Омут (гет)

Гарри и Гермиона стояли перед стойкой в «Гринготтсе», держась за руки. Лицо Гермионы пылало от смущения и нежности.

— Гарри, я серьёзно. Нам нужно проверить твой счёт, — твёрдо сказала она, сжимая его ладонь. — Ты уже не ребёнок. Пора разобраться с наследством.

— Хорошо, Гермиона, — улыбнулся он, чувствуя, как её пальцы переплетаются с его.

Когда седобородый гоблин по имени Крюкохват вскрыл старинный сейф и высыпал содержимое на стол, оба ахнули. Свитки пергамента рассыпались по мраморной поверхности — цифры, выведенные золотыми чернилами, плясали перед глазами.

— Триста миллионов? — прошептал Гарри, побледнев. — Но здесь же указано «фунтов стерлингов»?

— Мистер Поттер, — Крюкохват поправил очки, — ваша мать, Лили Эванс, происходила из семьи успешных магловских инвесторов. После трагедии их активы были заморожены, но с процентами и сложными накоплениями за двадцать лет…

— Гарри, — Гермиона вцепилась в его руку, — это… это больше, чем состояние многих стран. Ты можешь купить «Молнию» два миллиона раз.

Он повернулся к ней, всё ещё не веря:

— Гермиона, мы можем построить библиотеку имён всех павших. Оплатить лечение любой магловской больницы. Купить Хогвартсу новые мётла…

— И съесть мороженое «Флорриан Фортескью» каждый день до конца жизни, — закончила она, и её глаза заблестели от слёз счастья.

Гоблин кашлянул, возвращая их в реальность:

— Или, мистер Поттер, мы можем просто пересчитать галлеоны. У вас есть час, пока банк не закроется.

Гарри рассмеялся, притянув Гермиону к себе.

— Знаешь, — прошептал он ей на ухо, — кажется, я самый богатый волшебник в мире. Но я всё равно променял бы все эти миллиарды на одно твоё объятие.

Она уткнулась носом в его плечо, пряча улыбку.

— Ты безнадёжен, Поттер.

— Знаю, — ответил он. — Но теперь у нас есть целая вечность, чтобы это исправить.

.

Ветеринарная клиника распахнула свои двери в Лондоне, на тихой улочке возле парка. Стеклянная вывеска гласила: «Лапа Помощи» — бесплатная ветеринарная клиника имени Розы Грейнджер и Лили Эванс.

Гермиона собственноручно расставляла в холле мягкие лежанки и корзины с игрушками. Гарри, впервые в жизни надевший белый халат поверх привычной мантии, суетливо поправлял стетоскоп на шее.

— У нас уже очередь из двенадцати собак, семи кошек и одного хомяка с переломом лапки, — сообщила ведьма-ассистентка, заглядывая в кабинет.

— Пускай первого пациента, — улыбнулась Гермиона.

Первой вошла пожилая леди с дрожащей таксой на руках. Мопс по кличке Пухлик хромал и скулил.

— Мисс, у меня пенсия маленькая, — всхлипнула хозяйка. — В государственной клинике сказали — операция четыреста фунтов. Я уже думала…

— Никаких «думала», — мягко остановила её Гермиона, беря таксу на руки. — Здесь всё бесплатно. Гарри, приготовь рентген.

Гарри щёлкнул палочкой, и над столом засветился голографический снимок. Перелом был сложным, но через полчаса, под умелыми руками Гарри и диагностическими чарами Гермионы, лапка была зафиксирована титановой пластиной, созданной прямо из воздуха.

— Через две недели будет бегать быстрее кролика, — пообещал Гарри, погладив собаку по голове.

К обеду клиника гудела. В приёмной сидели студенты с подобранными котятами, бездомный старик с дворнягой на поводке из старого шнурка и молодая пара с попугаем, который перестал есть.

Гермиона колдовала над анализами, а Гарри делал сложную операцию слепому щенку, восстанавливая хрусталики глаз.

В конце дня, когда последний пациент ушёл, они стояли у окна, глядя на заходящее солнце. На счету оставалось ещё двадцать девять миллиардов.

— Гарри, — Гермиона положила голову ему на плечо, — сегодня мы спасли тридцать четыре жизни. Я никогда не чувствовала себя такой счастливой.

— Я тоже, — он поцеловал её в макушку. — Завтра открываем филиал в Манчестере. И, Гермиона…

— М?

— Я люблю тебя. Энервизе! — он щёлкнул палочкой, и над их головами закружились золотые искры, складываясь в сердечко.

— А Финита Инкантатем не хочешь сказать? — рассмеялась она.

— Ни за что, — ответил он. — Пусть все знают, что главный целитель «Лапы Помощи» безнадёжно влюблён.

На улице кто-то постучал в дверь. На пороге стоял мальчик лет десяти с воронёнком со сломанным крылом в руках.

— Простите, вы ещё работаете?..

Гарри и Гермиона переглянулись и улыбнулись.

— Заходи, — сказали они хором, открывая дверь шире.

Дверь клиники распахнулась, и на пороге появилась мокрая, дрожащая фигура. Это была молодая ведьма из Министерства, её мантия промокла насквозь, а в руках она держала нечто, завёрнутое в плотную непромокаемую ткань.

— Мистер Поттер! Мисс Грейнджер! — выпалила она, задыхаясь. — Простите за поздний час, но… это срочно. Мы нашли его в канаве возле Чёрного озера. Он совсем один, без матери, и…вот — она развернула свёрток.

Из ткани выглянуло создание, которого большинство волшебников назвали бы чудовищем. Его шкура отливала тёмно-зелёным, почти чёрным, блестела, как у тюленя. Глаза — огромные, жёлтые, с вертикальными зрачками — были полны такого ужаса, что у Гарри сжалось сердце. Келпи, вот кто это был. Детёныш келпи поджал перепончатые лапы и вжался в ткань, мелко дрожа. Вместо привычного ржания из его горла вырывался тонкий, жалобный скулёж.

— Келпи… — выдохнула Гермиона, но в её голосе не было страха. Только боль. Она медленно, чтобы не спугнуть, опустилась на колени перед ним. — О Мерлин, он же совсем кроха. Ему, может, несколько дней от роду.

— Осторожнее, — предупредила ведьма из Министерства. — Келпи опасны, они затягивают людей в воду и…

— Чушь, — резко оборвал её Гарри. Он тоже опустился на корточки рядом с Гермионой. — Посмотри на него. Он не монстр. Это просто запуганное донельзя дитя.

Детёныш поднял на Гарри свои жёлтые глаза. В них плескалась такая вселенская тоска и страх, что у Гарри перехватило дыхание. Ребёночек( а ведь это был просто маленький ребёнок) тихонько, еле слышно заскулило, и по тёмной морде скользнула прозрачная капля — слеза.

— Маму убили акромантулы, — тихо сказала сотрудница Министерства. — Мы нашли её останки у кромки Запретного леса. Он прятался в камышах три дня, пока мы не смогли его вытащить.

— Бедный мой, — прошептала Гермиона, и её глаза наполнились слезами. Она протянула руку ладонью вверх, не делая резких движений. — Мы не обидим тебя. Слышишь? Никогда.

Келпи-детёныш всхлипнул, и его перепончатые ноздри затрепетали, втягивая воздух. Он медленно, неуверенно, сделал шаг вперёд и ткнулся мокрым носом в ладонь Гермионы.

— Осторожно! — воскликнула министерская ведьма. — Он может…

— Что? — Гарри поднял на неё зелёные глаза, и в них сверкнул вызов. — Укусить? Утопить? Он весит не больше пяти килограммов и плачет по маме. Какая же это тварь, а, Гермиона?

— Такая же, как мы, — тихо ответила она, начиная гладить шёрстку детёныша. — Напуганная, потерянная и одинокая.

Гарри встал, подошёл к шкафу и достал чистое полотенце, миску и банку молока. Потом щёлкнул палочкой, и в камине весело затрещал огонь.

— Согрей его, — сказал он Гермионе, протягивая полотенце. — Сейчас мы ему приготовим тёплое молоко с мятой. Келпи любят мяту, я читал.

Гермиона укутала дрожащее создание в мягкий плед. Детёныш прижался к ней всем телом, уткнулся носом в её шею и закрыл глаза. Его дрожь постепенно стихала.

— Смотри, — прошептала Гермиона, показывая Гарри на мордочку. — Он… улыбается.

И правда: чёрные губы келпи разошлись, обнажая мелкие, как жемчуг, зубы, и между ними показался раздвоенный язык. Это была первая улыбка маленького монстра, которую он подарил людям, не побоявшимся назвать его не чудовищем, а ребёнком.

— Как мы его назовём? — спросил Гарри, ставя на пол миску с дымящимся ароматным молоком.

— Омут, — ответила Гермиона, гладя малыша по влажной спине. — Потому что он нас чуть не утопил в слезах.

— Омут, — повторил Гарри. — Идёт.

А Омут тем временем уже тыкался носом в миску, шумно лакая молоко и изредка поднимая на своих спасителей благодарные жёлтые глаза. Внутри «Лапы Помощи» горел свет, и совсем не страшный, мокрый, недокормленный детёныш келпи впервые за три дня перестал бояться. Ему не нужно было только молоко. Ему нужны были мама и папа. И он их кажется нашёл.

Годы пролетели как одно мгновение. «Лапа Помощи» разрослась в целую сеть клиник по всей Британии и миру, а Гарри и Гермиона навсегда остались в маленьком лондонском филиале, который стал их домом.

А Омут остался с ними.

Он вырос огромным — размером с небольшую лошадь, его шкура отливала тёмной зеленью озёрной глубины, а жёлтые глаза светились мудрым, древним светом. Но в душе он так и остался тем дрожащим комочком, которого они когда-то отогрели у камина.

Говорить Омут так и не научился толком. Человеческая речь давалась ему тяжело, слова выходили тягучими, будто он вытягивал их со дна самого глубокого омута.

— П-па-па… — просипел он однажды утром, ткнувшись мокрым носом в плечо Гарри, который пытался наложить сложные чары на сломанное крыло совы.

Гарри замер. Палочка выпала из рук.

— Что? — выдохнул он, медленно оборачиваясь.

— Па… па, — повторил Омут, и его раздвоенный язык высунулся в смущённой улыбке. — Я… пл-ло-хо г-г-говорю. П-прости.

Гермиона, мывшая инструменты в соседней комнате, уронила стеклянную колбу. Она вбежала в кабинет, и слёзы уже катились по её щекам.

— Омут, — всхлипнула она, подбегая к нему и обнимая огромную морду. — Ты говоришь прекрасно. Ты говоришь лучше всех на свете.

— М-ма-ма, — выдохнул Омут, поворачиваясь к ней, и его глаза наполнились той самой бездонной нежностью, которую люди называют детской любовью. — М-мама… д-обрая.

Он коснулся лбом её лба — жест, которым келпи выражают высшую привязанность. Его шкура была прохладной и влажной, пахла озером и мятой, но Гермиона не отстранилась. Она прижалась к нему ещё крепче.

— Самый добрый, — прошептала она. — Ты самое доброе создание из всех, кого я встречала.

Омут засмущался и спрятал морду за её спиной, как делал ещё малышом, когда стеснялся. Только теперь за её спиной не помещалась даже и половина его головы.

— Н-не монстр, — тихо произнёс он, и в его дрожащем голосе слышался давний, застарелый страх. — Я… не пл-лохой?

Гарри подошёл и положил руку на влажный бок сына — да, теперь он мог назвать его так без колебаний.

— Ты не монстр, Омут, — твёрдо сказал Гарри. — Ты — наше сердце.

В этот момент в приёмную вошла молодая мама с ребёнком на руках. Мальчик лет четырёх, заслышав странный голос, высунулся из-за плеча матери и увидел огромного келпи.

— Мама, смотри! Лошадка! — закричал малыш, заливисто смеясь и протягивая ручки к Омуту.

Мать испуганно отшатнулась, но Омут медленно, осторожно опустил голову до уровня лица ребёнка. Его жёлтые глаза мягко светились.

— З-зд-дравствуй, — прошелестел он, едва ворочая языком. — Ты… х-хороший.

Мальчик рассмеялся и погладил влажную зелёную морду. Омут закрыл глаза от счастья, и из его горла вырвался низкий, вибрирующий звук — келпийское мурлыканье, которое означало абсолютное блаженство.

Гарри и Гермиона смотрели на эту картину, стоя плечом к плечу, и молчали. Им не нужны были слова.

Сквозь пыльное стекло клиники на них падал тёплый вечерний свет, а на полу у ног огромного чёрно-зелёного келпи сидели мама и папа, которые когда-то победили Тёмного Лорда, и плакали от счастья. Самые лучшие Мама и Папа.

Омут рос не по дням, а по часам. К тому времени, как ему исполнилось пять лет (по келпийским меркам — почти взрослый, по человеческим— ещё ребёнок), ему было тесновато в комнатах «Лапы Помощи». Пришлось расширять клинику, делать специальный зал с бассейном, где Омут мог плавать и принимать пациентов.

Потому что Омут стал лечить.

Сначала это вышло случайно. В клинику принесли старого пса, который отказывался есть и пить, просто лежал и смотрел в одну точку — собачья депрессия, как определила Гермиона. Хозяева уже попрощались с ним, когда Омут, почуяв беду, протиснулся в палату (с трудом, застряв в дверном проёме), лёг рядом с псом и начал тихо, низко урчать.

Келпийская вибрация, рождённая на дне самых глубоких озёр Шотландии, проникала в каждую клеточку тела. Пёс сначала вздрогнул, потом медленно повернул голову и уткнулся носом в мокрую шею Омута. Через час он впервые за две недели попросил есть.

— Это… невероятно, — прошептала Гермиона, наблюдая за ними сквозь стекло. — Его вибрация успокаивает нервную систему. Он буквально вытягивает боль.

— Он вытягивает боль, которую чувствует сам, — тихо ответил Гарри. — Ты видела, как он после этого спит? Он выматывается до предела.

И это было правдой. Омут отдавал себя без остатка. Каждый раз, когда он исцелял кого-то своим урчанием, он на несколько часов впадал в глубочайший сон, из которого его невозможно было разбудить. Гермиона сидела рядом, гладила его влажную шкуру и читала вслух сказки, на всякий случай.

— Мам, — прошептал он однажды, очнувшись от такого сна. — Я… в-видел их. Там. — Он поднял жёлтые глаза к потолку. — Всех, к-кого с-спас. Они… с-светятся. Там х-хорошо.

Гермиона не стала спрашивать, что именно он видел. Просто взяла его огромную лапу в свои руки и поцеловала перепончатые пальцы.

— Значит, там правда хорошо, — сказала она. — Спасибо, что рассказал.

Когда Омуту исполнилось семь, в жизни «Лапы Помощи» случилось нечто, что заставило Гарри впервые за много лет взять в руки волшебную палочку как оружие.

В клинику ворвались трое — в тёмных мантиях, с капюшонами, натянутыми до самых глаз. Чистокровные фанатики, осколки старого режима, которые так и не смирились с новым миром. Они узнали про келпи, про «нечисть», которую Поттер и Грейнджер пригрели в самом центре Лондона.

— Отдайте тварь, Поттер, — прошипел главный, тыча палочкой в грудь Гарри. — И мы уйдём. У нас есть лицензия Министерства на отлов опасных магических существ. (Это ложь. от автора)

— Убирайтесь, — тихо сказал Гарри, но в его голосе звенела сталь. — Вы не тронете моего сына.

Гермиона встала между ними и Омутом, который испуганно вжался в угол бассейна, пытаясь стать маленьким и незаметным. Его глаза — те самые жёлтые глаза, которые когда-то смотрели на них с таким ужасом — снова наполнились паникой.

— М-мама… — пискнул он по-детски тонко, и этот голос разорвал сердце Гермионы на куски.

— Не подходите к нему, — рыкнула она, и в её руке сверкнула палочка. — Я сказала — не подходите!

Завязалась схватка. Гарри сражался как лев, Гермиона прикрывала его спину, и они были непобедимы, как в старые добрые времена. Но нападавших было трое, и один из них, воспользовавшись суматохой, направил палочку на Омута.

— Сектумсемпра!

Зелёная вспышка разрезала воздух. Но Омут, несмотря на свои размеры, оказался быстрее. Он нырнул в бассейн, ушёл на дно, и вода вокруг него закипела, почернела, превратилась в непроницаемую завесу.

А потом из этой завесы вырвалась огромная тень.

Келпи в ярости — это не просто животное. Это стихия. Омут вылетел из воды, трансформировавшись в свою истинную форму — поток чистой тёмной энергии, облечённый в плоть озёрной бездны. Он накрыл нападавших, не причинив им вреда, но выбив палочки из рук и прижав их к полу своей массой.

Когда вода стекла, Омут стоял над ними, дрожа всем телом, и из его горла вырывался низкий, предупреждающий рык.

— Н-не смейте… — прошептал он, едва ворочая языком. — Н-не смейте т-трогать… мою… с-семью.

Нападавшие подняли руки вверх, поняв, что проиграли. Их забрали авроры, которых вызвала перепуганная медсестра.

А Омут рухнул на пол бассейна, обессиленный, и заплакал. Не от страха — от боли, что ему пришлось защищаться, что он напугал людей, что он вообще такой.

— Я… я ч-чудовище, — всхлипывал он, закрывая морду лапами. — Я чуть… не у-убил их…

Гарри спустился к нему в воду, обнял огромную голову и прижался щекой к мокрой шкуре.

— Ты защищал свою семью, — сказал он твёрдо. — Ты никого не убил. Ты даже не ранил их, хотя мог. Потому что ты — самое доброе создание на этой земле, Омут. И я бесконечно горжусь тобой.

Омут поднял на него заплаканные глаза.

— П-правда?

— Правда, — ответил Гарри.

Гермиона спустилась следом, обняла их обоих, и они сидели в тёплой воде бассейна — двое бывших школьных героев и их сын-келпи — и молчали. За окном зажигались огни Лондона, а в «Лапе Помощи» царил мир.

Роза-Лили появилась на свет ясным апрельским утром, когда в окна палаты Святого Мунго били солнечные зайчики, а Омут сидел в вестибюле, сжимая в перепончатых лапах мягкую игрушку — маленького осьминога, которого он сам связал (да, келпи с помощью Гарри освоил вязание крючком, потому что «папа сказал, что это успокаивает нервы»).

Увидев приближающегося Гарри, Омут вскочил так резко, что задел головой люстру.

— П-папа? — выдохнул он. — К-как… как м-мама?

Гарри сиял так, будто внутри у него зажгли солнце.

— У тебя есть сестра, Омут.

Омут замер. Его раздвоенный язык высунулся в растерянности.

— С-сестра? — переспросил он, будто пробуя слово на вкус. — С-сес-тра…

— Она очень маленькая, — предупредил Гарри, ведя его по коридору. — И очень хрупкая. Ты будешь осторожным?

Омут остановился как вкопанный. Его жёлтые глаза округлились.

— А если я… с-сломаю? — испуганно прошептал он. — Я б-большой. Я неу-уклюжий.

— Ты — самый нежный из всех, кого я знаю, — ответил Гарри, беря его за огромную лапу. — Пойдём.

Он толкнул дверь палаты. Гермиона лежала на кровати, уставшая, растрёпанная, но счастливая. А на её груди, завёрнутая в белое одеяльце, спала крошечная девочка с ещё не открывшимися глазами и пушком рыжих волос на макушке.

Омут замер на пороге. Он боялся дышать. Он боялся ступить, чтобы не напугать этот маленький комочек жизни.

— Подойди, — тихо позвала Гермиона. — Иди сюда, мой хороший.

Он шагнул. Половица скрипнула. Малышка вздрогнула во сне, и Омут замер с поднятой ногой, как статуя.

— Она… м-меня боится? — дрожащим голосом спросил он.

— Нет, — ответила Гермиона. — Она просто почувствовала шаги. Иди, Омут. Познакомься с сестрой.

Он приблизился и опустил голову так низко, что его влажный нос оказался в сантиметре от одеяльца. Девочка вдруг открыла глаза. Большие, зелёные — точь-в-точь как у Гарри.

И улыбнулась.

Она была совсем крошечной, всего несколько часов от роду, слепой и глухой почти, но она повернула голову на тепло, исходящее от огромной тёмной морды, и улыбнулась.

Омут всхлипнул. Огромная слеза скатилась по его щеке и упала на пол.

— Она… она не боится, — прошептал он, и его голос дрожал от счастья. — Она… у-узнала меня.

Гермиона мягко взяла лапу Омута и приложила его перепончатый палец к крошечной ладошке дочери. Малышка тут же сжала его с неожиданной силой и не отпускала.

— Как мы её назовём? — спросил Гарри, стоя позади Омута и кладя руку ему на спину.

— Лили, — ответила Гермиона, глядя на зелёные глаза дочери. — В честь твоей мамы, Гарри.

— Лили, — повторил Омут, пробуя имя на вкус. И вдруг его лицо озарилось радостью. — Л-лили! Ма-аленькая Л-лили!

Он наклонился и осторожно, едва касаясь, поцеловал девочку в лоб. Его губы — холодные, влажные — оставили на её коже капельку воды, но Лили не заплакала. Она снова улыбнулась, выпустила его палец и сладко зевнула.

С этого дня они стали неразлучны.

Омут не отходил от колыбельки. Он спал рядом, свернувшись огромным клубком на полу детской, и просыпался от малейшего писка. Он научился подавать бутылочку (Гермиона сделала специальное крепление на его морде, чтобы он мог держать соску), он пел Лили колыбельные — низкие, урчащие келпийские песни, от которых девочка засыпала за секунду.

Когда Лили начала ползать, она воспринимала Омута как большую, тёплую (ну, влажную) гору, на которую можно залезть. Она хваталась за его гриву, подтягивалась и карабкалась, а Омут лежал смирно, боясь пошевелиться, и только счастливо жмурился.

— Ом! — кричала Лили, когда научилась говорить. Она не могла выговорить «Омут», и получилось просто «Ом». — Ом! Галячи!

— К-кататься? — переспрашивал Омут, и его глаза загорались. — Д-держись к-крепче, м-маленькая.

И он нёсся по коридорам «Лапы Помощи» с визжащей от восторга Лили на спине, а вслед им неслись крики Гарри: «Омут, не так быстро! Она упадёт!» — и смех Гермионы: «Гарри, она держится крепче, чем ты за свою метлу!»

Когда Лили исполнилось три, она впервые поняла, что её брат отличается от других.

Они гуляли в парке, и какой-то мальчик, увидев Омута, испуганно заплакал и спрятался за маму. Омут тут же остановился, опустил голову и попятился.

— Он боится, — тихо сказал он Лили. — Я… я п-пойду домой.

— Нет! — топнула ножкой Лили. Она подбежала к мальчику и встала перед ним, раскинув руки. — Не бойся! Это мой Ом! Он самый добрый на свете! Он даёт молоко маленьким котятам и лечит больных птичек! Не смей его бояться!

Мальчик выглянул из-за мамы, вытирая слёзы.

— П-правда? — шмыгнул он носом.

— Правда! — Лили гордо взяла Омута за лапу. — Хочешь погладить?

Омут медленно опустился на колени (насколько позволяли его келпийские суставы), положил морду на землю и замер, глядя на мальчика жёлтыми глазами.

— Я н-не кусаюсь, — прошелестел он. — Я т-только… м-мурлычу.

Мальчик робко протянул руку и дотронулся до влажного носа. Омут тихо заурчал — низко, вибрирующе, успокаивающе. Мальчик улыбнулся.

— Он правда добрый, — сказал он маме.

Лили стояла рядом, держа брата за лапу, и светилась от гордости. В свои три года она уже знала главное: её брат — не чудовище. Он — подарок. И она никому не даст его в обиду.