Желание тепла (джен)

Всю жизнь, сколько Леон себя помнил, он не был душой компании. С самого раннего детства, когда происхождение ещё не легло позорным пятном на его жизнь, а мать — молодая, с ясными светло-серыми глазами и русыми кудрями — была жива и порой пела ему по вечерам удивительно мелодичные песни, он держался в стороне от других детей, хмуро глядя на мальчишек, яростно и весело рубившихся деревянными мечами.

Потом мать умерла. Леон помнил это очень смутно, как и всё, связанное с матерью. От неё ему достались светлые, вечно спутанные волосы, от отца — голубые глаза, старая шпага да вспыльчивый нрав. Про нрав он не знал точно, но тётка, у которой он жил, всегда повторяла, что не понимает, как у её тихой и кроткой сестры мог родиться такой вздорный и злой сын. А кузина Берта называла его волчонком — за нелюдимость и взгляд исподлобья. «Волчонок» — только она одна умела так ласково произносить это слово...

У Берты были умные строгие серые глаза, низкий голос и умение утишать любую боль. Именно она смывала кровь с разбитого лица младшего брата после очередной драки, именно она заступалась за него перед ворчливой и вечно недовольной тёткой и дядей — высоким мужчиной с грубым голосом и резкими чертами лица. Леону всегда казалось, что от Берты веет теплом, как от только что испечённого яблочного пирога, и он тянулся к кузине, как замёрзший путник тянется к огню, чтобы согреться. И Берта согревала его до тех пор, пока не вышла замуж и не покинула семью.

И тогда, в четырнадцать лет, Леон впервые по-настоящему осознал, что такое одиночество. Одиночество — это холод, сковывающий тебя по рукам и ногам, и от него не спастись даже у самого жаркого костра, потому что холод этот — внутри тебя. И никто из людей, что рядом с тобой, тебе не поможет, потому что им всё равно. Потому что ты для них ничего не значишь.

И отчасти из желания спастись от одиночества, отчасти — из стремления значить хоть что-либо Леон решил стать королевским гвардейцем.

В следующие годы произошло много событий. Было холодно и горячо, бил обжигающе ледяной ветер, плескались морские волны, звенели шпаги и свистели пули. Леон убивал, его тоже пытались убить, но никому не удалось. Сослуживцы дали ему прозвище «Леон-дьявол» — за характер, невероятную везучесть и удивительную храбрость. Кроме того, «Дьявол!» было его любимым ругательством.

Так продолжалось достаточно долго — пока Леон, неожиданно для себя самого, не поднялся высоко, и давать ему прозвища стало опасно. За это время он не раз отличился в бою, пару раз был ранен, привык к чувству одиночества и почти перестал замечать окружающий его холод. Попытки найти отца он оставил, друзей так и не нашёл — подчинённые его в большой мере боялись, в меньшей — уважали, он же их презирал и иногда спрашивал себя, за какие грехи Господь определил ему участь командовать людьми.

Так Леон — теперь уже капитан Леон — дожил до тридцати лет, и тут его жизнь снова круто изменилась. Началось всё с приказа Кольбера — человека, которого Леон сильно недолюбливал и чуть-чуть уважал, но не боялся, — арестовать двух опасных преступников.

Имена этих преступников были Арамис и Портос.

* * *

Когда-то Леон услышал о том, что человек живёт и не сходит с ума лишь потому, что милосердная память имеет свойство бесследно стирать самые плохие воспоминания. Леон согласился с этим после того памятного дня, когда на берегу погибли двое величайших героев Франции, и один из них — от его руки. Впоследствии он мог вспомнить лишь отдельные куски из разорванного полотна событий, но и этого было достаточно, чтобы вздрогнуть от вновь пробежавшего по позвоночнику холода.

Леон думал, что холод давно покинул его, но тот лишь затаился и ждал внутри, чтобы вернуться в тот момент, когда капитан, тяжело дыша, глядел на шпагу, залитую кровью Арамиса. Холод охватил его при известии, что почти все его люди погибли после взрыва в пещере. И чем дальше, тем сильнее был холод, не покидая Леона даже жарким парижским летом, — холод одиночества, холод совести, холод усталости.

Четверо детей мушкетёров никогда не испытывали такого холода — это было ясно сразу. От них веяло теплом и счастьем, как когда-то от Берты, они любили и были любимы, и уже за одно это Леон хотел их возненавидеть — хотел, но не мог, потому что одна из них, с именем, полностью соответствующим её внешности и характеру, поделилась с ним этим бьющим через край теплом. Совершенно невинного её поцелуя Леон — человек опытный и не обделённый вниманием женщин — не мог забыть очень долго.

Анжелика!.. Так похожая на Берту и в то же время совсем другая, светлая, солнечная и сияющая, излучающая доброту, она словно пришла из другого мира — мира тепла и света, мира, ход в который для Леона был закрыт. Но Анжелика приподняла завесу, приоткрыла дверь, осветив замерзающего капитана солнечным лучом, — и он почувствовал, что готов жизнь отдать, лишь бы хоть на минуту оказаться по ту сторону двери.

С тех пор, помимо холода одиночества, он стал ощущать нечто, что наиболее точно можно было определить как «желание тепла». Желать тепла так, как сейчас желал его Леон, — это значит тянуться к любому человеку, от которого оно исходит, и неважно, друг тебе этот человек или смертельный враг. Желать тепла — это отчаянно стремиться к людям и уходить от них с гордо поднятой головой, чтобы они, не дай Бог, не догадались о твоём желании. Желать тепла — это не жалеть своей и чужих жизней в погоне за... нет, не за сокровищами Мазарини, а всё за тем же недосягаемым и неуловимым теплом.

«Так я скоро сойду с ума», — почти равнодушно думал Леон, глядя на приближающийся берег Англии. «А может быть, уже сошёл. Разве нормальный человек отправится в погоню за четвёркой сумасшедших в одиночку?»

В Англии он чуть было не нашёл тепло, столкнувшись с де Круаль. Но от новоявленной миледи, от её тёмно-рыжих волос и кошачьих зелёных глаз, от колдовского голоса и рук, затянутых в чёрные перчатки, исходило не просто тепло — это был жар огня, сжигавшего всё на своём пути. Попробуешь согреться у такого огня — и сгоришь, как мотылёк на свечке. И Леон готов был сгореть, то бишь получить пулю в лоб, но судьба рассудила иначе.

Он снова встретил детей мушкетёров, которых он так страстно преследовал, среди них Анжелику, излучающую ещё более яркий свет, чем в их первую встречу, и всех четверых героев Франции, включая собственноручно заколотого Леоном Арамиса. Де Жюссак предупреждал о таком повороте событий, и Леон, к собственному изумлению, понял, что не только не удивляется при виде воскресших мертвецов, но и вполне спокойно разговаривает с одним из них.

На этот раз дверь в мир тепла и света приоткрылась чуть шире, но тут же захлопнулась, оставив капитана на дороге — озлобленного и дрожащего уже не от воображаемого, а вполне реального холода — ветра в Англии и летом весьма неприветливы. Леон готов был возненавидеть всех детей мушкетёров, включая чёрт знает куда запропастившегося Рауля (убит он, что ли?) и отцов, которым не спится спокойно на том свете, но в тот самый миг, когда он со злостью стиснул эфес шпаги, Анжелика обернулась и помахала рукой. Помахала именно ему — больше на дороге никогда не было, и помахала так, как будто они двое были давними друзьями, разлучавшимися на пару часов.

Что оставалось делать Леону? Он снял шляпу и помахал в ответ. Красно-бело-синяя фигурка на лошади на мгновение замерла, а потом исчезла в клубах дорожной пыли.

* * *

Впоследствии, когда вся эта история с сокровищами завершилась и к Леону вернулась способность более-менее здраво рассуждать, он не без иронии заметил, что все важные события в его жизни происходят на берегу. На берегу он убил Арамиса (и чудом избежал убийства собственного отца!), на берегу его самого чуть не заколола девчонка с мужскими повадками, и на берегу он наконец-таки узнал своего отца.

А ещё на берегу к капитану Леону пришло долгожданное тепло. Дверь в мир тепла и света распахнулась, и ему едва хватило сил устоять на ногах перед бьющими в лицо лучами.

Насмешливая память и из этого дня сохранила отдельные воспоминания, но Леон знал, что они всегда будут для него дороги, дороже всех сокровищ королевской казны. Вот Анжелика, улыбаясь и плача одновременно, обнимает найденного брата, а он вздрагивает. Не от боли — откуда-то он знает, что боли больше не будет — а от неожиданности.

Вот Портос полушутя-полусерьёзно предлагает сразиться на шпагах, чтобы узнать, чему научили его сына «эти чёртовы гвардейцы», и Леон уже берётся за шпагу, но тут Анжелика чуть ли не со слезами на глазах бросается между ними, умоляя не тратить силы и вместо этого перекусить. Вот они все сидят в какой-то харчевне — необходимо дать отдых лошадям и отдохнуть самим, — и сестра предлагает брату лучшие куски мяса, кормит его с рук, как прирученного хищного зверя, и смотрит огромными глазами неверяще, как будто не может полностью осознать произошедшее.

Леон и сам не до конца верил в случившееся. Где-то в середине долгого пути в Париж ему пришла мысль: может, он уже мёртв? Лежит сейчас где-нибудь в придорожных кустах, получив пулю от де Круаль за строптивость, а отец, сестра и всё остальное — всего лишь привидевшийся в предсмертном бреду сон.

Но разве могут мертвецы чувствовать такое тепло? Тепло, струящееся из глаз Анжелики, льющееся из смеха отца, сверкающее в насмешливой улыбке младшего д’Эрбле и заметное даже в колкостях девчонки д’Артаньян.

Леон вспомнил рассказы Берты о волках, которые в самые лютые зимы выходят к человеческому жилью, забывая, что человек — их смертельный враг. В холода даже диких зверей тянет к огню, что уж говорить о человеке, пусть его и прозвали волчонком и дьяволом?

Но Леону повезло куда больше, чем волкам. Он нашёл источник тепла и теперь твёрдо знал: не лишится его, не отпустит и не потеряет, пусть бы даже пришлось рискнуть жизнью и отдать её.

За Анжелику — не жаль.

За тепло — не жаль.