Эмпат (джен)

«Карусель разнесло по цепочке за час.

Всех известий — пиздец да весна началась,

Горевать — не гореть, горевать — не взрывать,

Убивать — хоронить, горевать — забывать.

Побежал, задохнулся, запнулся, упал,

Увидал белый снег сквозь бетонный забор.

Чудеса, да как леший бродил по лесам —

Вон из рук все бросай да кидайся к дверям…»

* * *

Позади меня — патрульные. Я почти слышу каркающий говор Чужаков. Но, конечно, на самом деле не слышу — на таком-то расстоянии. Просто чую.

Потому что я пат. Эмпат.

Они как раз ищут таких, как я.

Я стою у первого подъезда пятиэтажки, они — трое — у торца следующей. Я промухал их внезапно возникший в воздухе флай. Я чёртов дурак. Раззява. Снег искрится на солнце, ослепительно белый там, где не грязный, где не завален мусором и дерьмом. В мусоре роются крысы.

Мы все для них, для Чужаков, такие же помойные крысы.

Мне надо где-то укрыться. Срочно. У меня же нет удоса — удостоверения личности, — даже фальшака. Я не легализован. Я пат.

Пока что я замираю, пытаясь стать тенью. Синей тощей тенью на грязно-белом снегу.

Тяжелая дверь подъезда рядом со мной гостеприимно приоткрыта. Это мой единственный шанс, очень зыбкий, почти никакой. Но другого нет.

Я лечу вверх по щербатым ступенькам, задыхаясь, но, когда наконец достигаю пятого этажа и выхода на чердак, обнаруживаю, что здесь висит здоровенный ржавый замок. Чердачный люк заперт намертво. Не удастся ни вылезти на крышу, ни проникнуть через вентиляционный лаз в другой подъезд.

Я мелкий и тощий, я бы смог, я так уже делал.

Теперь я лечу вниз, лихорадочно гадая, не постучать ли в первую попавшуюся квартиру. Потом — во вторую попавшуюся. Потом — в третью, когда меня не впустят в двух первых. Но меня не впустят и в третьей, а если впустят, то сдадут патрулю. Приютить пата — смертельно опасно.

На каждой лестничной площадке стоят деревянные лари для хранения разного барахла, и я подавляю искушение нырнуть в какой-нибудь из них, зарыться в этот хлам и свернуться калачиком. А вдруг не найдут?

Найдут, конечно же.

Внизу гулко хлопает дверь, слышны тяжёлые шаги и говор Чужаков. Они не дураки, они поняли, что возле дома был некто подозрительный и что он не в воздухе растворился, а скрылся в подъезде, рядом с которым они его — меня — и заметили. Значит, наверняка без документов. Наверняка — эмпат.

Судя по грохоту, доносящемуся снизу, патрульные начали одну за другой проверять квартиры первого этажа.

Загнанная в угол крыса. Это я.

Я не знаю, что Чужаки делают с пойманными эмпатами, на этот счёт в Городе ходят самые разные слухи, но ни один из отловленных ими патов, опять же по слухам, не вернулся.

Похоже, мне предстоит выяснить всё на собственной шкуре.

И тут мне везёт ещё раз — дверь в угловую квартиру третьего этажа приоткрыта точно так же, как давеча подъездная.

Уже не раздумывая, я проскальзываю в щель и захлопываю за собой дверь с номером тридцать семь. Замок глухо щёлкает.

Но куда теперь?

Это коммуналка, здесь по четыре комнаты с каждой стороны, в конце длинной кишки коридора — кухня, я вижу жестяную раковину и край стола. Крадучись, я пробираюсь вперёд, у меня над головой — дощатые длинные полати с какими-то пыльными тюками, самокатом, стремянкой и инвалидной коляской. В комнатах по правой стороне никого нет, они заперты, это я чую, даже не пробуя толкнуться туда. В кухне, куда я осторожно заглядываю, надсадно кашляет старик в застиранных кальсонах и телогрейке, на печке перед ним надрывно свистит чайник, так что старик точно меня не слышит. И не чует. Значит, не эмпат.

Я перехожу на левую сторону, миную ещё одну безлюдную комнату и понимаю, что в следующей кто-то есть. И она не заперта. Я, уже не раздумывая, толкаю эту выкрашенную белой масляной краской дверь, оказываюсь внутри и замираю, встретившись взглядом с лежащим на кровати пацаном.

Пацан примерно моих лет, то есть шестнадцать или немного младше. Если я худой, то он совершенно прозрачный, с огромными синими глазами на почти белом лице. Чёрные вихры падают на лоб, руки-плети лежат поверх оделяла. У кровати торчит капельница, а из-под одеяла — трубочка, которая тянется к банке с жёлтой жидкостью в изножье койки.

Всё это я успеваю заметить, прежде чем нырнуть под эту самую койку и замереть там подобно мыши, пытающейся укрыться от кота.

Пацан не произносит ни слова. Возможно, он вообще глухонемой. Или же, напротив, пронзительно заорёт: «Он тут!» — едва в дверь вломится патруль.

Будь что будет.

Я приникаю к прохладной стене. Пол под койкой, как ни странно, чистый, значит, за пацаном не только кто-то ухаживает, но даже моет здесь, отмечаю я машинально.

Я почти не дышу, чуя, как патрульные шагают по коридору-кишке, слыша, как они выносят одну дверь за другой, врываясь туда, чтобы убедиться, что внутри никого нет.

То-то порадуются хозяева, вернувшись с Комбината.

Это я виноват

Дед на кухне что-то слабо базлает и, кажется, плачет, пытаясь доказать Чужакам, что в квартире нет никаких посторонних. Никаких эмпатов.

Я отчаянно надеюсь, что эти твари старикана не пристрелят и не покалечат.

Это опять же будет на моей совести.

Дверь комнатушки распахивается, с сухим треском ударившись о стену. Я перестаю дышать, сжавшись в комок в своём углу. Простыня с постели пацана свисает достаточно низко, да ещё угол одеяла и всякие трубки… Я чувствую, как охреневают патрульные от представшего им зрелища, чувствую их брезгливость.

Под кровать они не заглядывают. Они вообще к ней не приближаются.

Мы все — жители Города — для них поганые животные, а уж такой калека… Я понимаю, что каждый из этих чистеньких откормленных кабанов с удовольствием разрядил бы в пацана на койке свой автомат.

Суки.

Дверь захлопывается, в коридоре слышится топот удаляющихся шагов, и я перевожу дыхание. Но ненадолго, потому что прямо над моей головой раздаётся горячечный шёпот пацана:

— Выходи. Лезь ко мне под одеяло. Они вернутся. Ну!

Это «Ну!» как хлыстом подстёгивает меня, я и сам чувствую, что он прав. Они вернутся. Я ужом выскальзываю из-под кровати и ныряю под толстое серое одеяло, угол которого пацан приподнимает тонкой, как веточка, рукой. Глаза его лихорадочно блестят, просто пылают синим огнём. Почему-то в это мгновение меня больше всего беспокоит, что я лезу в постель как есть — в драной стёганке и грязных ботинках. Я укутываюсь в одеяло с головой, вжимаясь в стену.

Очень вовремя.

Топот вновь приближается, дверь отлетает в сторону. Шаги в комнате. Кто-то из патрульных подходит, приподнимает стволом автомата свисающее с койки одеяло и заглядывает под неё. Я вижу это, даже не высовываясь.

Хорошо, что там чисто, потому что иначе в пыли остались бы следы от моей возни. Костлявое плечо пацана под моей щекой вздрагивает, его сердце колотится в моё собственное плечо.

Патрульный распрямляется и гадливо сплёвывает на пол.

Вот же падла.

Они уходят. Они наконец-то уходят. Совсем. Даже громко щёлкает замок на входной двери.

Я отбрасываю с головы душное колючее одеяло и, глубоко дыша, смотрю прямо в синие глаза пацана.

— Я бы на их месте вернулся ещё раз, — ровно произносит он, не мигая. — Но они поленятся.

— Ты что, тоже эмпат? — тупо спрашиваю я.

— Нет, но я логически рассуждаю, — отвечает он спокойно.

Я неловко отползаю и, сгорбившись, сажусь на угол койки. Меня наконец начинает трясти.

— Дедушка на кухне, — тревожно говорит пацан, приподнимаясь на локте. — Мой дедушка.

— Они его не тронули, с ним всё в порядке, — быстро отвечаю я, наконец заметив, что в комнате, кроме койки, есть ещё скособоченный диванчик, аккуратно застеленный клетчатым покрывалом.

— Ты можешь остаться до вечера или насколько тебе надо, — легко предлагает пацан. — Никто не выдаст.

— Меня Сашкой зовут, — невпопад или, наоборот, впопад говорю я.

— А меня — Ромка, — отвечает он.

* * *

Из сгоревшего дневника Валерия Александровича Юдина, профессора Института редкоземельных металлов:

«Я не знаю, делал ли кто-нибудь подобные заметки тогда, в шестьдесят третьем. Думаю, вряд ли. Научные работники института, аналитики, погибли вместе с ним. Мне, как ни странно это звучит, посчастливилось оказаться в больнице с инсультом как раз накануне катастрофы. Около месяца я находился в коме, около года восстанавливались речь и зрение. Оксана была со мной в больнице, Павлик и Вера — в школе, так что им тоже повезло. Но и у них, как у всех мною опрошенных, не сохранилось никаких связных воспоминаний о моменте катастрофы. Вероятнее всего, они пребывали в бессознательном состоянии, очнувшись уже на руинах — после появления цивилизаторов.

Уточню, что нашему городу тоже посчастливилось по большей части уцелеть: полностью разрушен лишь институт и испытательный полигон при нём. Уцелела инфраструктура, жилые постройки, автономные котельные, система канализации, артезианские скважины, водопровод. Но нет ни газа, ни электричества, ни телефонной связи, ни радиовещания. И, конечно, цивилизаторами повсеместно запрещено любое оружие.

Мне рассказывали, что некоторые пассионарии, особенно те шахтёры, что прошли войну, пытались сражаться с появившимися цивилизаторами, приняв их за фашистов либо американцев, и были убиты. Другие пассионарии пытались выйти из города и преодолеть Периметры, установленные цивилизаторами. Все эти люди бесследно исчезли.

Таким образом, в городе остались лишь те, кто просто пытается выжить в новом мире под руководством цивилизаторов и назначенной ими администрации, во главе которой первыми оказались директор института Михаил Дмитриевич Розанцев и главный инженер уцелевшей мосгеновой шахты номер два Фёдор Иванович Голунов. Впоследствии цивилизаторы назначили им преемников, назвав их должности так же — директор института и главный инженер. С такой же точностью они сохраняют все приметы вещественного мира шестьдесят третьего года. Не развивают, но сохраняют. Нам развиваться не положено, ведь это мы повинны в катастрофе, практически уничтожившей планету. Так они заявляют.

С самого начала они общались и общаются с нами при помощи миниатюрных приборов-переводчиков, вмонтированных в их шлемы. Отсюда вывод: у них уже была наша языковая база до появления в Городе, но подтвердить эту гипотезу я не могу.

Мы цепляемся за жизнь на останках своей цивилизации. Мы так же автономны, как и в шестьдесят третьем, когда был построен наш город и полигон при нём. Институт и полигон разрушены, но остались жилые дома, больница, школа, ясли, магазины, даже библиотека. А самое главное, остались Комбинат и шахты, где мы всё ещё добываем мосген. Ранее — для блага страны, а теперь — для блага цивилизаторов. И они, как прежде наше исчезнувшее государство, снабжают нас продуктами питания и всем необходимым для существования. Лекарствами, например. Можно считать, что ничего не изменилось.

Но изменилось всё.

Кстати, любопытно, что благодаря печатающейся в типографии управы газете некоторые слова давно стали здесь именами собственными. Город. Спасители. Институт. Комбинат. Катастрофа. Это въелось в подсознание всем, даже таким старикам, как я, помнящим жизнь до того, как.

Администрация изначально распорядилась называть цивилизаторов Спасителями. Но среди нас в ходу другое слово.

Чужаки».