Песчинки на ветру (джен)

В изгнании на Татуине у Оби-Вана было предостаточно времени и песка.

Энакин не любил песок.

«Он грубый, шершавый, раздражающий, и он повсюду». Для Оби-Вана эта неловкая жалоба прозвучала на два голоса. Голос Энакина, юный и испуганный. И голос Падме, сочувствующий и утешающий.

Энакин умел выражать свое мнение так, как Оби-Ван не умел. Оби-Ван доверял правилам, ордену и Республике. Даже сейчас, когда вся троица была низвергнута и уничтожена, Оби-Ван в одиноком изгнании ждал, когда настанет подходящее время действовать. Когда ребенок дорастет до своего предназначения. Когда восстание наберет силу. Когда демократия будет восстановлена. Оби-Ван ждал, когда снова понадобится галактике. Он тренировался, медитировал, наблюдал. Когда его призовут, он будет готов. Но пока он ждал.

Квай-Гон не стал бы ждать. Если бы они поменялись судьбами, и Квай-Гон был бы жив, а Оби-Ван един с Силой, то Квай-Гон играл бы более активную роль в Сопротивлении. Квай-Гон был бы лучшим наставником для Энакина.

Много времени — много сожалений.

Энакин не стал бы ждать. Энакин никогда не ждал. Оби-Ван никогда прежде не понимал почему. До песка. До Вейдера. До того, как он видел смерть Падме, держа их сына в своих руках. Оби-Ван рос в яслях при ордене джедаев, как и все чувствительные к Силе дети, рожденные в Республике. Его учили доверять Силе, уважать орден. Энакин вырос здесь, среди песка, ветра и двух солнц, чей зной обрушивался на пустыню, которую Республика не замечала. Его учили прятаться, бежать. Не ждать — вот как он выжил.

— Он ненавидит не песок, — объяснила Падме, — а то, что тот собой олицетворяет.

Они были на миссии. Одной из многих, все они слились воедино в эти долгие одинокие дни. Детали не имели значения и вызывали лишь новые сожаления. Что, если бы на Утапау отправили Энакина, или они оба остались бы там? Что, если бы он раскрыл отношения Энакина и Падме, а не притворялся, что ничего не видит? Что, если бы он сказал им, что все знает, пока не стало слишком поздно? Что, если бы он послушал Дуку? Что, если бы он сам выступил против Совета? Что, если бы он вернул Энакина на Татуин много лет назад? Что, если бы он не стал ждать? Что, если бы он высказал свое мнение? Что, если бы мать Энакина не умерла? Что, если бы Квай-Гон не умер? Что, если бы Сатин не умерла? Что, если бы Падме не умерла?

Сколько людей должно было умереть, чтобы Оби-Ван узнал правду о песке?

Правила. Орден. Республика. Они ничего не значили для людей, для которых вода — это роскошь. Падме понимала. Возможно, она одна понимала.

— Ненависть — это путь на Темную сторону, — обеспокоенно сказал Оби-Ван. Это был один из главных постулатов Кодекса джедаев.

Падме скептически приподняла бровь: — Насколько я понимаю, любовь тоже.

— Нет, — возразил было Оби-Ван, но споткнулся о ее взгляд. — Нет... — Он вздохнул. — Привязанность — любовь, которую мы дарим отдельным людям, — отвлекает нас от нашего долга перед целым.

— Целое состоит из отдельных людей, — ответила Падме. — И иногда мы должны сосредоточить усилия на том, кто нуждается в нас больше всего. Правительство не должно никого выделять, но если мы будем пренебрегать людьми ради принципов, мы окажемся в ловушке кризиса, который сами же и создали.

Оби-Ван молчал. Завороженный страстью в ее голосе, глубиной чувств в ее глазах. На одно внезапное ужасное прекрасное мгновение ему захотелось обнять ее, прижать к себе, поцеловать. Отбросить правила и Кодекс, махнуть рукой на то, кем они были, и забыть о своих обязательствах перед Энакином, который был тесно и неразрывно связан с ними обоими, что бы ни говорил любой из них троих.

Он хотел почувствовать все это.

Щеки Падме покраснели от пристального взгляда Оби-Вана, и они оба опустили глаза. Между ними повисло долгое неловкое молчание, пока, наконец, Оби-Ван не встал и не смахнул песок с плаща.

— Республике повезло, что у нее есть ты, — мягко сказал он, прежде чем уйти проверять клонов.

— Ордену повезло с тобой, — ответила она так же тихо.

Каждое утро Оби-Ван просыпался, зная, чем будет наполнен его новый день: песок, время, сожаления. Но также он знал, что будет еще человек, который нуждается в нем больше всех.

Ребенок.

Их ребенок.

Оби-Ван наблюдал, как Оуэн Ларс учил юного Люка сверлить скважины в песке. Они часами работали под палящими солнечными лучами. Люк носил шляпу с широкими полями, без которой тетя не разрешала ему выходить на улицу в это время суток. Оби-Ван не мог видеть глаза мальчика, но он знал их. Когда дневные посадки были закончены, Оуэн уходил в уютную усадьбу, но Люк оставался на улице до захода солнца, перебегая с дюны на дюну, раскинув руки в стороны и изображая истребитель.

Оби-Ван наблюдал. И ждал.