Как и подобает порядочным людям (гет)

Grip your hands on,

Tired, what's your worth?

Watch yourself beg

Hanging on to Earth.

© Natasha Blume

— Аластор!

— М-м?

— Молодой человек, — деловым тоном, но всё-таки не без кокетства замечает Рози, придирчиво глядясь в зеркало и обтирая платком помаду с губ: приходится чуть-чуть задрать подбородок, чтобы на щеку не легла тень, — вы так смотрите, будто у меня что-то на лице. Впервые видите тётушку Рози без макияжа, monsieur carnivore?

Аластор самоуверенно растягивает усатый рот в ухмылке, опирается на край узкого стола, курит, с интересом осматривает Рози с ног до головы, — возбуждённо, въедливо, словно видит впервые: это уже вторая сигарета, и всё вокруг пропахло прогорклой горечью опия, смешалось со сладостью, мускусом и помадой.

— Нет, мэм, не впервые. А что, нельзя посмотреть? Мне кажется, я уже и так видел, хм-м… достаточно.

Аластор носит свою оленью вонь везде, куда бы ни пришёл, и Рози ловит себя на мысли, что была бы не прочь пахнуть так же, — так, чтобы его запах пропитал её насквозь, до самого нутра, оставшись на руках, подмышках, шее и бёдрах со следами укусов и сумбурных, торопливых, не очень-то выверенных ласк, — вместе с солоновато-резким привкусом во рту.

Впрочем, Рози размышляет об этом весь вечер, — начиная с того момента, когда они вернулись с таким видом, будто между ними не случилось ничего существенного. Рози тогда, усевшись отдельно, запустила зубы в сочную оленину по-французски, а Аластор демонстративно звал на танцы других гостей, — кажется, его дважды приглашала преподобная мать Бригитта, старейшина рода Геде: чёрная, как уголь, провонявшая перцем, с нарисованным лицом-черепом, с католическим крестом меж рёбер.

Что ж, сейчас они снова наедине.

— Нет-нет-нет, тебе можно. С тобой весело, — беспечно отмахивается Рози и любуется отражением, мимоходом содрав кружевную перчатку и отметив, как Аластор трётся бедром об край столешницы. — Гляди, не урони мазь, мне эту дрянь ещё в шею втирать.

Аластор наблюдает за ней, сунув сигарету в рот, — не моргает, почти не дышит, жилет расстёгнут, когтистые пальцы сжимают опору, — и огонёк гаснет, дотлевая: глаза Аластора полны лестного любопытства, но теперь какого-то иного, не слишком похожего на то, как он смотрел на неё несколько часов назад, — щупая, сгребая в объятия, впиваясь в юбки с бельём под бедром, пока их не застали врасплох.

Рози раздражённо вздыхает: что теперь прикажете с этим делать? — снова возвращается к зеркалу, досадливо щурится и стирает платком румяна, — со щеки, в которую Аластор её не так давно целовал. Глупости! — он ведь и сам знает, как от него пахнет.

Грешник, присвистнув со звучным одобрением, достаёт сигарету изо рта.

— О’кей, спрошу прямо. Мэм, я пришёлся вам по вкусу?

— М-м? А ты-то сам как думаешь?

— Ну… может быть.

— Может быть, — отвечает Рози в том же тоне и, выдержав паузу, прыскает довольным смехом. — Догадайся с трёх раз!

— Пфх-х, очень смешно! Я, по-твоему, девственник или монахиня? Рози, детка, я из Нового Орлеана, я с дочкой бутлегера полтора года на киносеансы ходил. — Аластор самоуверенно склоняется к ней, смяв окурок об каблук ботинка: выбившаяся из-за уха прядь цепляется за шнурок монокля. — Леди, знаешь ли, чёрта с два ноги раздвинет, если ты ей не нравишься.

Рози смеётся ещё громче при виде его бахвальства, задрав голову в шляпе с перьями и перебирая перчатку в пальцах, — Рози до сих пор не сняла левую, и кружево приятно щекочет ладонь:

— О-о, пупсик, прелесть моя, нет-нет, дай-ка угадать! Пришлось по вкусу, что я не сплёвываю? Обычно леди так не делают, да?

Аластор краснеет, — точь-в-точь так же, как тогда, когда Рози вылизывала низ его живота, — но сразу же горделиво фыркает, сдув прядь и оправив её за дрогнувшее ухо.

— Фу, дорогая моя, тебе определённо не хватает такта.

— Ты мужчина, — незамедлительно напоминает Рози, ткнув пальцем в его колено, — не твоё дело думать, какими должны быть леди. Сегодня спишь один.

— Что, даже не дашь поцеловать твои прелестные пальчики перед тем, как я уйду? После того, как я задрал на тебе твоё не менее прелестное платье?

Рози смотрит слегка свысока, швыряет перчатку туда же, где лежат костяные серьги, и протягивает запястье в жесте «на, держи и отстань побыстрее», — правое, то, которое обнажено:

— Давай-давай, целуй, живо. Я женщина занятая!

— Но нынче-то ты, я так вижу, — не отстаёт Аластор, цепко схватив её за пальцы и ссутулив плечи в поклоне, — ничем не занята.

— Как это, «ничем не занята»? Смотри: я себя в порядок перед сном привожу. А ещё, — Рози трёт одной лодыжкой другую, демонстративно зашуршав многослойными юбками бархатного платья и вытянув ноги в сапогах из шнурованной кожи с замшей, — пальцы от танцев устали, ужас какой-то.

— Может, из-за каблуков?

— Что, хочешь сделать мне массаж? — Рози кладёт левую ногу поперёк колена, невинно качнув носком сапога. — Поухаживай за мной, раз уж пришёл. Ты ведь воспитанный джентльмен, так?

Аластор, издав ироничное «тц-с», целует её оголённое запястье с непринуждённым выражением лица, — крепко, звучно, чуть-чуть дольше, чем полагалось бы, прильнув требовательнее, чем иные целуют в щеку, — и, тяжело опустившись на колени, ослабляет шнурок на левом сапоге.

— Одно ваше слово, мэм.

Рози щурится при виде этого нехитрого ритуала ухаживания, молчит, облизывает губы, обводит их пальцем, считает в уме до десяти, затем ещё раз — до единицы, ругает себя, оглушённная пульсом височной вены, — почему вообще сердцебиение так разыгралось, если рыжий грешник всего-навсего снимает с неё сапоги? Ничего ведь между ними кардинально не изменилось, — ну, за исключением того, чем они занимались наедине в гостевой комнате, перед олениной по-французски и танцами, — но ведь подобное иногда случается между друзьями, так ведь?

Впрочем… в общем-то, Аластор вполне мил, — неглупый, ненасытный, словно во время гона. Несносный, — впрочем, не настолько, чтобы это начало её раздражать. Молод, обходителен, галантен, танцует хорошо.

— Ты же знаешь, как я тебя люблю, сынок?

— Знаю, мэм.

У Аластора ослаблен узел галстука и наполовину отстёгнут несвежий ворот рубашки: Рози смотрит на яремную вену на его шее, вновь трогает пальцами рот, вспомнив солёный привкус на дёснах, разбитый нос и галстук, ошейником стянувший его шею, и думает о том, какое же у него всё-таки уязвимое горло.

Жиголо, охальник, заблудшая грешная душа. Ещё и разодрал на ней нижнее бельё, свинья.

— Умница. Давай-ка теперь другой. — Аластор, не дожидаясь ответа, ловко подхватывает ступню под пяткой, стаскивает сапог, размяв поверх щиколотки в тонком шерстяном чулке, — так, что Рози ёрзает, — и, взвалив на бедро правую ногу, возится со шнуровкой.

— О-оу. Может, заодно корсет развяжешь? Знаешь, из тебя выйдет неплохая камеристка. — Рози сминает ногтями кружево снятой перчатки, — лишь бы чем-то занять пальцы, — и, упёршись каблуком в пряжку ремня, издаёт снисходительный смешок, заметив, как у того вздрагивают уши. — Ну же, соглашайся, я буду платить в конце каждого месяца. Давай-ка заключим сделку!

Аластор, фыркнув, снимает с неё второй сапог, после чего всё тем же обыденно-сосредоточенным жестом расстёгивает бархатный лиф её платья: в его действиях нет ничего ни интимного, ни игривого, но это почему-то кажется Рози ещё более дразнящим, чем привычный полусветский флирт.

— Знаешь, говорить про сделки после всего случившегося между нами… Я что, так похож на жиголо?

— М-м. Хочешь подвести итоги?

— Хорошо, подведём итоги: я сосал твою грудь, а ты ублажала меня ртом. Хотя, наверное, сначала стоило бы тебя раздеть. — Аластор задумчиво наматывает на палец шнурок корсета, скрутив тугим узлом. — Что нам теперь с этим делать?

— Тц-с. Жить, mon carnivore, жить.

Грешник, оскалившись, бесцеремонно смеётся.

— Жить? А дальше-то что? Визиты и чаепития по субботам, как и подобает порядочным людям?

— Ну, меня нынешний расклад устраивает. Но я бы, в общем-то, развлекалась с тобой почаще… ты милый, когда ёрзаешь и хнычешь, знаешь ли, — рассуждает Рози, снова отшвырнув первую перчатку и снимая вторую, — палец за пальцем, демонстративно обнажая из-под манжеты сгиб запястья. — Можем ходить на свидания и танцы. Можешь приносить мне что-нибудь вкусное, если хочешь. Или цветы. Вы ведь носите своим подругам цветы, верно?

Аластор, недобро хмыкнув вместо согласного «да, мэм», встаёт, хрустнув коленными суставами, и берёт со стола костяной резной гребень, — чешет свои рыжие волосы, прихорашивается, щурится на отражение сквозь монокль.

Нет, нет-нет-нет, слишком уж тощий, размышляет Рози, критически глядя на его спину в поясном корсете: одни рёбра и жилы, не за что толком куснуть.

— Знаешь, у Сью Маллиган полным-полно роз в саду.

— Восхитительно, — одобряет Рози, щёлкая застёжкой серьги и высвобождаясь по пояс из бархата платья, — будешь рвать розы у неё.

Аластор, плюнув на ладонь, приглаживает андеркат между рогов, рассматривает себя в зеркале со скучающей гримасой, кладёт гребень на место, подходит к Рози со спины, — за полтора шага, как при танце, гуляя с тенью, — и, крепко обхватив под грудью, ныряет под широкополую шляпу с перьями, зарывается носом в обрезанные, вызывающе короткие волосы, ёрзает, недовольно сопит: видимо, сравнивает с тем, как пахнут её подмышки и шея.

— Отвратительно. Пф! Чёртова лгунья.

— О чём ты, пупсик?

— Знаешь, я всё-таки надеялся на то, что ты не седая, а блондинка.

— А брови тебе ни на что не намекнули, да?

— Я, знаешь ли, джентльмен, — жалобно настаивает Аластор, — я предпочитаю блондинок.

Рози шлёпает его по щеке, даже не посмотрев в зеркало: некрепко, больше для острастки, чем всерьёз, — но объятиям не сопротивляется. Господь с ним, пускай, Аластор ведь и так уже знает, с каким вызовом она может раздвигать ноги, — хватит с него разбитого носа и галстука, стянутого на манер поводка… во всяком случае, на сегодня.

— Ауч!

— Перетерпишь, сладкий. Посуди-ка хорошенько: может, тебе кое-что другое нужно? Мне кажется, оно того стóит.

Аластор щурит зрячий глаз, улёгшись головой на её плечо, — ухом к уху, слегка дёрнув, почти что жмётся к щеке, — и, вперившись в отражение жадным взглядом собственника, по-хозяйски кладёт руки на грудь.

— Хм-м. Хм! Мэм, это самые лучшие молочные железы на моей памяти.

— Лучшие? Льстишь, — отвечает Рози не без скепсиса, с комфортом полуразлёгшись в его объятиях, — ты просто всё не перепробовал. Видел, какая грудь у Марселлы? Сочная! Ах, мне бы такую…

— Ерунда. Если я понял, что люблю луизианский гамбо с креветками, то зачем давиться крокодиловым супом?

— Никогда не ела луизианский гамбо.

— Жаль, очень жаль, — беспечно замечает Аластор, чмокнув её в щеку и по-свойски похлопав поверх корсета, — mon mére отлично его готовила. Хочешь?

Рози бьёт его по локтю, — на этот раз уже не без раздражения, сморщив нос и выразительно цыкнув «руки прочь», — когда Аластор тискает её грудь, без спроса просунув стылые пальцы в жёстких перчатках под корсет с нижним бельём.

— Фу, мерзавец, отстань! Дай укусам зажить!

— О-о, прости-прости.

Рози с азартом исследовательницы смотрит на отражение грешника в зеркале, почёсывая его андеркат и оголённое горло под полуотстёгнутым воротником: Аластор тычется носом, лижет шею ниже уха, скулит, дёрнув ухом, — звучно, вибрирующе, чуть ли не до слёз, пополам с писком детёныша, — и размякает под её ногтями, словно Самсон на руках Далилы.

Ах, значит, ему и впрямь нравится.

«Тебе определённо не хватает опыта, милый», — хочет по привычке съязвить Рози, чтобы раздразнить его ещё сильнее, — так, чтобы Аластор по обыкновению съязвил в ответ, запротестовал, инстинктивно впился в изгиб шеи, вгрызся, оставив следы в отместку за ухо, — но тут же прикусывает язык. Да, ей безусловно по вкусу, когда Аластор груб и нетерпелив, — чёртово животное! — но то, что он проделывает с ней сейчас, не похоже ни на привычную галантность, ни на плотский голод неудовлетворённого, сорвавшегося каннибала.

Нет уж, пусть продолжает.

Аластор затяжно целует кровоподтёк на её шее, столь же затяжно дышит, уткнувшись в платье, нехотя отстраняется, снимает с её плеч лямки разорванного нижнего лифа, засунув под них два пальца, бесцеремонно сдёргивает ниже локтей, — так, чтобы оголить декольте, — и обводит большим след от шва, отпечатавшегося под грудью после туго стянутого корсета.

Рози скребёт ногтем резную зеркальную раму, опершись на подлокотник, и терпеливо, — пополам с любопытством, — ждёт, пока Аластор заглянет ей в глаза.

Глаза у Аластора поразительно наглые, лишённые даже намёка на покорность.

Мерзавец.

— Рози, дорогая моя! Кажется, в корсете твоя грудь выглядит больше.

— А мне кажется, дорогой мой Аластор, — не остаётся в долгу Рози, — джентльмену не должно быть дела до того, насколько леди затягивает корсет.

Аластор по-мальчишески щекочет ей рёбра, и Рози, сердито ахнув и щурясь с нарочитой насмешкой, прикрывается руками до самой ложбинки горла.

— Не-а. Нет уж, нет-нет!

— О-о, с каких это пор ты такая недотрога?

— Ты, конечно, прелесть, и я тебя очень-очень люблю, — с упрёком показывает Рози на шею, запрокинув отягчённую шляпой голову, — но я-то хотела платье с декольте. Помнишь, то, полосатое? Видишь? Как мне его теперь надевать, не подскажешь?

Мелкие царапины уже зажили, оставшись напоминанием в виде свежих рубцов, — на каннибалах укусы заживают быстрее, чем на охотничьих гончих, — но некоторые всё ещё ощутимо саднят, хоть уже и не кровоточат. Рози щупает грудь, прокушенную насквозь, — от соска до узла молочной железы, — и морщит нос: больно.

Аластор вновь ныряет под шляпу, тяжёлую из-за перьев с костями, — так близко, что можно сосчитать пальцем все его зубы, — и игриво кусает её за шею, чуть-чуть ниже мочки уха; Рози хихикает со снисходительным «эй», хлопнув его пониже спины, и тот по-джентльменски замирает, сомкнув челюсть, — крепко, но не до запаха свежей крови.

— Кыш, кыш! Оставьте тётушку Рози в покое, молодой человек! Тётушка Рози желает подготовиться ко сну.

— О’кей, мэм, — любезно отвечает Аластор без особой покорности в голосе, сделав акцент на «мэм».

— И вообще… Аластор!

— Гм-м?

— Поухаживай за мной ещё чуть-чуть, — говорит Рози приказным тоном, оправив юбки и нарочито по-хозяйски облокотившись на спинку стула, и вкладывает ему в ладонь банку с мазью из гриба джапор и вываренного жира.

Аластор, снова опершись бедром на край столешницы, в подчёркнуто-будничной манере обрабатывает следы на её теле, начав с шеи, — сначала берёт слишком много жирной мази и ругается под нос на своём языке, но тут же замолкает, оправляет себе волосы за ухо и, склонившись так низко, что можно расслышать его сердцебиение, старательно мажет укусы с царапинами.

— Вы угадали, мэм.

— М-м?

— Ну-у… я насчёт того, что вы не сплюнули.

Рози хихикает без какого-либо стыда, вызывающе облизнув губы:

— Пх-ха! Видишь? Тётушка Рози кое-что в жизни да смыслит.

Руки у Аластора сухие, жёсткие, — ничуть не мягче перчаток, — мазь едко воняет прогорклым джапором, и всё происходящее ощущается дразнящим, личным и вместе с тем каким-то до одури обыденным.

— Знаешь, mon mère мазала мне ссадины, когда я дрался. Не особо-то я гожусь в джентльмены.

Рози, цокнув языком и сглотнув, ещё раз недовольно осматривает его: ах, Яхве-громовержец и рогатая Ашера, какой же он всё-таки тощий, особенно без пиджака! — оправляет юбки платья и тянет за галстук в приглашающе-настойчивом жесте, скрутив наподобие ошейника: нагнись.

— Теперь не отвертишься.

Аластор фыркает, но принимает её бесцеремонность с рыцарским достоинством, и Рози, припав укусом к его рту, слюняво лижет не только тонкие усы с носом, но и зубы, — языком по нёбу, дёснам, уздечке, натянутой подобно струне виолончели, обхватив лицо руками, — после чего кладёт стылую жёсткую ладонь в перчатке себе под грудь, — так, чтобы та вздрогнула, ощупала, сгребла, впилась когтями в рёбра, словно в добычу.

Аластор облизывает усы, расцветает в откровенно-наглой ухмылке, обнажив дёсны с клыками, и щурит наполовину зрячий глаз за моноклем в оправе, — из-за поражённого черепной травмой, неестественно расширенного зрачка тот кажется совсем чёрным:

— О-оу, вот оно что. Мне стоит расценивать это как приглашение на второй раунд, да, мэм?

— Чш-ш, чш-ш, хватит с тебя сегодня и одного раунда. Погрейся, — говорит Рози, забрав у него мазь и словно невзначай огладив пястные фаланги, — у тебя холодные руки, милый. И… ляг-ка ко мне на колени, дай почесать твои прелестные, чудные рожки.