Зеленый, серебряный, золотой (гет)

Меня зовут Лилия Гонт-Эббот.

И я — последняя веточка семейного древа. Но из-за того, что мне не повезло родиться девочкой, по совместительству я ещё и позор этого самого цветисто-плетистого растения.

Отец повторял это с эмоцией и цикличностью метронома. Мать только молчала и наливала себе очередную порцию портвейна.

Знаете, каково это — родиться в семье, где твоя кровь считается святым Граалем, а твоя половая принадлежность — оскорблением? Ну, я попробую сейчас это обрисовать в общих чертах.

Гонты. Последние потомки Салазара Слизерина. В учебниках о нас пишут с придыханием, смешанным с подспудным желанием поскорее перевернуть страницу. Абсолютно чистая кровь. Древнейшая магия. Наследие, которое должно было сделать нас богами среди волшебников. Ключевое слово «должно». Но по итогу к моему рождению наше «величие» превратилось в пыль под сапогами кредиторов, а род Гонтов почти вымер. Дед сошёл с ума от одиночества в огромном особняке. Отец был одержим идеей восстановить величие, но все его попытки заканчивались провалом. Он торговал фамильными реликвиями, закладывал земли, пил и кричал на портреты предков, которые молчали в ответ.

— Ты должна быть идеальной, — говорил он мне в пять лет, когда учил читать по древним гримуарам. — Ты — последняя надежда рода.

В шесть во мне впервые проснулся мой дар, точнее проклятие, когда я рассердилась на брата, которого у меня никогда не было. И выпустила ментального монстра, живущего у меня внутри. Большая часть слуг уволилась в этот же день, отказываясь работать в доме, где ребёнок мог вскрыть их самые тайные и греховные мысли и заставить это проецировать на окружающих. Отец тогда впервые назвал меня «позором», и слово прилипло к моей коже, как несмываемое чернильное пятно.

В восемь я поняла, что никогда не стану для него достаточно хорошей. Потому что я была девочкой. Потому что смеялась слишком громко. Потому что вместо того чтобы учить заклинания, я рисовала на полях книг бабочек. В десять магия во мне проснулась по-настоящему. Не в виде случайных вспышек — а как океан, который вдруг прорвал плотину. Я переместилась из своей спальни в сад, потому что мне надоели стены. Я заставила розы зацвести посреди зимы, потому что захотела увидеть красное на белом снегу. И вышвырнула папину любовницу, притворявшуюся моей гувернанткой.

Отец стоял у окна и смотрел на меня с выражением, которое я не могла прочитать. Кажется, впервые он не был разочарован. Но я продолжала быть девочкой. И последней из рода. Досадным напоминанием о нашем состоянии.

— Во Францию, — сказал он матери. — Отправим её во Францию. Там наши кузены из рода Эбботов присмотрят за ней. Пусть учат её на дому. И пусть замолкнут сплетни о том, что Гонты выродились окончательно и единственной наследницей Салазара осталась женщина.

Мать молча кивнула. Она уже давно ничего не говорила.

Франция стала моим спасением. Тётя Сесиль оказалась полной противоположностью отца. Она не заставляла меня заучивать генеалогические древа наизусть. Она смеялась, когда я колдовала не по правилам, и говорила: «Магия — это танец на краю пропасти, Лилия, а не парад. Танцуй, как чувствуешь». И я танцевала, отчего опытным путём мы выяснили, что «танцевать» мне лучше на улице — катастрофических разрушений там я приносила меньше.

Её муж, дядя Жак, научил меня варить зелья. Не так, как в учебниках — с мёртвой точностью до миллиграмма, — а с душой. Слушая ингредиенты, чувствуя, когда зелье «просит» ещё щепотку корня мандрагоры или каплю лунного света. Я была довольно щедрым ребёнком, поэтому зелье просило — я давала. Особенно когда у зелья были милые глазки и розовые перламутровые щупальца. Дядя обозвал Бусю кадавром и забрал как образец в институт, в котором работал профессором зельеварения. С формулировкой «Будет примером, как делать не надо». Говорят, Буся до сих пор живёт в институтском подвале и мстит.

Кузены дразнили меня «английской розой» из-за акцента, но они никогда не были жестокими. Они учили меня играть в квиддич на домашних метлах и смеяться над тем, что я вечно падаю. Я впервые в жизни чувствовала, что такое быть просто… девочкой. Не наследницей, не «последней надеждой». А просто Лили.

Я думала, что останусь во Франции навсегда. Что отец забудет о моём существовании, мать — простит меня за то, что я не родилась сыном, а я сама — вырасту и стану кем-то, кем захочу.

Но в шестнадцать лет министерская сова принесла письмо — сухой ультиматум, пахнущий старой канцелярией и сыростью Британии.

«Мисс Гонт-Эббот, согласно закону о магическом образовании все граждане Британии обязаны пройти как минимум два года обучения в аккредитованной школе Соединённого Королевства. Ваше домашнее образование во Франции считается частичным. Вам необходимо явиться в Хогвартс для распределения и дальнейшего обучения. Отказ грозит аннулированием магической лицензии».

Я перечитала письмо пять раз, надеясь, что это ошибка.

— Англия? — тётя Сесиль поморщилась так, словно речь шла о проказе. — Зачем тебе в эту сырую дыру? Оставайся здесь, я улажу.

Но я покачала головой.

— Нет, тётя. Если я не поеду, они сделают из меня изгоя. А я устала быть позором. Тем более это всего два года. Что может пойти не так за такой ничтожный срок? — Эх, знала бы я тогда, что всё может пойти не так.

Она тогда крепко обняла меня и прошептала:

— Ты никогда не была позором, ma chérie. Ты была единственной, кто не боялся быть живым.

Я собрала чемодан. Взяла палочку из ясеня и жилы дракона — её сделали для меня на заказ во Франции, и она пела, когда я касалась её. Взяла амулет — браслет на предплечье в виде золотой змейки, обвивающей его. Родовой артефакт Гонтов, который отец зачем-то прислал мне на двенадцатый день рождения, даже без сопроводительной записки. Наверное, так было положено — передавать наследнику. Но признаться в этом отец не мог. Я же девочка, какой из меня наследник? Правильно... очень плохой.

В Хогвартс я ехала с тяжёлым сердцем. Поезд тащился через холмы Шотландии, как старая усталая змея, которой плевать на расписание. За окном мелькали зелёные поля, стада коров, которые смотрели на нас с таким выражением, будто мы были самыми глупыми существами на планете. И знаете что? Они, возможно, были правы.

Все эти разговоры в купе поезда — о факультетах, о том, кого нельзя называть, о «Мальчике-который-выжил» — звучали для меня как чужая музыка. Я знала историю Британии по книгам. По семейным слухам знала, что какой-то Волан-де-Морт был родственником? Кажется, дальним. Но меня это не трогало. И мне было совершенно всё равно, на каком факультете учиться. У меня была своя война. Война с собственным именем. А в планах было отсидеть эти два года на задних партах и не высовываться. Я забыла одно обстоятельство: что я — это я. И если есть хотя бы доля вероятности вляпаться в неприятности, я это сделаю.

Когда поезд остановился, я поправила кофту и шагнула в прохладный воздух Хогсмидского вокзала. Ветер пах осенью, дымом и магией — той самой, древней, которая течёт у меня в крови, как бы я от неё ни открещивалась.

— Не думай о них, — сказала я себе. — Просто проучись два года и уезжай.

Поезд прогудел — противно, протяжно, с таким надрывом, будто прощался с жизнью. И мне очень хотелось завыть с ним вместе. Ведь я как раз-таки прощалась с прошлой спокойной жизнью.