Далёкие рассветы Зиоста (гет)

Свет голопроектора виден ещё из коридора. Голубое свечение то затухает, то вспыхивает снова, вырисовывая в темноте мебель гостиной и неподвижную, будто каменную, фигуру лорда Гнева на диване. Она не оборачивается, когда Малавай входит. Сидит со скрещенными ногами и прямой спиной, неотрывно следя за мелькающими перед ней кадрами голофильма.

Малавай останавливается, сразу узнав пронзительную меланхоличную музыку из "Далёких рассветов Зиоста". Этот фильм повествовал о трагической судьбе самоотверженного разведчика, годами проживавшего чужую жизнь под чужим именем в самом сердце Республики. Большую часть корусантских сцен снимали на Нар Шаддаа, но подмены сам Малавай не заметил — грязно и шумно было и там, и там.

В финале картины успешно выполнивший миссию разведчик приносил себя в жертву, чтобы остановить летящий к Зиосту республиканский флот. "Долг превыше жизни" — красовалась цитата из его предсмертной речи на плакатах фильма, прямо над волевым и решительным лицом героя на фоне устремляющихся в небо имперских кораблей.

Эту музыку хотя бы раз слышали все. Благодаря ей и восхваляемой критиками актёрской игре фильм завоевал популярность даже за пределами Империи, что было редким, почти уникальным случаем.

По какой-то неизвестной Малаваю причине продукты имперского кинематографа нечасто обзаводились почитателями вне Империи. Внимания не заслужил даже такой бессмертный шедевр, как "Дюрасталь и ярость", и его долгожданный сиквел "Дюрасталь и ярость 2: Триумф на Корусанте".

Не снискала лавров и драма "Сын Империи", рассказывающая о мальчике, который без колебаний сдал свою мать имперской разведке, узнав, что её перевербовала Республика. Чтобы смыть пятно позора со своего рода, юный патриот при первой же возможности отправился на передовую. Концовка у фильма была счастливой: в финальной сцене герою вручали медаль за проявленную при атаке на вражескую станцию отвагу.

Квинн никогда не считал себя сентиментальным или подверженным слабостям человеком. И всё же даже он не смог сдержать слёз при просмотре драмы "Сердце солдата" — романтической истории о всесильной любви. Любви к уставу, дисциплине, Императору, Тёмному Совету, и немного к сослуживице, которая трагически, но героически погибала от рук джедаев в первые 15 минут фильма. Монолог главного героя, клянущегося отомстить за её смерть, был написан превосходно, но галактика, судя по всему, ничего не понимала ни в клятвах, ни в чести.

Удостоился только скудных упоминаний в голонете и недавно вышедший фильм "Опалённые верностью" — история о храбром штурмовике, который отказался отступать, даже когда его бластер расплавился, и забил отряд республиканских солдат прикладом. Та же судьба постигла и "Кровавый рассвет", прославившийся в Империи тем, что слово "долг" упоминалось в нём 179 раз. Этот фильм Квинн любил чуть меньше других — главный герой внешне слишком походил на лейтенанта Пирса и, совсем как Пирс, в одной из сцен чистил броню не по уставу.

Куда более несправедливой Малавай считал судьбу своего личного фаворита — киноленты "Траектория возмездия", рассказывающей о подвиге артиллеристов Имперского флота, и покорившей Квинна своей реалистичностью и вниманием к деталям. Однако широкая аудитория картину не оценила: фильм собрал едва ли десяток обзоров от критиков, ругавших его за простоту сюжета и излишний, по мнению рецензентов, фокус на физике космических боёв.

Малавай не мог понять, почему вместо показываемого по субботам поучительного многосерийного биографического фильма о жизни гранд-моффа Вайкена вся галактика предпочитала с упоением следить за развитием отношений двух накачанных смазливых твилеков, выступающих за конкурирующие команды в спидерных гонках.

Он подходит ближе.

Разведчик в голопроекции стоит у окна своей корусантской квартиры и смотрит вниз — на улицы, грязь и коррупцию республиканской столицы.

Под печальную музыку камера медленно поднимается над городом, взмывает ввысь сквозь пыль и облака, и в следующее мгновение перед зрителем предстаёт совсем другой пейзаж, белый и чистый. Камера летит над горами Зиоста — родного мира героя, проскальзывает между ветвями деревьев и замирает над городом. На горизонте занимается рассвет, и его первые нежно-розовые лучи ложатся на колышущиеся имперские стяги.

Серое солнце в сером небе. Серые тени мёртвых деревьев, почти не видные на серых камнях. Покрывающий камни серый пепел, совсем недавно бывший человеком, касается его сапог, и Малавай, вздрогнув, отступает.

Розовый свет голографического рассвета Зиоста отражается в текущих по оконному стеклу дождевых каплях и в слезах, текущих по лицу лорда Гнева.

— Я решила принять предложение Дарта Марра, — негромким, чуть хриплым голосом говорит она, не поворачиваясь к Малаваю. — Завтра я вылетаю с ним в Неизведанные регионы.

Малавай недовольно хмурится. Пусть Дарт Марр и является самым влиятельным из Советников, но, пока Император ещё номинально остаётся их владыкой, Гнев обладает большим весом, чем любой член Тёмного Совета. В последнее время лорд Марр распоряжался личным временем лорда Гнева так, словно та была его служанкой. Без предупреждения звонил в любое время суток, и Гнев по какой-то причине не считала нужным поставить его на место.

— При всём уважении, милорд, ты не обязана следовать просьбам Дарта Марра.

— Я знаю, — отзывается Гнев и вытирает лицо рукавом.

В голопроекции разведчик на спидере летит на своё последнее задание, и между этими кадрами проступают другие: как он же, мальчишкой, летит со старшей сестрой по бескрайней весенней тундре Зиоста. От скорости под спидером колышутся первые цветы и по лужам пробегают волны, и дети беззаботно смеются, будто впереди ещё целая жизнь и нет войны.

Малавай опускается на диван рядом с ней.

— Я не могу поступить иначе, — продолжает она глухим голосом. — У меня больше нет мастера, но почему я не чувствую себя свободной? Я думала, что моя ненависть безгранична, но теперь я вижу её предел, и она сжигает меня изнутри. Мне кажется, я никогда не избавлюсь от цепей, пока он жив. Иногда мне хочется проснуться в тот день, когда умер Барас, и я служила Владыке, и мы воевали с Республикой, и всё было просто, и я была счастлива, и... — Гнев резко вздыхает. — Почему мне так больно?

— Я отправлюсь с тобой. На край галактики или в бездны ада, если потребуется.

Он не уверен, будет ли от него хоть какой-то прок при столкновении с Императором. Но и сама Гнев, какой бы могущественной она ни была, в одиночку противостоять тому не сможет. Он должен быть с ней — хотя бы для того, чтобы принять первый удар на себя.

Гнев качает головой и решительно поворачивается к нему.

— Ты должен присматривать за всем, пока меня нет, и я не доверю это никому другому. Я скоро вернусь, через несколько недель, не больше. Держи Пирса подальше от моего печенья, а Джейсу — подальше от неприятностей. — Она морщится. — Впрочем, лучше сам держись подальше от неё.

Тёплые пальцы гладят его по щеке. Жёлтые глаза в голубом свете проектора кажутся почти зелёными, и вот они совсем близко — и закрываются, когда она касается его губ.

"Долг превыше жизни."

Свет голопроектора горит ровно, продолжая транслировать финал драмы. Щёки Гнева ещё влажные от слёз, но руки держат его крепко, толкая назад на диван. Герой на голограмме передаёт последнее послание домой, но изображения Малавай больше не видит.

"Нет жертвы, которая стала бы слишком великой ради триумфа Империи — ни одной."

Её губы прижимаются к шее, и он не может сдержать тихого вздоха. Одна за другой расстёгиваются пуговицы его рубашки, обнажая грудь, и поцелуи спускаются всё ниже. Чёрная ситхская роба падает на пол, синий свет окутывает голые плечи.

"Мне не нужно, чтобы моё имя помнили. Пускай я присоединюсь к тысячам агентов, чьи имена стёрты, чтобы жили другие."

Следом за робой падает на пол его ремень. Свет притухает, заглавная тема фильма становится чуть быстрее и драматичнее, заглушая стук капель по оконному стеклу. Не прерывая поцелуя, Малавай проводит ладонями по спине Гнева, цепляет пальцами край ткани и тянет вниз бельё.

"Моё солнце заходит здесь, но мне достаточно знать, что Зиост увидит ещё миллионы рассветов. Что кто-то сейчас возвращается домой, потому что я не вернусь."

Он садится, увлекая Гнева за собой и заставляя её опуститься к нему на колени. Придерживает за ягодицы и припадает губами к груди, проводит языком по голому соску. Гнев наклоняется к нему для поцелуя, и распущенные волосы, словно полог, отрезают его от голубого света.

"Долг не требует, чтобы ты его любил. Он требует, чтобы ты его помнил. До самого конца."