Держава (джен)

«А моя судьба захотела на покой,

Я обещал ей не участвовать в военной игре,

Но на фуражке на моей серп и молот, и звезда,

Как это трогательно — серп и молот, и звезда,

Лихой фонарь ожидания мотается — и всё идёт по плану…»

(Егор Летов)

— Капитализм встретил рождение социализма как ошибку истории, которая должна быть исправлена. Исправлена во что бы то ни стало, любым способом, без оглядки на право и мораль: вооруженной интервенцией, экономической блокадой, подрывной деятельностью, санкциями и «наказаниями», отказом от какого бы то ни было сотрудничества. Но ничто не может помешать утверждению нового строя, строя социальной справедливости, равенства и братства. Сейчас социализм по праву шагает по планете.

Человек в очках на выпуклом экране чёрно-белого «Рекорда» откашлялся и отпил глоток воды из стакана, стоявшего перед ним на красной с золочёным гербом трибуне. Блеснул край стакана, блеснули стёкла очков.

— Хорошо как говорит, — одобрила старушка из своего продавленного кресла с кружевной пожелтевшей накидкой на спинке. Обращалась она к полосатой кошке, свернувшейся сонным клубком у неё на коленях. — Наконец-то молодой, дай Бог здоровья. Вот и гречку вчера не по талонам выбросили. Успела взять. И сахар. А масло-то постное я давно отоварила. Много ли старухе надо. Гаврюши-то нашего нету. Охо-хо… — она скорбно вздохнула, качая седой головой.

Человек на телеэкране уверенно продолжал

— Империализм превратил в кровоточащую рану Республику Славия. Наша страна поддерживает усилия руководства Славии, направленные на защиту своего суверенитета. Мы хотели бы уже в самом близком будущем вернуть на родину наши войска в составе ограниченного контингента, находящиеся в Славии по просьбе её правительства во главе с Генеральным секретарём Компартии Славии товарищем Здравко Яновичем. Мы ждём, что будет достигнуто политическое урегулирование, которое обеспечит реальное прекращение огня и надежно гарантирует невозобновление вооруженного вмешательства извне во внутренние дела Республики Славия. Однако так называемые «белые каски», то есть якобы миротворческий контингент, в состав которого входят вооружённые подразделения всех стран Западной Оси, угрожают безопасности как Республики Славия, так и нашей страны. Поэтому мы приложим все усилия, чтобы защитить в Республике завоевания социализма.

Старушка перекрестилась и прошептала:

— Храни Господь всех солдатиков наших и внучка моего, раба Божьего Гавриила.

Из-под очков по её морщинистым щекам потекли медленные слёзы.

* * *

— Держава… у тебя кровь.

Шёпот эльфёнка, скорчившегося у него за спиной, дрожал и обрывался, как огонёк зажигалки на ветру. Вот ещё назола. Но этот заморыш ему жизнь спас.

— Главное, что не говно, — отрезал Держава, стараясь, чтобы собственный голос звучал твёрдо.

Это получалось плохо. Вообще не получалось. Было больно. Больно. Больно. Голос срывался в хрип, вымазанные грязной извёсткой серые подвальные стены ходили ходором, хотя, возможно, это качалась тусклая лампочка на витом шнуре под потолком.

Какого рожна ей качаться, сквозняка же здесь не было, воздух казался пыльным и жёстким. Или просто было трудно дышать. И сверху не бомбили. Не стреляли. Там стояла странная тишина.

Держава опасливо сплюнул, но крови на губах не ощутил. Получается, лёгкое не задето.

Ему повезло как никому. За эти три месяца он столько раз видел разорванные в клочья тела — своих солдат и чужих. А тут осколки только чиркнули наискось по его правому боку, сломав, наверно, пару рёбер. И по башке звездануло, но каску не пробило. Баба Ганя за внучка молит, не иначе. Архангела Гавриила упрашивает. Персонально.

Когда она провожала Державу на перроне среди таких же наголо бритых тощих пацанов то нацепила ему на шею золочёный образок с архангелом. Он его, конечно, в вагоне снял и в карман спрятал. Стыдно стало. Но не выбросил, а в Славии снова надел. И никто над ним не смеялся. У сержанта Нечипоренко, он сам видел, тоже на груди болтался маленький нательный крестик.

Хотя лучше бы Державе было отправиться под райскую яблоньку яблочки грызть, а не в плену связанным сидеть, дожидаясь, когда на куски раскромсают. Он знал, что с ним никто тут цацкаться не будет, как, скорее всего, будут цацкаться с эльфёнком. Эльфы же не люди. Они иные. Другого вида, как и сраные орки. У буржуинов и у наших любые иные ценились высоко, одного можно было обменять на десяток людей.

Держава сухо сглотнул, вспомнив будничный рассказ сержанта Нечипоренко о том, что противостоящее им орочьё выделывает с нашими бойцами, попавшими к ним в лапы. Нет. Не думать об этом.

— Мы где? — прохрипел он, продолжая озираться.

— В Ужицах вроде, — тоскливо отозвался позади него эльфёнок.

Ужицы— смешное название. Не то «лужицы», не то «ужи». Тут было много смешных слов по сравнению с русскими.

Держава повёл плечами. Располосованный осколками тельник лип к спине и правому боку, значит наспех обработанные эльфёнком раны и правда открылись. Перед глазами у него слепящие огоньки то и дело сменялись чёрными мухами, а в ушах стоял густой звон.

А тут ещё эльфёнок. Он пристал к их взводу под Староместовом, возникнув из-под разбитой самоходки. Нечипоренко едва не пристрелил его тогда, не сообразив сразу, что это свой. А ещё через два часа их всех накрыло вражеской артой. И буржуины вместе с орками под её прикрытием пошли в атаку.

Держава ещё успел увидеть, как опрокинулся навзничь Нечипоренко. А потом зацепило и его.

Он смутно помнил, как его бинтовал эльфёнок. И как буржуины волокли его в этот подвал, будто куль, подталкивая прикладом семенившего рядом эльфёнка. Как их обоих связывали, Держава уже убей не помнил.

Убей, ага.

Чего ж не убили-то?

Он мрачно покосился через плечо, разглядывая бледное пятно остроносого лица и разноцветные всклокоченные патлы своего спутника. Проворчал:

— Ползи сюда, терпеть ненавижу, когда за спиной ошиваются.

Эльфёнок с готовностью подполз к нему на жопе. Руки у него были стянуты сзади, как и у Державы. Странными какими-то верёвками, липкими, белёсыми, будто бинтами, но не бинтами.

Летучая хрень, возникшая, как это обычно бывает у эльфов, из ниоткуда, сгорбленной тенью восседала у него на плече. Она походила на мышь и на птицу одновременно. За спиной — крылья, а вниз свисает тонкий хвостик с кисточкой, как у тушканчика. И на голове — почти прозрачные огромные уши. Птицемышь настороженно косилась на Державу круглым тёмным глазом, разевала пастишку, но беззвучно, без шипения и клёкота. Видать, тоже обосралась со страху, как её замурзанный хозяин — или кем он ей там приходился.

Держава в очередной раз вздохнул и сказал:

— Забыл, как тебя звать.

— Божимир Гаэрлан, — тотчас отозвался эльфёнок. — А тебя я помню, как — Держава. Почему?

— По кочану, — буркнул тот нетерпеливо. — Чем они нас замотали? Не могу порвать, гадство.

Эльфёнок озадаченно моргнул:

— Ты из деревни, что ли? Извини, — тут же покаянно добавил он. — В Совке же такого не делают, я забыл. Только импортный есть. Это скотч.

— За Совок в рожу получишь. Буржуйские приблуды, так и скажи, столица, — огрызнулся Держава и поёрзал. — Может, у спекулей и есть, но я не встречал. Его перекусить можно, скотч этот твой? Ну, зубами перегрызть?

Разорвать эти белёсые путы он не сумел, как ни старался. Видать, от таких его стараний кровь снова засочилась из дырок в боку.

— Н-наверно, — промямлил эльфёнок, испуганно уставившись на него голубыми, почти прозрачными зенками. — А зачем… перегрызть?

Раньше, когда Державе рассказывали, будто эльфы эти какие-то недоделанные, он не верил. Как же, магия, волшебство, все дела! А тут такое вот… убожество. Божимир Гаэрлан. Тьфу.

— Ты как вообще в армейку попал? — раздражённо процедил Держава. — Ты же, блядь… ни украсть, ни покараулить.

— Призвали, я никуда не смог… э-э… деваться, — жалобно промямлил эльфёнок. — Я пытался. Но не смог. И сюда я не хотел. Ну, в Славию то есть, воевать. Нас просто в вертолёт посадили и… привезли. Я вообще па-пацифист.

Па-пацифист! Держава против воли коротко хохотнул, на что эльфёнок обиженно пробормотал:

— А ты, наверно, сам сюда вызвался, да?

Это прозвучало как обвинение, и Держава в очередной раз пожалел, что не может намылить Божимиру Гаэрлану его тощую холку. Пацифисту и стиляге. Недоделку, в общем.

— Конечно. Интернациональный долг, — с вызовом бросил он. — Я же комсомолец. Если тебе комсомолец имя, имя крепи делами своими, понял?

Дела были те ещё. Союз и буржуины сошлись на поле боя в Славии, когда тутошний генсек не смог справиться со своей гадской оппозицией. Буржуины, понятное дело, на стороне оппозиции, ну а Союз— за местную компартию и социализм. Интернациональный долг, вот так-то вот, блин.

На генсека Здравко Яновича Державе было покласть, но вот славян жалко. Мясорубка войны перемалывала их землю, и без того нищую. Жили они в каких-то беленых известью хатках, чуть ли не соломой крытых. А их чернявые оборванные дети, точь-в-точь базарные цыганята-попрошайки, вечно облепляли бойцов, если приходилось останавливаться в каком-нибудь селе. И те отдавали им свои сухпаи со сгущёнкой и шоколадом. И Держава отдавал.

А девушки у славян были красивые. Державе особенно запомнилась одна — стройная и гордая, с чёрными длинными косами, перекинутыми на высокую грудь, в расшитой красными крестиками белой блузке и длинной тёмной юбке, как в каком-то старом кино про «дореволюцию». Он смотрел на неё как завороженный, пока она поила бойцов молоком из жестяного подойника. И все смотрели. Любовались. После она долго ему снилась, да и, наверное, не только ему. Он надеялся, что она осталась жива.

Радмила — вот как её звали. Он спросил, и она ответила, будто нехотя разомкнув полные яркие губы. Вот бы эти губы хоть раз поцеловать, если бы она разрешила.

С девчонками Держава уже не только целовался, но постоянной у него не было, в армию его провожала на вокзале только баба Ганя. Та всё сокрушалась, что у внучка нет невесты, никто не будет ему на службу писать, лишь она, старуха.

А если бы Радмила не позволила себя поцеловать, Держава попросил бы разрешения нарисовать её портрет. Но он и так мог это сделать — по памяти, когда вернётся домой.

Если вернётся.

В Славию он на самом деле не рвался. Хотя от армии не косил, принесли повестку — пошёл в военкомат, не отмазывался восьмидесятилетней бабкой, которая останется одна, не придумывал себе энурез или плоскостопие. И когда их батальон направляли в Славию, тоже не кинулся простреливать себе ногу или ещё какой-то хернёй заниматься. Это был бы позорняк. И потом, он сразу прилепился к сержанту Нечипоренко и другим парням из взвода, куда бы он без них? Когда всех их только привезли на войну, страшно ему не было, было, наверное, любопытно.

Но настоящая война оказалась совсем не такой, как на полигоне. И не такой, как в геройских фильмах показывали. Здесь надо было убивать, как убивали тебя.

Война воняла. Порохом, перегоревшей взрывчаткой, обожжённым металлом и разорванной человеческой плотью. И оглушала. Треском автоматных очередей, надсадным свистом мин и воем снарядов. И ещё ослепляла. Держава видел столько всего страшного и дикого, что иногда зрение у него попросту отключалось, чтобы милосердно не дать ему сойти с ума.

Сейчас никого из его взвода, наверное, не было в живых, а он остался с этим… разноцветным и его летучей крысой.

Сюрреализм, вот что это такое. Ещё одно буржуйское словцо. До войны он окончил художку и мечтал поступать в архитектурный. Так что о бегущих горящих жирафах Сальвадора Дали понятие имел.

Но сам он такое никогда не стал бы рисовать. Видать, предчувствовал, что когда-нибудь вдосталь наглядится на горящие самоходки.

И горящих людей.

Он снова прямо глянул в испуганные глаза эльфёнка и приказал:

— Пускай твоя зверюшка этот самый скотч тебе перегрызёт. А ты меня развяжешь.

Божимир ещё раз озадаченно моргнул, потом опустил патлатую башку и помотал ею.

— Ну? — сердито поторопил его Держава. — Чего опять не так?

— Не получится, — полушёпотом выдохнул эльф. — Ты что, не знаешь? Вообще ничего про нас не знаешь? Ты что, правда из деревни, что ли?

Вот же срань господня. Если бы Держава не был скручен, как кулёк в универмаге, чёртов эльф бы точно огрёб по своей остроносой физии. Несмотря на то, что раны ему перевязал.

Держава опять глубоко вздохнул. В боку закололо, но надо было терпеть. Боль терпеть и этого вот… Божимира Гаэрлана.

— Откуда, откуда, от верблюда, — раздельно проговорил он. — Не из Ма-асквы вашей точно. Посёлок Ипатово под Томском. Есть такой город в Сибири, слыхал? Но вас, отродье вы сраное, у нас нету, вы же по столицам только обретаетесь и на югах, чтобы тепло. В Сочах каких-нибудь или Ялте. В школе нам на биологии про вас толковали, но я хреново биологию учил. Мне физра больше нравилась. И неинтересны вы мне были. Так что там не так с твоей вонючей летучкой?

Вообще-то он снова покривил душой, чтобы обломать эльфа с его выебонами. Физра ему легко давалась, но любил он историю и литературу. У них в Ипатово и спортшкола была, и музыкалка, и художка. И он во все ходил. А Томск, куда он собирался поступать, был всесоюзным университетским центром, не хуже Москвы или там Новосиба. Однако Держава тем же летом пошёл работать на местный радиотехнический завод, решив потом поступать заочно. Не хотел оставлять бабку Ганю одну ради томского универа. Только ради армейки оставил — ну потому что долг перед Родиной. И перед самой бабкой Ганей, так получается. Но это ж два года, как думал он поначалу, всего два года, а теперь выходило, что она останется совсем одна. Навсегда. До конца своей жизни. Будет плакать, пока сама не умрёт.

Он стиснул зубы.

А Божимир Гаэрлан тем временем забормотал, возмущённо ёрзая и зыркая на Державу сквозь растрёпанные цветные патлы:

— Он не вонючий, ты что, — у эльфа даже губы от обиды задрожали. — И это… не зверюшка, это просто сгусток энергии, материализующийся во времени и пространстве. А ты нетолерантен. Ты вообще расист.

Приехали, называется. Это он-то — расист?!

— А ты, столица, мою родину оскорбляешь. Она, между прочим, и твоя тоже, раз ты тут родился. Здесь живёшь и здесь же гадишь. Уматывайте, откуда пришли, мы вас не звали, — отрезал Держава и снова стиснул зубы, пытаясь остановить головокружение. Хорошо его по макушке звездануло, вырубился сразу. Каска спасла, которой сейчас не было, содрали, падлы. И с эльфёнка тоже. И подсумок забрали, мародёры хуевы.

— Мы не можем. Мы же не сами пришли, — прошептал Божимир, шмурыгая острым носом. — Нас… перенесло. Как и орков. Только их — туда, а нас — сюда. В Совок… то есть в Союз, — торопливо поправился он. — А их в Америку,

— Блин, туда-сюда-обратно, тебе и мне приятно, — устало процедил Держава. — Тогда валите в Америку к оркам, это-то вы можете?

Историю появления эльфов «с Той Стороны», как принято было говорить, он действительно помнил смутно. Это произошло ещё при пред-пред-пред-предыдущем генсеке, но, в общем-то, так, как сейчас вкратце рассказывал Божимир. И да, в Сибири они сроду не ошивались.

И вообще их было мало. Очень мало. Меньше, чем нанайцев, ульчей или каких-нибудь ещё малых народностей. Лишь по телику они часто мелькали — выступали в передаче «Утренняя почта», например, или «Музыкальный ринг». Красиво пели и танцевали. Способные оказались, только вот исполняли всякую попсню.

И на плече у каждого восседала такая вот зверюшка, чаще всего совсем прозрачная.

— Мы не можем к оркам, — Божимир напрягся, ещё сильнее побледнев. — Ты что! Они же наши враги! Исконные враги! Ты и этого не знаешь?

Голос его сорвался, и Державе стало не по себе.

— Что вы к нам хрен знает откуда припёрлись, это знаю, — пробурчал он. — А всякие… интимные подробности про вас — нет, не знаю. Незачем мне было. Так что гони, и быстро, а то эти гады в любой момент заявятся. И это… — он замялся. В самом деле, что он, гопарь, что ли, какой, взял и прицепился к пацану. А им тут, может, вместе помирать придётся. — Не психуй, Божимир, обидеть не хотел, а нахамил с нервяка, извини. А так я это… интернационалист. Все народы — братья — вместе строим коммунизм. Строили.

Строили-строили и наконец построили, так что перестраивать пришлось.

— Я понимаю, — горячим шёпотом заверил эльфёнок и вытер нос о своё плечо. Не о то, на котором восседала зверюшка, похожая на мышь и на птицу. — Это ты извини, я тоже не хотел тебя обидеть.

Вежливый. Интеллигент.

— Тебе стоило откосить, — с сожалением проронил Держава. — Толку тут с тебя. Хотя, — он запнулся, — наверное, есть толк, тебя же нельзя убить, верно? Как и любого из вас. Ты же вечный. Бессмертный, так говорят.

— Да нет же, — с силой возразил эльф, снова протестующе мотнув башкой — только сейчас Держава понял, что волосы у него заплетены в жгуты. Солдат, называется! Впрочем, пришельцам с Той Стороны и в армейке была куча послаблений. — С чего ты взял? Мы умираем точно так же, как люди или орки. Но только здесь. Там, — он перевёл блестящий взгляд на свою тварюшку, — мы становимся ими.

— То есть? — Держава даже растерялся на миг. — Как это — ими?

— Ну это же тоже я, — сбивчиво пояснил Божимир, неловко поёрзав и снова вскинув на него прозрачные льдистые глаза. — То есть… это та моя часть, которая может возвращаться. На Ту Сторону, туда, откуда мы пришли. Здесь он как бы вот так… материализуется. Когда я тут умру, я стану им — там и сюда больше не вернусь. Никогда. Это сгусток энергии, я же сказал. Так что зубов у него нет. Вот.

Теперь настала очередь Державы ошалело замотать головой, внутри которой опять загудело, как в пустой жестяной бочке для дождевой воды, стоявшей у бабки Гани на огороде. Невнятные объяснения эльфа он загнал на задворки сознания, чтобы обдумать их потом, если это «потом» для них вообще наступит.

— Тогда ты, — хрипло бросил он, — перегрызи этот сраный скотч. Давай. Давай, чувак. Потому что, чую, они сюда идут. Уже. Не хочу сдохнуть связанным, хочу как солдат, — он переглотнул.

Пить хотелось адски. Потому что кровопотеря, наверное.

— У тебя кровь течёт, — подтвердил Божимир, послушно опускаясь на карачки. — Ты вырубишься.

— Каркай, каркай, накаркаешь, ага, — буркнул Держава, разворачиваясь на цементном полу так, чтобы эльфу было сподручнее.

Тварюшка на плече у того тем временем стала совершенно белёсой, почти прозрачной. Держава сообразил, что она тоже чует приближающуюся опасность.

— Я понял, — внезапно выдохнул он. — Это твоя душа, так выходит? Только видимая. Нифига себе…

Это и вправду было круто.

Эльф молча глянул на него снизу вверх. Старался он замечательно, под зубами у него аж скрипело, он пыхтел и отплевывался, елозя коленями по цементу. Держава принялся помогать ему, напрягаясь всем телом и матерясь сквозь стиснутые челюсти. Наконец один виток скотча лопнул и повис двумя длинными соплями. Дальше пошло легче.

— Погоди, — спохватился вдруг Держава. — Стой! Когда они придут, пусть выглядит вроде как было, — он снова завёл руки назад, лихорадочно осматривая себя, а потом всё вокруг — не валяется ли в углу какая-нибудь лопата. Да хоть швабра, едрён батон. Куча досок или кирпичей.

Но подвал был абсолютно пустым и гулким. Глухим. Даже окно под сводом замуровано и замазано извёсткой. На полу виднелись какие-то высохшие бурые лужи. Державе не хотелось и предполагать, что бы это могло быть.

— А ты, ты меня развяжешь? — требовательно осведомился Божимир в ответ, подымаясь на коленки. — Я тоже хочу. То есть не хочу… в общем, я как ты.

Держава собрался было сообщить, что «как ты» у эльфёнка всё равно не получится, хоть тот лопни, но побоялся его расхолаживать. Коль у «пацифиста» наконец появился боевой настрой, надо было его сохранить. «Кураж», как говорил сержант Нечипоренко.

— Повернись, — со вздохом велел он, нагнулся и свирепо вцепился зубами в намотанный вокруг локтей эльфёнка скользкий липкий бинт.

Можно было попробовать разорвать его руками, но он решил, что этак сподручнее, раз уж у Божимира получилось. Вот же пакость какая буржуйская… но если бы это были армейские ремни или даже нормальные верёвки, вообще нихрена бы не вышло.

Любое буржуйское барахло на поверку оказывалось ненадёжным, вот и ладушки.

— Готово, — он распрямился, тяжело дыша и, как давеча эльф, выплёвывая приставшие к губам огрызки скотча. — Руки позади держи, как я.

Тот убито кивнул. Вот же чёрт, устало подумал Держава, «я как ты» называется. Куда крестьянин, туда и обезьянин.

— Слушай, — с силой проговорил он, вспомнив, как сержант Нечипоренко увещевал их, необстрелянных, перед первым боем, и повторил его слова: — У меня тоже очко играет будь здоров, черепашка не пролезет. — Он ухмыльнулся, увидев, как эльф изумлённо разинул рот на такой пассаж. — Это неважно, пускай. Пускай. Но надо держаться, ты понял? Ты сможешь.

Эльф часто, быстро закивал, растерянно улыбаясь, но тут сверху, с трёх ступенек от двери, ведущей в подвал, донёсся скрежет. Дверь отворялась.

* * *

У Державы по спине пробежал мороз.

— Суки, — с тоской процедил он, глядя на эльфа. Глаза у того превратились в блестящие голубые блюдца. Сейчас обоссытся.

Держава пошевелил плечами, отчаянно надеясь, что перегрызенного скотча пришедшие уроды сразу не заметят. Сердце у него бешено скакало, в крови закипал адреналин, и дышать стало ещё тяжелее. Но он заставил себя дышать, как учили — размеренно, отсчитывая про себя секунду за секундой.

— Смотри на меня, пацифист, — горячечно прошептал он Божимиру, опуская голову ещё ниже. — И делай как я. Авось прорвёмся. Или убьют. Меня. А ты улетишь.

Он вдруг остро позавидовал эльфёнку, у которого была такая возможность — улететь отсюда, оставив на грязном цементном полу только своё окровавленное тело.

Птицемышь на плече у Божимира тем временем истончилась до того, что стала едва различимой, тем более в царившем вокруг пыльном полумраке. Замаскировалась, что ли?

У Державы сильно защекотало в носу, и он, не сдержавшись, громко чихнул, сломав звенящую тишину. Пришли. Палачи. Сволочи. Чхать я на вас хотел. Гады.

Он упорно не отрывал глаз от пола и видел только эти цементные плиты, на которых — ебать-копать! — поблескивали кусочки отгрызенного скотча, цементные грязные плиты и две пары высоких чёрных берцев, по-хозяйски протопавших к нему. И пару кроссовок — светлых, импортных, поменьше размером. Он не успел удивиться, потому что наглый весёлый голос над его головой произнёс по-русски с еле заметным акцентом:

— Будь здоров!

И носок ботинка ткнул его прямёхонько в раненый бок.

Боль пронзила тело огненной стрелой. Из ран снова хлынуло горячее. Держава сжал зубы до хруста, опрокидываясь на пол и лихорадочно думая об одном — руки назад. Только назад. Молчать. Терпеть. Ждать. На жалобно вскрикнувшего эльфёнка он теперь вовсе не смотрел.

— Ты кто такой? — всё так же весело осведомился над ним голос, молодой, уверенный и низкий.

Сперва Держава решил промолчать, но потом нехотя выдавил:

— Державин Гавриил Романович. Гвардии рядовой.

И поднял наконец глаза. И удивился какой-то частью сознания.

Перед ним стояли два человека и орк. Но не это было удивительным, а то, что один из людей выглядел сугубо штатским. Тот, что в кроссовках. Небольшого роста, примерно на голову ниже остальных, рядом со здоровенным орком он казался вообще лилипутом. В топорщившимся на нём новом камуфляже, но без каски, с собранными в хвостик на затылке рыжеватыми волосами. И в очках! Но самое главное и стрёмное — в руках он держал настоящую кинокамеру, хищный глаз которой уставился прямо на Державу и на съёжившегося рядом эльфёнка.

«Щас наснимают, чтоб потом по телику всем показывать, как они над нами глумятся», — обречённо понял Держава. Он горько пожалел, что не смолчал, назвал себя.

— Божимир Гаэрлан, младший техник батальона связи, — очень некстати и скороговоркой отчитался рядом с ним эльфёнок, решивший действительно следовать его примеру.

Держава мысленно выругался, но сам не спускал глаз с орка, только что ткнувшего его ботинком в бок. Орков ему и раньше доводилось видеть — только мёртвыми.

Этот башней высился над репортёром. Был он в дорогой амуниции, но тоже без каски и не выглядел служивым, как настороженно озиравшийся за его спиной тощий длинный вояка в буржуинской пятнистой форме, с автоматом «раш» в руках. Он выглядел тем, кем и являлся — мудилой. Весёлым, наглым, сытым мажором, прибывшим на войну по приколу и точно знающим, что ему-то ничего здесь не угрожает. Какой-нибудь сынок высокопоставленного чина, решил Держава, потому что орк был не старше него самого. А на его накачанном плече восседала вовсе не птицемышь, как у эльфёнка, а хрень вроде собаки, мелкой такой борзой, но с большими мохнатыми ушами и сложенными за спиной крыльями. Орк глумливо щурил карие глаза, скалил белые зубы и вообще красовался перед камерой.

Он снова занёс над пленником ногу в берце, но почему-то опустил, встретившись с Державой взглядом. Зато повернулся к репортёру и возбуждённо заговорил по-английски. Держава разбирал его через слово, в школе он зубрил немецкий, инглиш знал только по песням метал-групп, и всё, что точно слышал, так это «окей».

Самым «окейным» было то, что за поясной ремень у этого урода, как в ихних боевиках, была заткнута пушка. Торчала рукоять пистолета. И это был единственный, наверное, шанс для Державы умереть по-человечески, если бы только он мог понять расклад.

Он ещё раз глянул на очкастого репортёра, который тоже что-то возбуждённо лопотал орку в ответ. Был ли этот сморчок ценным для остальных? Был ли ценным сам орк?

Счётчик всё ещё щелкал в голове у Державы, размеренно, равномерно. Нет, не счётчик, метроном. Тук. Тук. Тук. Как в блокаду. В ту, прошедшую, огромную войну.

Орк вдруг кивнул буржуину на Божимира — бери его, мол, и Держава понял, что догадывался верно. Пленный эльф был им нужен, пленный человек — нет.

Но тут он ошибся.

— А ты, гвардеец, ты здоровой, — небрежно оскалился орк с прищуром уставившись на него. — Сгодишься на запчасти, если тебя разобрать. Вы хоть на что-то годитесь, скоты. Стадо. Давай рассказывай на камеру, откуда призывался, как служил, как наших убивал. Красиво расскажешь — быстро сдохнешь. Джон, снимай крупный план.

Камера ткнулась едва ли не в лицо ошеломлённому Державе, запечатлевая его охуение, в надежде — на что? Что он сейчас заплачет и будет просить пощады, что ли?

Держава посмотрел не в камеру — в глаза репортёра, серые, испуганно округлившиеся за стёклами очков. У этого Джона тоже, вероятно, сработала чуйка, предсказывающая опасность, но не Держава напал первым. За него это сделала летучка, казавшаяся почти растаявшей на худом плече Божимира.

Птицемышь вдруг обернулась кем-то вроде ястреба, когда с яростным отчаянием ринулась — не на сытого орка, а на собаку с крыльями, гордо восседавшую у того на плече. Ошеломлённому Державе даже показалось, что в воздухе закрутился клубок тёмных перьев и золотистой шерсти, создав какую-то гудящую воронку. Но этого, разумеется, быть не могло: какие перья, какая шерсть, если обе летучки являлись всего лишь сгустками энергии, как объяснял эльф?

«Орки же наши враги! Исконные враги! Ты и этого не знаешь?» — припомнил Держава его слова.

Теперь он знал.

— Твою мать, — процедил он, сам взлетая с пола, будто птица, и выдёргивая ствол из-за пояса у застывшего столбом орка. Это оказался обычный табельный ПМ, наш, трофейный, само собой. Орки любили русское оружие. Другой рукой он схватил не сопротивлявшегося репортёра за тонкое горло, одновременно ткнув его дулом пистолета в шею за ухом.

Камера вывалилась у Джона из пальцев и хрустко гэкнулась об пол. Слава Богу.

С орком же происходило нечто очень и очень странное. Он будто оцепенел, уставившись вовсе не на репортёра, атакованного пленным, а на своего пса — свою душу, вспомнил Держава, — которую столь же бешено терзала эльфова тварюшка. А потом и пёс, и птицемышь будто растворились в образованной их неистовой схваткой воронке. Но к тому моменту эльф уже очутился рядом с орком, молниеносно подхватив с пола треснувшую, но не развалившуюся кинокамеру. И со всей дури саданул ею орка по башке. И ещё раз, видимо, для верности. Тонкое бледное лицо его исказилось до неузнаваемости, безумная улыбка казалась скорее каким-то волчьим оскалом.

Совершив свой подвиг, он застыл, как и орк до этого, будто прислушиваясь к чему-то, творившемуся очень-очень далеко.

Да что ж такое-то?!

— Твою… мать, — обалдело повторил Держава, глядя, как орк оседает к их ногам бесформенной тёмной грудой.

Хлипкий пацифист оказался натуральным одержимым берсерком… но не было времени об этом думать. Держава яростно проорал в рожу стоявшего столбом буржуинского вояки, прикомандированного, видимо, к ценным приезжим:

— Ствол на пол! На пол, сука! И машину ко входу! Кар! С полным бензобаком! Фулл газ! — он сильнее воткнул дуло пистолета в шею трясущемуся репортёру. — Иначе я его порешу! Килл хим! И этого козлину — тоже! Я что-то пиздец нервный!

Он с удовольствием пнул валявшегося на полу орка в бок.

Охранник молча повиновался, поняв Державу без перевода. Он явно не ожидал эдакой дичи, этот цивилизованный буржуин, как и все они, привыкший разбирать на запчасти покорных пленных. «Что, взяли, гады?!» — злорадно думал Держава, за шиворот передавая эльфу репортёра Джона и подхваченный с пола «раш».

Правда, чтобы эльф прочухался, тоже пришлось его обложить. По матушке по Волге. Сработало. Глаза у Божимира ожили, он зашевелился, как в детской игре «замри-отомри», и без слов принял у Державы импортного пленника и автомат.

Держава, свирепо матерясь, кое-как поднял обмякшего орка. Здоровенного гада. Ещё и тащи его! Стиснув зубы от натуги и боли, он явственно почувствовал, как рвётся что-то внутри. Но орк мог оказаться даже ценнее, чем этот сраный Джон.

Скорее всего, так и было, потому что, когда они вылезли из подвала, прикрываясь пленниками (роли переменились), наверху уже стоял резво подогнанный буржуинами пятнистый джип. Здоровенная янкесовская бандура.

Держава водил самоходку, «жигули» и трактор. Джипов не водил.

Мир плясал перед ним, липкий пот жёг глаза, залитая кровью тельняшка липла к спине холодным пластырем. «Только бы не вырубиться, — лихорадочно билось в висках у Державы вместе с грохотом пульса. — Только бы не…»

— Божимир, — прохрипел он, смаргивая пот. — Будешь сзади… с этими гадами!

Эльф молча кивнул, распахивая заднюю дверцу. Он по-прежнему находился будто в какой-то прострации, но автомат сжимал уверенно. И на том спасибо.

— П-послу-шайте, — вдруг на ломаном русском выдавил репортёр откуда-то из-под ног Божимира. — Вы с ума… сошли? Мы все погибнем. Минное поле… Там… там…

— Где сорок ям! — зло отрубил Держава, опускаясь на водительское место. Это была бабки-Ганина присказка. — Мины, ага! Ссышь, америкос или кто ты там? Нихера, прорвёмся! Или взлетим!

Взлететь было не самым плохим выходом.

Даже отличным.

Усевшись за руль, он оглянулся на Божимира, чьи расширившиеся глаза казались двумя озёрами на белом лице, и коротко похвалил:

— Молоток, братан! Упихивай их как следует и смотри за ними в оба. Если что не так, мочи.

Эльфёнок, теперь какой-то странно сосредоточенный, закивал, но по-прежнему молча.

Держава повернул ключ зажигания, и к его изумлению, мотор завёлся сразу. Машина прыгнула вперёд под залихватский рок-н-ролл, рванувшийся из динамиков.

— It's been a long time since I rock and rolled,

It's been a long time since I did the Stroll.

Ooh, let me get it back, let me get it back,

Let me get it back, baby, where I come from…

«Зеппы. Лед Зеппелин», — отстранённо припомнил Держава, который брал плёнки с записями этой группёшки у Шнурка, чтобы крутить на своей «Ноте». Шнурок фарцевал такими плёнками, но с Державы за прокат бабла не брал — как-никак сосед.

Это был чистый сюр, настоящая поездка в ад. Сквозь ад. В открытые окна врывался пахнущий гарью ветер. Позади машины, в клубах ржавой пыли, тоже что-то рвалось — то ли палили оставленные там буржуины, то ли всё-таки хлопали мины, над которыми пролетал, каким-то чудом минуя их, джип. Держава выжимал под двести и подпевал «Зеппелинам». Орал во всю глотку. На заднем сиденье Божимир окончательно затолкал репортёра к себе под ноги, губы у него кривились в болезненной дикой усмешке. Его зверюшка так и не вернулась, как и тварь орка. Тот валялся ничком, будто покойник. Его большое тело подпрыгивало на ухабах, веки были плотно сомкнуты.

Может, летучка эльфа угробила его собственную, и от такого он действительно помер?

Но Держава и про это не мог сейчас думать.

Ему надо было оторваться от преследования и выскочить на территорию, занятую нашими.

К Паничево.

Он лихорадочно размышлял, как наши узнают, что к ним катят свои. На их месте он влепил бы заряд в бок такой летящей по шоссе пятнистой америкосовской бандуре, особо не раздумывая.

И тут его осенило.

Свободной рукой он стянул с себя драную тельняшку, всю залитую кровью, высунул этот судорожно зажатый в пальцах багровый комок в открытое окно и намотал на боковое зеркало.

Это был флаг. Красный флаг, тут же подхваченный ветром.

В них стреляли теперь уже сверху — Держава вывернул шею, чтобы глянуть в небо. Буржуинский вертолёт с белой полосой на борту снижался прямо надо ними.

Шоссе, всё в рытвинах и выбоинах — воистину сорок ям, — неслось под колёса, джип проглатывал эти рытвины на всём ходу, словно их и не было.

Они должны были вырваться.

Обязаны.

—Ooh, let me get it back, let me get it back,

Let me get it back, baby, where I come from…

Сверху бахнуло громче. В глазах потемнело. Держава не успел удивиться тому, что, оказывается, всё ещё жив, когда машина взлетела на ухабе в последний раз и всех их окутала тьма.

Непроглядная, как самая глухая безлунная полночь.

Как смерть.