совсем нагая, завернутая в огромное лоскутное одеяло, пила черный, пахучий лесной «кофий» — взвар из чаги. Ноги гостьи Игрениха завернула в шкуру зверя неведомого — теплую-теплую. С развешанной над маленькой печуркой одежды капала вода. По избе тянулся густой пар.

— Баб... Я гребешок потеряла... Подарок дорогой, — Маруся шмыгнула носом, больше для формы.

Игрениха посмотрела на нее долгим, пронзительным взглядом.

— Взял тот, кому нужнее.

Мот возмущения чуть не выпрыгнула из одеяла. Это как такое может быть?! Кому ее, невестин подарок, может быть нужнее?

— Пей, — приказала Игрениха. — Грейся. Обсохнет одежонка, отведу домой кружным путем.

Отведет... Маруся потупилась.

— Не боись, — криво, грустно улыбнулась старуха. — Не увидит никто.

Мое!

Тамошка забралась под самый потолок и там, затаив дыхание, разглядывала свое сокровище. Держала бережно, будто ляльку баюкала. Мудреная деревянная щепочка словно заплетена была — кто такой мастер, так искусно и так меленько дерево заплел? Волоконца не в сучки, в двух прекрасных лебедушек свивались. А перышки-то, перышки! Одно к одному, как настоящие. И блестят...

А самое чудное — зубья. Ровнехонькие! И крепкие.

А как пахнет... Тамошка таких травок в жизни не нюхала.

— Чегой-это у тебя там такое?

Ух! Это Хорга проснулась! Тамошка за своими приключениями и забыла про старуху. Оскалилась, ощерилась:

— Мое! Не дам! — и маленькими лапками вцепилась в драгоценную находку.

Хорга повела кривым носом, шмыгнула. В глазах ее загорелся огонек:

— А ну...

Щелк!

Старая кикимора едва успела отдернуть сухую лапу, совсем близко от нее блеснули остренькие треугольные зубки.

— Уйди! Мое! — Тамошка вскочила, и, прижимая к себе драгоценность, побежала, шурша сеном. Хорга зарычала, няргая, как кошка. Бурое лицо сморщилось.

— Ах ты, корявая! — прошипела она, и барахтаясь, тяжело попрыгала за Тамошкой. Маленькая запуталась ногою в сене и кубарем покатилась вниз, фыркая и плюясь сухими былинками. Хорга поддернула драную тряпку, служившую ей подобием юбки, и, как с горки на санях, покатилась следом.

Бум! Плюх!

— Ай-яй!

Это закричала Тамошка, на которую сверху упала тяжелая, грузная Хорга.

— Ой-ёй! — завопила старая кикимора. Ухватилась за желаемое — и зубья, даром, что не острые — впились ей в ладошку. — Гадина!

Она разжала руку и что есть силы пнула Тамошку. Та в долгу не осталась и вцепилась зубами ей в палец. Кикиморы сцепились и, визжа, покатились по полу. Оброненное в драке сокровище осталось лежать в сенной трухе.

— Так, так, что за шум? — раскатисто раздался густой, низкий голос.

Кикиморы тут же прыснули в стороны. Тамошка потупилась. Хорга незаметно вытащила из зубов клок волос.

— Прости, дедушко... — промямлили они почти в один голос.

На пороге сарая стоял низенький, едва ли с аршин, старичок. Сивая борода его волочилась по полу, на маленькие, черные глаза была надвинута большая лохматая шапка. Из-под длинного кафтана виднелись ловко сшитые сапожки. Дедушко овинник — нрав крутой. Даже самого хозяина в строгости держит. Малым и вовсе спуску не дает. А уж что нежити мелкой за баловство учинит...

Тамошка хотела незаметно припрятать свою находку, но дедушко сразу ее заприметил. Подошел, поглядел... Нахмурился. Тучка грозовая выглянула из-под косматых бровей.

— Украла?

Тамошка обмерла. Еле-еле покачала головой — нет, мол. Хорга взвизгнула:

— Она, она это! Не я! — и, мелькнув пятками, убежала.

— Не крала я, дедко... — чуть слышно прошептала. — Само на меня упало... В дому, молочка хотела... а там котейко... — сбивчиво затараторила она: а ну дед на мороз выгонит со двора. Но он только головой покачал.

— Само, говоришь... Ну, раз само... Чудные дела творятся... Не простой это гребешок.

— А? — подняла перепуганные глаза кикимора.

— Не простой, говорю. Есть у него тайна: раз ты и вправду его не украла, я тебе расскажу....

Миленький ты мой.... Не бери меня с собой!

Марусю клонило в сон. Немудрено, время-то позднее. Высунула согревшуюся пятку из-под шкур, встрепенулась. Игрениха подняла голову от шитья, вздохнула.

— Просохли твои юбки-та... Пойдём, стало быть.

Маруся нехотя выбралась из-под одеялка: пригрелась в тепле и уюте. Натянула льняную грубую рубашку, пропахшую чудным дымком и ещё чем-то пряным, неизвестным. Тем же духом напитались и юбки, и чулки, и платок с полушубком. Эх...

Просохшие валенки распушились и ладно обняли ногу. Ну, хоть не зябко стало.

Игрениха затеплила лампу. Сало в лампе затрещало, заплевалось копотью. Хозяйка дома погасила лучинку в светце, и стало совсем темно. Освещая путь скупым светом лампы, обе шагнули за порог. Игрениха нырнула во тьму ёлок, заскользила по одной ей видимой тропке. Маруся поторопилась за ней. Широкие чёрные еловые лапы, смыкавшиеся у них над головами, хоть загораживали от лунного света, но зато хранили от колючего ветра.

Скоро тропка втекла в широкую дорогу и Маруся узнала Лисий тракт, который вёл в деревню. Да уж, дали они кругаля! Белое гладкое полотно пути серебристо посверкивало под лунным светом, снежок хрустел под их шагами. Обросшие пушистым инеем ветви почти касались дороги, убегавшей далеко в темноту, в которой тускло мигали мутные глазки окон. Деревня дышала уютным запахом печного дыма.

Игрениха боле ни слова не сказала про потерянный гребешок. Кому он нужен. Как ни плакала, как ни молила Маруська. Зря пришла, зря мокла, выходит. Маруся, горюя, опустила голову, замедлила шаг.

Вдруг Игрениха своей сухой горстью с неожиданной силой вцепилась ей в плечо, отпихнула в сторону, встала прямо перед ней.

— Быстро валенки переобуй! — зашипела она.

— Ай! Чево-о? Куда переобуй-то?

«Старуха совсем умом тронулась?» — успела подумать Маруся, как перед ними вырос громадный чёрный силуэт — всадник на вороном коне. Дюжий молодец показался ей знакомым, подъехал ближе...

— Ванечка! — радостно закричала Маруся. Бросилась навстречу... вернее, хотела броситься. Игрениха прямо за косу оттащила ее назад.

— Валенки меняй, дура! Левый на правую ногу, правый на левую! Скорее!

— Не слушай её, милая моя! Неужель не видишь, полоумная совсем! Поехали со мной, родная, я так по тебе истосковался! А ты прочь, старуха, пошла! — и Ваня направил на них лошадь... но лошадь близко не подошла, только фыркнула, кося глазом. Жених цепко глядел на Марусю. И ей стало так жутко от этого взгляда...

— Ва. Лен. Ки.

Игрениха вся дрожала, будто колоду волокла. И девка послушалась... Скинула валенки, даже не почуяв пятками холода, и споро надела: на правую ногу — левый, на левую — правый. И...

— Ой, батюшки! — конь завертелся волчком, со ржанием заметался по дороге, едва не зашибив девку и старуху. Ваня (Ваня ли? ) страшно, нечеловечески, оскалился, зарычал, вертя головой.

— Бежим скорее! Пока он нас не видит! — Игрениха бросила под копыта коню лампу, схватила Марусю за руку и побежала к деревне. Маруся, спотыкаясь, скользя, старалась не отставать. Позади страшно рычали, топали, вот-вот схватят...

Вот, наконец, Марусин двор. Ворота заперты. Маруся кулачками заколотила:

— Мамонька, открой! Батюшка! — заголосила девка. Не открывают!

А топот копыт словно все ближе. Оглядываться страшно! А вперёд смотреть ещё страшнее: двери заперты! Не пускают их во двор, оставили неведомому чудищу на растерзание. Маруся заревела:

— Откро-ой! Погибаю!

Сладкой музыкой, слаще пения соловьиного показался ей скрип двери родной избы, спорый хруст снега под валенками и лязг засова. Ворота подались, пропуская их во двор.

— Мамонька-а! — новые слезы покатились по щекам. Маруся оглянулась — позади никого не было.

Ни всадника, ни коня.

Ни старухи Игренихи.

Тайна

Зарёванная, дрожащая, ввалилась Маруся в избу. Растрёпа растрёпой, платок сбился, глаза, как у зайца полошного — ох и хороша! Мать причитала:

— Вернулась, родненькая! Вернулась! Мы уж и не знали, где тебя искать...

Отец сидел за столом, непривычно встрепанный и бледный, постаревший.

— Как — где искать? — изумилась девка. — Ты же меня сама отправила... К бабке Ольге Игренихе...

Отец потемнел лицом. Обернулся к матери, нахмурился.

— Куда отправила? Это кто ж такая?

Мать замотала головой.

— Ведать не ведаю... Какая Игрениха? Как же я дочку отправлю к той, кого не знаю?

Маруся совсем растерялась.

— Это как это... Батюшко... Бабка Ольга же тебе закорки правила о том годе... Когда ты на реке спину-то повредил!

Отец кашлянул:

— Да... Тронулась умом девка. Говорил я тебе!.. — и он, шумно топая, вышел во двор.

— А мамонька, ты же меня сама сегодня ввечеру отправила, за советом! Гостинцев отправила! В корзи... ночке...

Маруся осеклась. Корзинка, которую она вроде потеряла в ручье, стояла, как ни в чем не бывало, на лавке у кадушки.

— Марусенька, — утерев слезы, сказала мать. — Тебя три дня дома не было. Как ушла ты со двора, так и не видал тебя никто. Искали и в лесу, и в поле, и на реку я ходила, думала, ты в прорубь провалилась.

Маруська только глазами хлопала.

— А тут ты явилась, заполошная, и про Игрениху какую-то речь ведёшь. Кто такая?

— Это как же... За ручьём живёт, за ёлками! — Маруся понизила голос. — Колдуньей слывёт.

Мать села, уронила руки на колени, опустила голову.

— Дочушка... Не живёт никто за ручьём уж давным-давно... Стояла там избушка брошена, когда я ещё дитём была. И нет никакой Игренихи, ни в нашей деревне, ни в соседних... — Мать поглядела на Маруську с жалостью. — Иди, ляг, дитятко, поспи, время позднее. Я знаешь, чего думаю? Заблудилась ты в лесу, заплутала... Вот тебе с морозу да с устатку приблазнилось что-то.

Может, и верно? Так все и было? Только морозец по спине пробежал: как такое пригрезиться может?

* * *

А за воротами бесновалась вьюга.

Ветер плевался колючими горстями снега: высунь нос, вмиг обдерёт. То жалобно стонал, то ревел как зверь.

...а ветер ли?

Металась среди сугробов страшная, чёрная тень.

* * *

Зябко дрожали в сене Тамошка с Хоргой. Слушали вой ветра. Прижимались друг к дружке крепко-крепко. Все думали.

— А может... Ты себе его заберешь? — робко спросила Тамошка старую подружайку.

Хорга помолчала. Потом скрипнула:

— Боязно тебе?

— И боязно... И не по-честному, — призналась кикимора.

— По-честному. Ты нашла. Тебе и... — ветер стукнул дверью о косяк. Кикиморы притихли.

Им попалось и вправду чудо расчудесное. Дедушко овинник им рассказал. Гребешок не простой оказался. Заговоренный. Если нежить какая на полную луну им свои волосы расчешет — станет человеком. Взаправду!

А если человек, то... Обернется злой тенью, мороком, лесною мавкою.

Как такой гребешок очутился в избе, кикиморы, конечно, не думали. Они лежали и боялись. Каждая и за себя, и за товарку.

— А как это — человеком быть? — Тамошкины желтые глаза сверкнули в темноте.

— По двору станешь ходить. Без страху, — сказала Хорга. — Кот тебя бояться будет, а не ты его. Топнешь ногой! и убежит прочь.

Тамошка хихикнула.

— Молоко пить буду... — протянула она мечтательно.

— Молоко пить, — согласилась Хорга. — Луна будет полная скоро. Ты и чеши себе космы. А я... стара уж. Буду век тут доживать.

Во рту у Тамошки стало сладенько от мысли о молоке. Она прижала к себе драгоценный гребешок, повозилась под боком у Хорги и заснула под тоскливый стон ветра.

А наутро...

Будто и не случилось ничего. Хлопоты утрешние перетекли в толчею предпраздничную. Маруся с матерью мели, чистили избу, отец с братьями на лыжах убежали к реке, за подледными запасами. Осенью, когда река только-только затягивается льдом, в бочки кладут лакомства, чтоб к празднику на стол подать свеженькими, хрустящими.

Изба задышала чистотой, съестным духом печева. Можно и украшать стать. Вынули из сундуков белые тканые полотенца, с узором искусным, затейливым, убрали ими углы. Настенька навесила на окошки хрусткие серебряные моховинки веничком, навязала бус из сушеной рябины да свежей клюквы. Мать бросила в печь веточку можжевельника, и по избе поплыл свежий, весенний дух.

— Добро... — села она на заступочку у печки, глядя, как расправляются и снова скручиваются хвоинки на красных углях. — Серединку перезимовали. Значит, и до весны доживем.

— Добрый год нынче выдался, — с напускной важностью, нахмурив, «как взрослая», белесые бровки, сказала Настенька. Она ужасно гордилась, что в этот раз мать с сестрой взяли её помогать. Конечно, к вечеру игрушки снова вынут из дальнего угла, сестренка нарядит куклу в новое платьице, но это будет потом.

Мать спрятала улыбку.

— Правда твоя, — подтвердила она, и малютка засияла. — О следующем годе Машеньку замуж выдавать будем, приданое щедрое дадим, не стыдно будет перед женихом богатым. Будет наша красавица ходить да радоваться.

Маруся тоже невольно улыбнулась, хоть на душе все еще кошки скребли. Ежели ей все приснилось — и колдунья, и страшилище в образе Ванюшки, то где же гребешок даренный? Ни в сундуках, ни на дворе не нашелся. Неужто и он приснился?

* * *

К вечеру крепко подморозило.

С черного-черного неба ярче печных углей сверкали звезды. Дышать было тяжко — ледяной воздух не хотел в грудь проходить.

Холодно. Но деваться некуда. Огромная, налитая красным луна уже показала краешек из за леса.

— Держи, — сунула Хорга Тамошке сверток. — Рубашка. Взяла, пока не смотрели.

И правда! Станет она девкой настоящей, не в соломе же ходить станет.

Зажмурив глаза, Тамошка провела гребнем по космам. Раз, другой... Вроде ничего? Обманул дедушка? Уже хотела бросить, но, как зачарованная, медленно чесала волосы. Гребешок плыл легко, без заминки, без спотыкания. Глазам стало мягко и тепло. А гребень будто стал меньше, Тамошка испугалась: неужели сломала? И открыла глаза.

Посмотрела на руку — пальчики розовые... Оглянулась — сарай стал будто меньше. А где Хорга? Тамошка завертела головой, и вдруг её ожгло морозом. Новая, очень уж нежная кожа заалела от холода, Тамошка скорее натянула рубаху, путаясь в рукавах. Но тонкая ткань не шибко то помогла, да и за пятки мороз кусал неслабо.

«Спрячусь в хлеву, — решила Тамошка. — Там тепло, с коровками».

Выбежала из сарая на двор, и остановилась, испугавшись.

Под окнами избы стояли люди.

Люди ли?

Трое, молча, недвижимы, стояли они и глядели. Пар не шел от из лиц. И ветер не шевелил волос.

Тамошка неловко шагнула — запуталась в подоле, непривычно! — невольно ойкнула.

Трое медленно повернулись к ней. Шагнули. Тамошка обмерла. Так страшно ей еще не было. Она смотрела на них, не в силах глаз отвести, даже не думая бежать, кричать...

Первый, с холодным, остановившимся взглядом уже совсем близко подошел. Протянул руку...

И из сарая с визгом вылетела косматая молния, зубами вцепилась в мертвенно бледный палец — Хорга! Кусая, лягаясь, визжа, она напала на жуткого незваного гостя. Тот отпрянул было, Тамошка неуклюже вскочила: бежать!

Но далеко не убежала — тут же ее крепко схватил другой. Руки его, казалось, были холоднее мороза. Схватил, и все закружилось перед глазами, луна, изба, лес...

...безжизненно распростертое тельце Хорги на снегу...

Отвонать давотно!

Все быстро мелькало, пролетая мимо — а она не двигалась с места. Исчез с глаз родной двор. Исчез лес. Пропала с неба луна, сменилась непроглядной чернотой. И эта чернота растворилась, сквозь нее опять проступил лес — но лес не такой, неправильный. Что в нем было неправильного, Тамошка не смогла бы связно сказать. И все таки — не то, все не то, и ёлки не елки, с сосны не сосны, и и снег не снег.

Скоро неправильный лес пронзила такая же неправильная дорога. Дорога вела в деревню, деревня тоже была... шиворот навыворот. Дома не из дерева, а из камня, окошки черные, неласковые. Холодные. Как ненастоящие.

Трое мертвоглазых вместе с Тамошкой прошли прямо сквозь стену одного из домишек. Державший ее разжал руки, и новоявленная девка, не удержавшись на ногах, упала на пол. Пол, однако, взаправдашний — твердый, холодный, каменный.

— Вы кто? — храбро пискнула Тамошка. Ей не ответили.

От стены отделилась тень, накрытая черным покрывалом, может, тоже сквозь прошла. Приблизилась. Тамошка угадала в скрюченной сокрытой фигуре согбенного старика с длинной палкой в руке, сивобородого, с колючим взглядом и долгим носом. Нос дернулся, принюхиваясь.

— Огуда притавочено? — скривившись, проскрипел старик. — Хне стоно! Хамура!

«Сам таков!» — обиделась Тамошка.

Один из мертвоглазых разлепил губы и бесстрастно изрек:

— Поко местено. Поровали.

Старика это явно рассердило. Он звонко застучал палкой по полу, крича:

— Хамура! Хамура! Отвонать давотно! Зякудаю!

Трое на угрозу никак не отозвались. Бровью не повели.

— Наставоно, мостено актеть, — велел старик, утихнув. — Знато донает. Нетамокно которнить. Да.

Сердце Тамошки радостно подпрыгнуло. Не ясно, кто это такие, зачем сюда принесли, но ясно одно: не пришлась она тут ко двору. Старый горбун велел ее выгнать отсюда и «вернуть, откуда взяли».

Пронесло, кажется.

Холодные руки ухватили её под мышки. Опять перед глазами заплясал неправильный лес и чужое, ненастоящее небо.

Гости

Темным-темно, и тишина, как в подвале. Время тянется по капельке.

И тут раз! Снова Тамошка на дворе оказалась. Будто и не было ничего и никого. Даже луна на том же самом месте застыла, но на палец не сдвинулась. Снова лютый холод: в неладной-то каменной избе мороза не было!

Тамошка, как зачарованная, глядела на свои белые руки. Новые, человеческие. Каждый палец венчался слабеньким маленьким ногтем — нету больше острых цепких когтей. Попробовала встать на ноги и оглядеться — ой, высоко, далеко видно, даже отсюда дорогу видно. Кто-то едет по дороге... Возок целый, веселый.

Она шагнула вперед, замерзшие ноги слушались плохо, ступня подвернулась. Она неловко упала на колени, льдом ободрало нежную человеческую кожу, но боли не почуялось: сильно замерзла. Испугалась — неужто застыну насмерть?

Молочка парного не испив...

Вдруг стукнула дверь избы, послышались крики. Кто-то подбежал, подхватил, что-то спрашивал. Тамошка не понимала. Только зубы стучали.

Хозяева завернули ее во что-то теплое, вкусно пахнущее овчиной, завели в дом. Тепло, тепло...

* * *

— Вот чудеса! — только и качал головой отец, уложив бесчувственную Тамошку в кут на лавку. — Откуда тут девка взялась? Да еще и голая почти?

Малыши сгрудились у печки, глядя с опаской, перешептывались.

— Сбежала от кого? — подумала вслух мать. — Да вродь не битая... На руки погляди, ручки-то белые, как у барышни. И косы, гляди какие... Видать, не простая девка. Может, и не девка вовсе?

Отец крякнул.

— Ну... Кто бы ни была, дать ей на улице помирать негоже. Отогреется, очухается, выспросим, кто така. А это еще кто там шумит у ворот?

На улице ржали кони, стучали копыта.

— Встречай гостей, хозяева! — зычно закричали со двора.

— Ой, да ведь то Ванечка! — Маруся прижала к щекам ладони. Бросилась охорашиваться. Все засуетились, дети бестолково путались под ногами, хохоча: гости приехали, гостинцев привезут!

С шумом, с хохотом вплеснулись в избу гости, наполнив свежим морозцем и дорожным лошадиным духом. И впереди всех, конечно, красавец Иван, румяный, белозубый. За ним его двое старших братьев с женами. Поклонился хозяевам, хлопнул рукавицами. Маруся вся зарделась, поднесла на резном блюде свежий, теплый хлеб.

— Откушайте с дороги, гости дорогие, — опустив глаза, проговорила она. Иван чинно отломил кус каравая.

— Ох и сладко, ох и вкусно! — проговорил громко. — С какой славной хозяюшкой родниться будем!

— Славно! Славно! — подтянули братья.

Началось застолье, разлился смех, гости охотно делились вестями — издалека ехали, много видели. Хозяева только дивились.

Вдруг добрая беседа оборвалась.

— А ну-ка ты... Уходи-ка ты отсюда... — и из-за занавески, шатаясь, почти выпала Тамошка. Она глядела прямо на Ивана — босая, растрепанная, в рубахе с чужого плеча.

Ой, стыд какой...

— Молчи, молчи, глупая! — тонко крикнула Маруська, и затихла. Очень уж гневно горели глаза девки этой незнаемой.

Иван молча, медленно поднялся из-за стола.

Тамошка сразу признала его. Пусть и обратилась человеком, но ведь как нежить видеть не перестала. И узнала в молодце нарядном того самого старика скрюченного. А по обе стороны от него — черти сидели, те, что утащили ее со двора. Вон, глаза у них пустые, запавшие, а кушанья, что в рот кладут, изо рта на пол сыплются! И как хозяева не видят?

— Уйди! Добрые это люди! Меня приютили, согрели! Неча тебе тут делать!

«Иван» вдруг оскалился, явив острые, звериные зубы. Спина согнулась, лицо молодое будто вниз стекло, явив морщины, глубокие, как на старом бревне. Зашипел, зарычал:

— Ах вот, кто мой гостинец украл! Ты, мозглявка, стащила гребень заговоренный, что я своей нареченной дарил! Ты его колдовскую силу на себя извела! Чую, чую! — и встали рядом с ним «братья» с «женками», так же жутко теряя облик людской. Застучали зубы, засверкали глаза звериные.

Дети с плачем попрятались за печь, Маруся, вся обмерев, не двинулась с места. Мать упала без чувств, отец хотел за топор схватиться, да двинуться не мог.

В хлеву, почуяв нечистую силу, тревожно замычали коровки.

«Да что ж я делаю! Пропаду ни за грош!» — подумала Тамошка, но сделанного не воротишь. Уперла руки в боки, топнула ногой.

— Прочь уйди!

Нечистые гости разом встали. Полетел на пол стол, угощение. «Ну, все, поминай, как звали... А как звали-то?» — только и успела подумать Тамошка, как вдруг черт-женишок завопил, завертелся, замахал руками. На него сверху прыгнул кот — тот самый, которого Тамошка, будучи кикиморой, больше всего на свете боялась. Кот с гневным урчанием драл «Ивана» когтями, да так, что по всей избе клочья летели.

— Дррянь, дррянь! Рразоррву! — выл котейко. Черти тоже опешили, а Тамошку будто кто под руку толкнул: схватила ухват и с размаху огрела по лбу ближнего черта. Тут и хозяин очухался: схватил топор, заорал страшно:

— Зашибу!

Гостюшки не стали дожидаться, пока он выполнит обещание. Выскочили кто как из избы, только столб снежной пыли вслед поднялся.

— Вот и встретили гостей... — сел отец на лавку, очумело оглядывая кавардак. — Вот и посидели...

Злодей

Старик стоял под чёрной елью на пригорке. Его дрýжки голодно выли на луну. Морды их вытянулись, с клыков капала слюна.

Он стоял и смотрел вниз, и от взгляда его стыла вода в колодцах. Ветер развернул длинные седые волосы по согнутой спине и яростно трепал их . Борода покрылась инеем.

— Кр-рац! Кр-рац! — кричали из лесу. — Холодно нам, Кр-рац!

— Одному голодно, одному холодно, — нараспев заговорил старик. Сквозь бескровные раны заблестели кости. Одежды, леденея, зазвенели. — Тоска по Марье-красе меня гложет, сердце мое тревожит. Ты пойди, Марья, боса, распусти свои косы. Имя мое скажи, дорогу укажи. Приду перед зарею, уведу с собою.

— Если и в этот раз девку не заберем до Солнцеворота, пропадем, — прохрипели сзади.

— Пропадем, пропадем! — завыло из чащи. — Замерзнем!

— А коли мы пропадем — то и тебе несдобровать, — дохнýли в ухо смрадом. — Достань нам девку, достань невесту!

— Нет у меня боле гребня зачарованного! — огрызнулся старик. — Если сама не придет сюда, если не захочет под венец пойти — ничего нам не поделать! Вернемся восвояси! И до следующей зимы на волю не выйдем!

— Надо, надо выйти! — заголосило вокруг. — Надо, надо! Мерзнем!

— Приходи, любушка моя, — его хриплый, каркающий голос вдруг смягчился, — приходи, родная. Суждено нам с тобою быть, пусть не навек, так на год и на день. Приходи, родная, утешь да согрей...

— Гляди, гляди! — захохотали дружки. — Идет наша раскрасавица!

Старик прищурился. Воронов глаз не подвел: шатаясь, шла по дорожке к ним девица, шатаясь, как слепая. Вытянув руку вперед, будто хотела нащупать путь. Не боса, но только в платье нарядном, без платка, без шубейки.

Старик расхохотался. Протяжно выдохнул, дунул, и платье Марусеньки (а кого ж еще-то) разукрасилось жемчугами. Лента в косе засеребрилась, ледяным, белым пухом обросли валенки. Ох и королевишна!

Только щечки у королевны посинели, а глазки вот-вот застекленеют.

Ну да и пускай.

Спустится с нареченным в его темные чертоги, там самой красивой будет, самой нарядной. Будет дальше пить и веселиться. Будут ее нечистые духи чествовать да звать хозяюшкой.

* * *

— А где наша Маруська-то?! — спохватились дома.

А и нету. Только следы на крылечке чуть видны, вот-вот заметет…

Вот беда-бедушка-бедовая!

Тамошка брела в больших, не по размеру, валенках по заснеженной лесной тропинке. Идти в мороз неохота, но надо, куда деваться. Пропадет Маруся, как пить дать пропадет! Надо идти, выручать. А что одна она с клыкастыми не справится — не подумала. Авось да как-нибудь. Ну и прави́ло бочарное с собой захватила. В сенцах на бочке лежало. Чай, вернет потом.

Следы вели все дальше в лес. Вьюжило, видно слабо, еле-еле. А мороз все крепчал...

— Тёточка! — пискнули сзади. Тамошка обернулась, глаза вылупила: Настенька! Идет, бредет в снегу по коленки, куклу свою тащит. А у самой носик уж посинел.

— Ты чего тут потеряла? — накинулась на нее Тамошка. — Сгинешь ведь, чудо малое! Замерзнешь насмерть!

— Я сестренку искать пошла, Марусюшку, — серьезно ответила девочка. — Ее же злой дядько забрал? А ты злого дядьку прогнала, значит, знаешь, куда он нашу Машу уволок. И сможешь отобрать.

Тамошка присела против девочки в снег, вздохнула.

— Не я прогнала, то дедушко домовой был. Он котом оборотился, точь-в-точь как ваш котейко стал, и прогнал злого дядьку. А я... не знаю куда он утащил твою сестренку. По следам иду, вдруг да и найду. А ты бы шла домой.

Настенька насупилась. Но не заплакала.

— Пойду с тобой. Вместе веселее будет. Я дядьке злому свою куколку отдам: она хорошая, платье у нее красное, и башмачки настоящие, — Настя показала Тамошке куклу. — Понравится она ему, глядишь и отдаст нам Марусеньку.

Тамошка посмотрела: и впрямь хороша кукла! Волосики конопляные, золотые, в косы убраны, под платочек вышитый, на шее бусики, даже одна бусинка стеклянная есть! Клад, да и только. Кивнула: пойдем. Выменяем. Может, и правилом бить не придется никого.

— Тёточка, а как тебя зовут? Меня Настенькой дома кличут. А ты кто? — спросила девочка, усердно семеня позади.

Тамошка задумалась. Ее имя — не людское ведь имя. Она ж теперь не кикимора, и звать ее надобно по другому. А как?

— А как? — вслух подумала. — А не знаю. Нету у меня имени. Ты мне какое дашь?

Настенька не удивилась, закряхтела, задумалась.

— Давай ты будешь зваться Верея. Красиво?

— Красиво! — согласилась бывшая Тамошка, а теперь Верея. — Так меня и зови. Ох...

Она нырнула за разлапистую елку, дернула за собой девочку.

— Прячься! — шикнула было новонареченная Верея, но Настенька вдруг звонко крикнула:

— Маруся! Маруся, мы тут! — и неловко, как котенок, поскакала через снег. Верея, фыркнув, поспешила за ней: не оставлять же еще и дитё врагу за съедение?

Маруся и пятеро нечистых стояли в кружок на полянке под луной, только пришла, видать, Маруся-то. Стояла, глядела вперед, сама как неживая.

Скрюченный старик оглянулся, все пятеро оглянулись, оскалились:

— Это что у нас за гости пожаловали?! — причмокнул жених. — Свадебный пир своими ногами пришел?

— Дедушка... Дедко... — спотыкаясь, Настя вбежала в круг. — Отпусти ты нашу Марусеньку домой, к матушке и батюшке! Я тебе взамен лучше невесту дам, красивее!

И она протянула вперед свою драгоценную куклу.

Черти глянули, завыли, захохотали.

— Вот потеха-то! Вот и невеста! И впрямь: лучше не найти!

Верея стиснула в кулаке прави́ло: отбить бы хоть малу'ю! Ох, разорвут их, только клочки по поляне останутся!

Настя все держала куклу, вытянув вперед. Тут вдруг облачко сползло с круглой, пузатой луны. Серебряный лучик упал на бусинку стеклянную на груди куклы, бусинка заиграла, засияла, как звездочка.

Ахнули черти.

Протянул когтистую руку жених, схватил жадно:

— Гр-рр...

Верея не растерялась. Дернула обеих сестер за руки, едва не уронив Марусю:

— Хороша невеста, жениху да свадебке под стать: не живая да не мертвая, молчаливая, зато смешливая, любить век станет, на иного не взглянет. Бери, старый, не сомневайся, свадьбу играй, да здесь боле не появляйся.

Пока черти зачарованно любовались куклой, бывшая кикимора волоком тащила за собой застывшую Марусю, понятливая Настя бегом бежала впереди.

Они уже выбегали из лесу, когда далеко в чаще страшно завыло на разные голоса. Но кромка леса уже подернулась серо-жемчужным светом: скоро встанет солнышко. Ночь Карачуна закончилась.

Скорей домой.

Вдруг вдохнула, закашлялась Маруся, очумело завертела головой.

— Ой! Холодно как! Где это я? Настасья, ты почему без рукавичек на улице?

Тамошка-Верея услышала, засмеялась.

Вот и славно. Вот и кончилась эта долгая, больно уж долгая ночь.

* * *

Кап! Кап! Кап!

Весенняя капель настукивала звонкую песенку. Яркое, уже почти по-летнему теплое солнышко играло в сосульках, рисовало узоры в слюдяных оконцах.

Толстый черный котище важно растянулся на нагретом на солнышке, добела выскобленном крылечке. Временами лениво потягивался и переваливался, грея другой бочок. На заборе сохли новые, свежевытканные белёные полотна. Из амбара доносился весёлый стук — работают хозяева!

Хорошо, тепло. Весна пришла.

* * *

— Смотри, смотри! Мой впереди всех!

— Не твой это! Это Пронькин!

— А вот и нет!

— Ой, потонет, потонет!

Детишки бежали по бережку, с хохотом и гомоном, тыкали чумазыми пальцами в щепочки, плывущие по ручью. Да не щепочки это, а ладьи прекрасные, мчатся по разлившейся Большой реке, до самого Синего моря! Вот и Настенькин челнок, маленький, да зато с парусом, ладным, берестяным!

Только парус и сослужил злую службу. Налетел ветерок, дернулся славный челнок, да и ткнулся в упавшую в ручей ветку. Потрепыхался, потрепыхался, да и нырнул вниз, на дно.

Убежали ребята вперед. А Настя осталась стоять под кустом: глядела на ручей с обидой — как так? Ведь кораблик её такой быстрый был! Верно, быстрей всех доплыл бы до большого ручья у Черной Ели! А теперь нету...

Девочка опустила голову и из глаз невольно слезки закапали.

— Ты чего сырость тут разводишь? — послышалось сзади. Настя обернулась.

Позади стояла старуха — высокая, крепкая. В руке держала длинную сучковатую палку. Смотрела хмуро, но не зло.

— Вон, сколь наревела уже! — старуха кивнула на ручей.

Настя замотала головой.

— Это не я! Это... Это Зимушка наплакала! Уходить не хотела, — и девочка развела руками.

— Уходить не хотела, говоришь, — коротко хохотнула старуха. — Это ты верно подметила. На, держи гостинец, и не реви больше.

Она протянула Настеньке маленький, с кружечку, туесок. Настя открыла, ахнула: густо запахло мёдом.

— Зайка серенький тебе передал, наказывал не плакать боле, матушку слушать, кота не обижать.

— Благодарствую! Пойду, дома всех угощу! Гостинцем от заиньки!

Старуха усмехнулась, пошла дальше, опираясь на свою палку.

— Будь здорова, бабушка Ольга! — уже издалека закричала девочка. — Я тебе вечером сметанки принесу!

— На мосточке не поскользнись, — тихо шепнула Игрениха. — Ручеек по весне глубокий...