Где ты? (гет)

"Wo bist du?" — Rammstein

Тая в городе.

Уже полгода.

Целых полгода. Всего полгода.

Полгода назад было вчера. Раз моргнуть — и полгода проходит.

За полгода можно многое успеть. Полгода — опасно огромный срок.

За полгода можно сотни раз встретиться. Сотни раз не встретиться.

Жизнь быстро проходит. Три раза выпил, два раза проснулся — прошло пять лет.

Жизнь едва плетется. Обошел весь город, довел язык до С1, сменил пять работ, пересчитал трещины на телефоне, запомнил номера всех знакомых, удалил пять тысяч сохраненок — прошло одиннадцать минут.

Жизнь стоит на месте. Жизнь Дани стоит на месте. В ней все то же, что пять лет назад. А Тая, он знает, искрится новым, иным, свежим, неудобным, удобным. Чужим. Угрожающим. Заманчивым.

В жизни Дани все совсем не так, как раньше. И Тая уже не та, кого он знал. Встретить ее такой же, без изменений — преследующий кошмар. Встретить ее другой, бесповоротно изменившейся — угроза, подходящая все ближе к коже. Угроза, что подкрадывалась, подкрадывалась — и схватила за руки со спины. Даня ее не видит, Даня ее чувствует. Угроза подкрадывалась, звеня стальными костями. Угроза подкрадывалась, не выдавая себя ни единым звуком.

Стальной холод на руках. Встающие дыбом волосы. Дрожь. Даня открывает глаза в продуваемой январским ветром спальне. Через пять минут Даня выходит, ныряет лицом в снегопад. Через пять минут Даня хочет, чтоб снегопад ослепил его, залепил глаза, стал новыми глазами, чтоб в глазницах поселились сугробы. Через пять минут Даня хочет, чтоб ветер снес его под машины, не пропускающие пешеходов.

Тая в городе.

Не хочется случайно натолкнуться на нее.

Хочется. Хочется выхватить ее из переваливающихся, подпрыгивающих, скользящих людей. Выхватить взглядом и убежать. Выхватить взглядом, подойти ногами, схватить чем получится и убежать. Выхватить взглядом взгляд и доказать неизвестными словами посреди улицы, что Даня лучше любого прохожего, любого общего знакомого, любого человека в стране, в мире, никто ей не подходит так хорошо, как он, она же это знает, пусть признается себе, пусть подтвердит это голосом.

Не хочется увидеть ее вот так запросто идущей по улице.

Хочется увидеть ее. Просто пройти мимо, остановиться. Обернуться, улыбнуться. Может, отпустит. Может, станет легче. Стоит лишь увидеть ее — и лед расколется, упадет в кипящую жаром лаву, расплавится, и даже поверить будет сложно, что когда-то лед резал и давил. Стоит увидеть ее — и камень свалится с плеч. Все станет просто, обыденно. Перестанет стоить внимания. Перестанет быть огромным вопросом. Скукожится до маленького вопроса, каких всегда много.

Даня идет по улице неспокойно, несвободно, он вглядывается в каждое лицо, резко отрывает взгляд от каждого лица, и снова, петляя, наводит. Даня смотрит под ноги. На скользкий лед. Тот не позволяет бежать. Не позволяет засматриваться на людей и улицы, не останавливаясь. Он приковывает к себе внимание. Скользкий лед, того и гляди, возбранит Дане даже этот аккуратный шаг. Опрокинет на лопатки. Хрустнет что-нибудь в бедре или спине. Лежи. Не рыпайся. Хватай ртом режущий по зубам и деснам морозный воздух. Слушай частое биение сердца, чувствуй расползающийся по шее жар.

Даня смотрит под ноги самое большее девять секунд, чаще — пять или меньше. И поднимает взгляд. И замедляет шаг настолько, что, возможно, уже и не идет, а постепенно скользит под порывами ветра. Пока что вперед. Но, может, скоро и вниз, в солидарности со снегом.

Там, где не лед, там снег. Жесткий, гнущий стопы, как пластилин, и Даня теряет контуры ног. Все в этой красивой зиме покушается на сохранность его туловища.

Чем больше переходов позади, чем толще слой снега и грязи на обуви, тем больше твердости в ногах, и ноги уносят Даню в тихие улочки, где чуть меньше будоражащих лиц, меньше наглых водителей. И совсем нет Таи. Есть мысли о ней, штурмующие фасад за фасадом возможностью ее нахождения в них. Возможностью, что она проходила здесь совсем недавно. Или вскоре пройдет.

Он бы не вышел сегодня, если б не необходимость бежать из района, где они оба живут и работают, где в любую минуту могут столкнуться лбами. Он бы лежал дома в тепле и полусне.

Он бы не вышел сегодня, если б не знал, что Тая в городе, что она вернулась, работает, гуляет с друзьями, ходит в магазины, смотрит на изменения за четыре года отсутствия. Он бы не вышел искать.

Даня не вышел бы вчера прочесывать город в первом попавшемся направлении. И позавчера. И каждый день прошедшего месяца. В новый год он действительно вошел, шагом, шагом и еще раз шагом. Часами почти беспрерывного шага.

Они не виделись пять лет. Четыре из них Тая жила в другой стране. Четыре года Даня умиротворенно ходил по улицам и почти о ней не думал. Четыре года стерильных, редких, ненавязчивых воспоминаний, вполне приятных, дистанцированных от его текущей жизни. Четыре года уверенности в окружающих людях и стенах. Четыре года нулевые шансы увидеть Таю на улице. Четыре года встреч похожих девушек, мирного понимания, что это не она, это не может быть она, и все хорошо. Пять лет понимания, что он ей не нужен.

А теперь что-то началось и неизвестно, когда прекратится.

Даня переходит улицу, у проезжей части которой замерзшая ливневая канализация: на решетках толстые глыбы льда, почти полностью накрывающие отверстия.

Прошлой зимой его зовут бывшие одноклассники, из тех, с кем он не дружил, но вежливо приятельствовал, потусить в честь Дня города. Холод улиц, жар криков, алкоголь: Даня отказывается. Даня списывается с ними несколько раз в год и забывает. Даня думает про девушку, учившуюся на класс старше их с Таей, с которой та восхищенно дружила. Которая обычно и пинает пацанов звать и Даню тоже, это не новость. Даня думает про девушку и находит ее профиль в соцсети, помня никнейм, хотя не запоминал его. В постах почти ничего такого. Только на одном из фото, где на первом плане одноклассники, сбоку виден край стола, на который кто-то вот-вот поставит пивной бокал. Или только что взял его. Наполовину пустой. С пеной на стенках. У этого кого-то длинные пальцы. Даня смотрит на костяшки, на изгибы ладони, и закрывает приложение. Вряд ли. В городе больше миллиона жителей. У бара проходимость куда выше, чем десять человек в день. Это не она.

Даня смотрит, как в куртку впечатываются крупные снежинки идеально-волшебных форм.

В конце весны Дане становится плохо на работе, ничего серьезного, просто слабость, просто головокружение, просто ему нужна рука, что отведет до дома, и приятель, сын любимой школьной учительницы, ловит Даню после работы и провожает, следя, чтоб тот не свалился посреди перехода. Приятель, спрашивающий предварительно, зайти за Даней одному или можно с близким. Не уточняя. Данин ответ, что после целого дня разговоров, да и в таком состоянии, предпочтет тишину.

В декабре этот же человек спрашивает, не хочет ли Даня прогуляться с их общей подругой, нынешней и бывшей, Таей? Даня отказывается. Даня внезапно понимает, что за близкий человек едва не увиделся с ним в конце весны. Дане рассказывают, что Тая возвращалась-возвращалась — и вернулась. И в ближайшее время выезжать не планирует. И вернулась жить в родной город. К близким, от которых бежала. К сыну их школьной учительницы. К родным панелькам. К густым туманам по утрам. Даня отказывается от встречи, вдруг понимая, как хрустел все эти месяцы лед, сжимающийся вокруг него под давлением присутствия Таи. Даня берет дополнительные смены, а все свободное время ходит по улицам, следя за прямой спиной и нейтральным выражением лица. Даня не ищет и не бежит, это все — обыкновенные прогулки, но, если что, Даня готов, у него прямая спина и приятная расслабленность на лице. Дане рассказывают, что Тая работает в нескольких минутах от его работы. Что живет недалеко, и слово "добираться" теперь даже не уместно. Даня отказывается гулять с кем-то. Только сам. Даня не отказывается слышать. Забрало падает, на забрале ее имя: остро светит в глаза, причиняя боль.

Каждый раз, засыпая, уверен ли он на все сто процентов, что ее нет в одном из домов поблизости, в каком-нибудь окне напротив его спальни? Не уверен. Не может быть в этом уверен. Зато Даня почти уверен, что Тае здесь не место. Ей место за границей. Среди других людей. Подальше от Дани. Там, где они не столкнутся. Ему нужно понимание, что Тая далеко. Он почти уверен в этом. И шагает, хрустя снегом, дальше.

Люди на улицах — сплошь потенциальные Таи. Одиночные, парные, групповые. Хочется смотреть только под ноги, не тратить силы, не знать. Даня смотрит в лицо каждому. Даня смотрит на ряды зданий и не пытается подавить колкое чувство, что имеет больше прав на нахождение в этом городе, чем Тая.

Землю у заброшенного кафетерия застилает снег, все выше и выше. Скоро он дойдет до ограждающей черной цепи, на оборотах которой снегу держаться сложнее, но чем дальше, чем лучше будет получаться. Скоро в звеньях не останется пробелов, они заполнятся. А после снег вырастет до того, что скроет уже заметенную цепь: снег на снег, белое на белое, прочь от чужих глаз.

Зеленые пакеты в мусорных урнах более чем наполовину заполнены сугробами.

Каждый человек при приближении способен разделить жизнь на до и после. Способен впрыснуть яд информации в сердце. Каждый человек при приближении оказывается не тем, кто способен что-то изменить в мыслях Дани. Каждый оказывается не Таей. Целый город не Тай. Но где-то она сидит, дышит, ходит, спит, думает, пишет. Где-то гораздо ближе к его повседневности, чем этот отшиб с поломанными фонарями.

Каждый человек это и облегчение, и сразу за ним — новый узел напряженного ожидания, поиска, бега по силуэтам, выражениям лиц, всплескам женского смеха, коротким мужским репликам.

Даня ищет пряди белых волос, но, скорее всего, зря: они могут быть полностью скрыты курткой, шапкой, капюшоном, а еще — перекрашены в любой другой доступный человеку цвет, могут быть уже не идентичны цвету волос Дани, уже не складывать из их двух голов красивую картинку.

Резкой дрожью приходит воспоминание, как они с Таей едут на соседних сидениях автобуса ранним утром, она — у окна с темно-серыми разводами, на фоне которых ярко выделяются ее чистые, свежие волосы, немного волнистые, секущиеся на кончиках. Тая поправляет пряди, проводя рядом с пробором большим и средним пальцами, отчего волосы отводятся назад — и скоро вновь падают на лицо, еще сильнее закрывая его. Проводные наушники тоже белые. Даня знает, что она слушает, тогда еще знает. Даня не знает, что она пишет в небольшом кожаном дневнике, пристроив его отчасти на левую ладонь, отчасти — на узкую полку под грязным окном. Но Даня заворожен тем, что видит. Приходящим в автобус светом. Движениями длинных пальцев, выгибающих волосы, не выпуская шариковой ручки, с которой от трения стерся бренд. Дане красиво, но и подташнивает, ему нелегко даже смотреть на то, как Тая выводит мелкие округлые буквы в этой тряске дороги. Сам бы он так не смог. Впрочем, как и в более приятных для вестибулярки обстоятельствах. Тогда, подростком, Даня пробует вести дневник. Несколько раз. Не слишком напоказ, но чтоб однажды мимоходом можно было, не соврав, ввернуть в разговор с Таей, что он теперь тоже пишет: увлеченно, часто, густо, он как она, у них все больше общего, какое классное совпадение. Но Даня неизменно бросает эти блокноты-ручки через пару страниц. Не для него это. За последние пять лет попыток больше не было.

Вспоминаемое и фантазируемое общество Таи мучительно тем, что Даня вечно чувствует себя не тем, кем должен, не тем идеалом, что Тая заслуживает, не тем набором качеств и опыта, что, с его точки зрения, для нее привлекательны. Он чувствует себя в каждом аспекте жизни сильно или очень сильно отсталым, стоит ему вспомнить Таю или, раньше — оказаться рядом, встретиться в школе, списаться, погулять. Все внутренние сооружения, кажущиеся крепкими, рушатся от мысли о близости к ней, рушатся с таким грохотом, какой быстро перестаешь слышать, оглохнув, порвав барабанные перепонки, но продолжаешь чувствовать вибрацию этого разрушения внутренностей, ударов камней друг об друга, только это чувство и остается, да ноги, взрывающие снежные поля.

Вспоминаемое и фантазируемое общество Таи мучительно тем, что Даня часто видит себя последним чмом — и, одновременно, таким интересным, умным, харизматичным, что просто поразительна оплошность, по которой Тая его не посчитала важным. Даня видит себя таким прекрасным, особенно во взаимодействиях с ней, но почему-то все равно не выбранным. Кто-то другой ей всегда нужен больше. Более приятный. Более зрелый. Более уместный. Ближе по духу.

Избегать. Приближаться. Избегать. Даня вдыхает резкий, острый от холода воздух. Выдыхает тепло. Снег усиливается, заставляет часто моргать.

Даня держит ладони в карманах куртки. Перчатки лежат отдельно, пока не надетые. Большим пальцем Даня поглаживает лежащий в кармане складной нож.

Здесь, во дворах пятиэтажек, возле прачечной, рядом с которой часто расхаживают бродячие коты?

Здесь, между стрип-клубом, банком и пиццерией?

Здесь, у детского садика?

Здесь, близ их старой школы?

Здесь, у церкви? В парке? У реки, через которую переброшен увешанный железными сердцами мост? Здесь, в сугробах, в переплетении ветвей, на заледенелых крышах домов? Здесь, на пороге музея, в который они вместе когда-то зашли?

Ей место там, где Даня не дотянется до нее. Не совершит ни одной ошибки. То есть: не в этой стране.

Брожение тоски в горле. Город темнеет. Даня представляет, как видит ее. Как она проводит по нему взглядом, полным той отстраненности, что появляется, если назвать ее по паспорту: Таисией. Как она смеется, читая сообщения близкого человека, смеется неизвестным Дане смехом. Или просто забытым? Смех ее — это, наверное, правильно во всей этой ситуации. Хотя та она, какую он знал, в ответ на его признание сочувственно улыбнулась бы, или неловко, или недоверчиво, или разочарованно, и только потом, будто получив разрешение тем, что Даня все еще находит нужным быть рядом, засмеялась бы. Может, в надежде, что ему от этого станет легче. Может, просто так, потому что не сдержалась бы.

У Дани два варианта доходить до работы: на три-четыре минуты быстрее или медленнее. Медленнее — это через тот угол, на котором здание работы Таи. Даня этой зимой предпочитает ходить быстрой дорогой, чуть сокращая себе шансы на встречу. Утром. А вечером, гуляя, он проходит мимо здания на углу несколько раз. Примерно в половине окон — свет.

Ее присутствие в городе заставляет начинать день со снега в лицо, заставляет подвергать сомнению каждый шаг, заставляет скованнее двигаться по улице, заставляет прислушиваться к голосам соседей по подъезду, заставляет противоречить себе от секунды к секунде, лучше дальше, лучше ближе, но если она и позволит ближе — то снова в качестве брата, друга, увольте; лучше на расстоянии — и никак, чем совсем рядом, но никем.

Ее присутствие в городе заставляет сжимать замерзающей рукой складной нож.

Даня весь месяц будто на экзамене. Учится унимать глухое отчаяние, учится приводить дыхание в порядок и не бояться. Не бояться в квартире. Не бояться в подъезде. Не бояться во дворе. Не бояться на работе. Не бояться в магазине. Не бояться в метро. Не бояться в городе. Не бояться в стране. Не бояться в мире. Не бояться в себе, не бояться себя, не бояться ее.

Она — стимул чаще выходить на свежий воздух, вдыхать машинные выхлопы, ходить под крышами с сосульками. Только и всего.

Главное, чтоб ей было хорошо. Одной или с кем-то. Хотя лучше, конечно, с ним — где угодно. Или не с ним — тогда как можно дальше за рубежом.

Воспоминания о ней на большом расстоянии — прекрасная вещь. Воспоминания о ней, когда она может вынырнуть из любого дома — кошмарная вещь.

У Таи все должно быть хорошо. Обязано быть хорошо. Она должна жить хорошо без него. Даня прикладывает лезвие ножа к щеке и выдыхает. Бодрящее охлаждение. Все еще недостаточное охлаждение. У Таи все должно быть замечательно. В любом случае. Она не посмеет жить не так, как сама хочет. Даня проводит каждую ночь с ножом в кулаке, срастается с ним, чувствует его продолжением тела.

Даня просыпается и открывает окно, по нижней границе которого собралась снежная стена, и, если присесть, увидишь только снег, перерастающий в серое небо. Даня проводит пальцем по снегу, срезая верхушку стены, и прикладывает снег ко лбу. Становится мокро, но не холодно. Нож лучше. Губы Таи были бы еще лучше.

За ночь на черных ветках деревьев скапливается влага, замерзает, а днем сверкает на солнце ярче чего бы то ни было. Если приглядеться, в изгибах коры заметишь маленькие налеты снега. Даня приглядывается — и замечает.

Январь движется к окончанию.

Даня хочет.

Даня не хочет.

Даня больше не хочет.

Даня больше не хочет притворяться, что ему все равно. Что его устраивает отсутствие. Что его устраивает братско-сестринская дружба.

Если он встретит ее на улице, он скажет. То, что надо было сказать в двенадцать лет. Самое позднее — в пятнадцать. То, что уже не имеет для него значения. То, что для него имеет большое значение. То, до чего ей не было дела и не будет никогда, то, что светилось в глазах Дани и молчало на его сомкнутых губах целую жизнь назад.

Если он встретит ее на улице, он промолчит. Как всегда. Только в молчании он находит относительный покой. И продолжит находить.