Там, где нас не найдут (гет)

Они встретились в нише за доспехами Мандрагора Неукротимого в третью пятницу октября. В Хогвартсе с безопасными местами в данный момент было плохо, но это конкретное пока не нашли ни Кэрроу, ни их многочисленные осведомители из Слизерина. Впрочем, Дафна Гринграсс сама носила зеленый галстук, и, возможно, именно это позволило их невероятным встречам продлиться так долго.

Шеймус пришел первым. Он всегда приходил первым, хотя каждый раз давал себе слово опоздать — надо же как-то показать ей что он не комнатная собачонка, которая бежит на свист. Но страх раз за разом перевешивал гордость. Страх, что она не увидит его и уйдет. Страх, что по дороге ее могут поймать. Страх, что Кэрроу именно сегодня решили устроить ночной обход и найдут его одного в коридоре после отбоя.

Он прислонился спиной к холодному камню и попытался унять дрожь в пальцах. Дрожь униматься отказывалась.

— Финниган.

От звука ее низкого голоса Шеймус вздрогнул и едва не схватился за палочку. Дафна выступила из тени, словно сама была ее частью, высокая, бледная, с собранными в тугой узел на затылке пшеничными волосами. За последние недели она стала еще бледнее и круги под глазами залегли глубже, но королевская осанка никуда не делась.

— Долго ждешь? — спросила она, вынимая шпильки из волос.

— Нет, — соврал Шеймус. — Только пришел.

Она кивнула, принимая эту ложь, и подошла к нему поближе. От нее пахло дорогими цветочными духами, совершенно неуместными в пропахшем сыростью и страхом замке. Шеймус никогда не спрашивал где она умудряется их доставать, если теперь даже на письмо домой требовалось разрешение, а посылки были и вовсе запрещены. Он вообще мало о чем ее спрашивал.

Их встречи начались прямо в сентябре, когда он ночью в знак протеста рисовал неприличное граффити в коридоре, умирая от собственного безрассудства. — Да ты у нас герой, — прозвучал тогда у него за спиной насмешливый голос. Гринграсс насмешливо смотрела на то, как он боролся с приступом паники. Наконец она прошептала ему на ухо "Ниша за Мандрагором, завтра в полночь. Приходи, если не трус". Дафна повернулась и ушла и судя по тому, что Шеймус пережил завтрашний день, она его не выдала.

И он пришел, хотя был трусом. Потому что таким девчонкам как Гринграсс нельзя было отказать даже при лучших обстоятельствах. А еще потому, что Шеймус был самым большим трусом во всем Хогвартсе, и был готов на все чтобы забыть о страхе хотя бы на час.

Сейчас Дафна стояла перед ним, теребя прядь волос, и молчала. Это было необычно потому что обычно они почти не разговаривали. Она приходила, прижимала его спиной к стене, обхватывала его шею тонкими руками и целовала так, будто от этого зависела ее жизнь и он отвечал тем же, потому что это было единственное, что продолжало иметь смысл. Не слова, словами можно было выдать себя, словами можно было предать. Поцелуи не предавали.

Но сегодня она не целовала его. Она стояла и смотрела куда-то сквозь него, и в ее серых глазах плескалось что-то, чего Шеймус никогда раньше не видел.

— Я хочу все бросить, — сказала она наконец.

— Бросить меня? — глупо спросил он, и его сердце пропустило удар.

— Бросить Британию, Шеймус. — Она впервые назвала его по имени. Раньше он всегда был Финниганом и теперь перемена прозвучала неожиданно. — Я хочу сбежать из Хогвартса. Из этой страны. Из этого кошмара.

Он открыл рот, закрыл, снова открыл. Слова не шли. В голове крутилась только две мысли: "Она сошла с ума" и "Она права".

— В Ирландию, — сказала Дафна, и ее губы дрогнули в подобии улыбки. — Ты ведь ирландец. Увези меня в Ирландию.

— Ты спятила, — выдохнул Шеймус.

— Возможно. — Она пожала плечами, и от этого изящного движения у него что-то сжалось в груди. — Но я просто больше так не могу. Я больше не могу сидеть в гостиной Слизерина и делать вид, что ничего не происходит. Я не могу есть за одним столом с Эми Кэрроу и слушать, как она хвастается, что сегодня поймала первокурсника молить о пощаде. Это какое-то безумие и я боюсь что сама сойду с ума если прибуду здесь ещё дольше.

Голос ее сорвался на последнем слове, и она замолчала, прикусив губу. Шеймус смотрел на нее и видел трещины в броне. Впервые за все время, что они знали друг друга — а они знали друг друга шесть лет, учились на одном курсе, сидели на одних уроках, но никогда не разговаривали до этого сентября, — Дафна Гринграсс не была похожа на ожившую статую.

— Твоя семья… — начал он.

— Моя семья, — перебила она жестко, — отправила меня сюда в сентябре. Они знали, что Кэрроу назначены директором и его заместителем. Они знали, что здесь будет твориться. Они знали — и все равно отправили сюда нас с Асторией, потому что для Гринграссов репутация важнее безопасности собственных дочерей.

Она замолчала, переводя дыхание, и Шеймус увидел, что ее руки дрожат.

— Я написала матери, — продолжила она тише. — После того случая с первокурсником. Написала, что мне страшно. Знаешь, что она ответила? "Держись подальше от гриффиндорских смутьянов и не позорь фамилию".

— Дафна…

— Мне плевать на их мнение, Шеймус. — Она подняла на него глаза, и в них горел холодный, отчаянный огонь. — Мне плевать, что они скажут. Мне плевать, что они подумают о моих отношениях.

Это слово ударило его под дых. "Отношения". До этой минуты он не был уверен, что у них есть отношения. Они встречались в темноте, целовались до онемения губ, иногда она позволяла ему кое-что большее — и это было все. Это была не любовь, это был протест, способ крикнуть в лицо происходящему кошмару: мы еще живы, мы еще чувствуем, мы еще не сошли с ума.

Но сейчас, когда она сказала это слово, что-то изменилось.

— Дафна, они же… — Он понизил голос до шепота, хотя вокруг никого не было. — Гринграссы — они же чистокровные. Они традиционалисты. Они скорее проклянут тебя, чем позволят связаться с ирландским полукровкой из Гриффиндора.

— Я знаю, — сказала она прямо. — Именно поэтому я хочу уйти. И я хочу уйти с тобой.

— Почему со мной?

Вопрос вырвался раньше, чем он успел подумать. Дафна посмотрела на него с горькой улыбкой.

— Потому что ты — единственное настоящее, что у меня сейчас есть, Шеймус Финниган. Все остальное — ложь. Моя семья — ложь. Мой факультет — ложь. А ты приходишь сюда каждую ночь, хоть у тебя и дрожат руки.

Он хотел возразить, сказать, что это не храбрость, что он приходит, потому что не прийти было бы еще страшнее, потому что трусость перед ней была хуже, чем трусость перед Кэрроу, но слова застряли в горле.

— Я не знаю, что такое храбрость, — сказал он наконец хрипло. — Но если ты хочешь бежать… я пойду с тобой.

Глаза Дафны вспыхнули и впервые за все время их знакомства она улыбнулась по-настоящему. Не той холодной, светской улыбкой, которую она дарила своим сокурсникам за завтраком, а настоящей — широкой, с ямочками на щеках, которые он никогда раньше не замечал.

— Тогда у нас мало времени, — сказала она, и ее тон снова стал деловым. У меня есть знакомые, они сейчас в бегах, но я знаю, как с ними связаться. Они помогут на пересечь границу. Маггловскими путями, никакой магии, никаких портключей, ничего, что можно отследить. Паром из Холихеда в Дублин, а оттуда…

— Погоди, — он вскинул руки. — Погоди, Дафна. Ты все продумала?

— Я продумываю это с сентября, — ответила она спокойно. — Я ждала только повода.

— Повода?

— Повода, чтобы остаться, — сказала она, и ее голос на мгновение дрогнул. — Или повода уйти. Ты стал поводом уйти.

Он должен был что-то ответить, что-то важное, что-то, что она запомнит на всю жизнь, но вместо этого он просто шагнул вперед и поцеловал ее. Это был первый раз когда он сделал первый шаг.

Когда они отстранились друг от друга, Дафна тяжело дышала, а ее светлые пряди совсем растрепались.

— Идем, — сказала она неожиданно игриво, и в ее глазах заплясали бесенята. — Я хочу кое-что сделать.

— Что? — насторожился Шеймус.

— Искупаться в озере.

— Ты определенно спятила.

— Возможно. — Она пожала плечами и, схватив его за руку, потянула из ниши в коридор. — Но подумай сам, Финниган. Мы собираемся бежать из страны, пересечь границу без магии, обмануть Пожирателей смерти, мою семью и, вероятно, самого Ты-знаешь-кого. А ты боишься холодной воды?

— Там не просто холодная вода! — прошипел он, пытаясь одновременно не отставать от нее и высматривать опасность в темных коридорах. — Там гигантский кальмар! Там гриндилоу! Там…

— Там свобода, — перебила она, не оборачиваясь. — Хотя бы на час. Пока мы еще можем себе это позволить.

Они спускались по лестницам в полной тишине, нарушаемой только шорохом их шагов и скрипом старых камней. Шеймус молился про себя всем богам, в которых не верил, чтобы Пивз не решил устроить ночной обход, чтобы миссис Норрис спала в кабинете Филча, чтобы ни один патруль не выбрал сегодня именно этот маршрут. Его ладонь, сжимающая руку Дафны, вспотела, но она сжимала ее все крепче.

Они вышли через боковую дверь, которую Дафна, видимо, обнаружила во время одной из своих ночных вылазок, и холодный октябрьский воздух ударил им в лицо. Почти полная луна висела низко над Запретным лесом — огромная и болезненно-желтая. От ее света озеро казалось плоским, словно затянутым льдом, хотя на самом деле вода была черной и, Шеймус не сомневался, ледяной.

Дафна выпустила его руку и, не колеблясь ни секунды, принялась расстегивать мантию.

— Что ты делаешь? — Его голос сорвался на мальчишеский фальцет.

— Раздеваюсь, — ответила она с такой будничностью, будто речь шла о домашнем задании. — Или ты предлагаешь купаться в мантии?

— Я вообще не предлагаю купаться!

— А я предлагаю. — Она сбросила мантию на траву, и та легла темным пятном на покрытой инеем земле. Следом полетел галстук — зеленая полоска, символ всего, от чего она хотела убежать. — Шеймус.

Он вздрогнул — она опять назвала его по имени.

— Что?

— Я боюсь, — сказала она просто, и ее руки, потянувшиеся к пуговицам блузки, замерли. — Я боюсь, что мы не доберемся до Ирландии. Я боюсь, что нас поймают. Я боюсь, что завтра Кэрроу решат, что пора преподать урок гриффиндорцам, и ты не придешь на нашу встречу, потому что будешь лежать в Больничном крыле. Или в могиле.

Она говорила ровно, почти монотонно, но Шеймус видел, как бешено бьется жилка на ее шее.

— Я устала бояться, — продолжила она. — Я устала просыпаться среди ночи и прислушиваться, не идёт ли кто-то за мной. Я устала смотреть в зеркало и ненавидеть цвет своего галстука. Я хочу хоть раз — хоть раз! — сделать что-то не потому что просто потому что я так хочу. Я хочу искупаться с тобой в этом проклятом озере. А потом я хочу одеться, вернуться в замок, собрать вещи и уйти отсюда навсегда.

Она расстегнула последнюю пуговицу и осталась стоять в одной нижней рубашке, обхватив себя руками за плечи. В лунном свете она казалась призраком — бледная, почти прозрачная, сотканная из осеннего тумана и отчаяния.

Шеймус никогда не был храбрым. Он поджигал вещи взглядом, когда злился, и взрывал перья на уроках, когда нервничал, но настоящая, та самая хваленая гриффиндорская храбрость обходила его стороной. Он боялся высоты, боялся подземелий, боялся Кэрроу, боялся боли, боялся смерти, боялся разочаровать Невилла, который верил в него, боялся написать матери правду о том, что происходит в Хогвартсе, боялся, что она приедет и попытается его забрать, и тогда Кэрроу убьют ее у него на глазах.

Но сейчас, глядя на Дафну Гринграсс, которой нельзя было отказать, которая была готова бросить все не задумываясь, он понял, что есть вещи страшнее страха.

Он начал раздеваться. Стянул галстук — красно-золотой, свой собственный символ, за который его могли проклясть прямо в коридоре. Скинул мантию, свитер, рубашку. Октябрьский воздух обжег кожу тысячей ледяных игл.

— Только быстро, — сказал он, стуча зубами. — Нырнули и обратно.

Дафна улыбнулась и побежала к воде. Он рванул за ней, догнал, схватил за руку, и они влетели в озеро вместе, подняв тучу брызг.

Вода была такой холодной, что перехватило дыхание. Шеймус вынырнул, хватая ртом воздух, и услышал ее смех. Дафна смеялась, и этот звук был таким неожиданным, таким чистым, что он замер, забыв о холоде. Она смеялась, откинув голову назад, и капли воды сверкали на ее лице, как бриллианты.

— Я жива! — говорила она сквозь смех, глядя в ночное небо. — Я все еще жива!

Шеймус почувствовал как что-то разжимается у него в груди. Страх никуда не ушел — он все еще был там, ворочался где-то под сердцем тяжелым холодным комком, но теперь рядом с ним появилось что-то еще. Что-то горячее и острое, похожее на ярость, на вызов, на предвкушение перемен.

Он подплыл к ней. Движения получались неуклюжими, замерзшие конечности плохо слушались , и обнял ее прямо в воде. Она обхватила его ногами за талию, и они замерли так, покачиваясь на черной воде, под желтой луной, в тени замка, который был им обоим тюрьмой.

— Мы действительно это сделаем? — спросил он, глядя ей в глаза. — Убежим?

— Да, — сказала она. — Завтра ночью. Ты и я.

— А если поймают?

— Тогда мы, скорее всего, умрем — сказала она с ледяным спокойствием, и он понял, что она говорит правду. — Или будем жалеть что не умерли.

— Я не дам им тебя забрать, — сказал Шеймус, и это было самое глупое обещание в его жизни. Он, семнадцатилетний полукровка, который даже беспалочковую магию толком не освоил, ничего не стоил против целой армии Пожирателей. Но он сказал это и понял, что имеет в виду каждое слово.

Дафна поцеловала его. Ее губы были холодными, как вода озера, но дыхание — горячим.

— Нам пора, — прошептала она, отстраняясь. — Скоро рассвет.

Они выбрались на берег, дрожа, помогая друг другу выжать волосы и натянуть одежду на мокрое тело. Шеймус чувствовал, как его бьет крупная дрожь, но это было почти приятно — как напоминание о том, что он жив. Она была права: ради этого стоило искупаться в ледяном озере в октябре.

— Завтра, — сказала Дафна, когда они добрались до развилки, где их пути расходились: ей направо, в подземелья, ему налево, в башню Гриффиндора. — Полночь. Здесь.

— Я приду, — сказал он.

— Я знаю. — Она коснулась его щеки и на мгновение прижалась лбом к его лбу. — Ты все время приходишь.

Дафна растаяла в темноте коридора, а он стоял и смотрел ей вслед, и в груди у него ворочалось что-то большое, безымянное, пугающее. Что-то, ради чего стоило рискнуть жизнью или просто жить.

Он развернулся и пошел в башню, и шаги его были легкими, почти бесшумными, а мысли — далеко отсюда, за морем, на зелёных лугах Ирландии, где нет Кэрроу, нет Пожирателей, нет войны. Где есть только он, она и целый мир, который они когда-нибудь увидят вместе.

Где-то в глубине замка часы пробили три. До побега оставался двадцать один час.