Отпуск с последствиями (гет)

Тонкая полоска тусклого света переползла с края шторы на скомканную простыню и, воровато подкравшись к обнаженной ноге, поползла вверх. Северус, не двигаясь, да и как он мог, лежал на спине и прислушивался к себе и окружающим его звукам. Он не спал, и в этом не было бы ничего необычного, он годами страдал бессонницей, но едва ли не впервые за послевоенное время Северус проснулся чуть свет не от очередного кошмара, а от удовольствия и того, что просто банально выспался.

Его разбудили плотно прижавшаяся к его боку женская грудь, закинутая на бедро нога, накрывшая его живот ладонь, горячее дыхание, обжигающее все еще чувствительный шрам на шее и… копна кудрявых каштановых волос, щекочущая его внушительный нос. В общем, Северус Снейп впервые в жизни проснулся с ведьмой.

Нет, в свои почти пятьдесят Северус, конечно, не был девственником, просто впервые он проснулся не под низким потолком снятого за копейки гостиничного номера, где соседнюю подушку занимали различные особы, чьих имен он никогда не знал и знать не хотел, не безликие маггловские тела, арендованные им на пару часов ради сиюминутного забвения, а хорошо знакомая ему женщина. Его женщина.

Гермиона спала, прижавшись к нему, практически накрыв его собой. Ее длинные волосы разметались, казалось, повсюду: по подушкам, простыне, ее спине, его груди и щекам, краем глаза ему даже виделось, что пара прядей свисает с кровати. Ее припухшие от его — он с трудом верил, что это так, — поцелуев губы были слегка приоткрыты, а доступные его взгляду участки кожи хранили приглушённые, тёплые отметины: бордово-фиолетовые отпечатки его страсти, оставленные там, где контроль уступал место жажде. На изящном запястье виднелся слабый отпечаток его ладони, а на безымянном пальце — тонкий ободок фамильного кольца Принцев, одной из немногих доставшихся ему от чистокровной матери вещиц.

Она была расслаблена, дышала ровно и была абсолютно не похожа на тот комок страха и расшатанных нервов, который он нашел месяц назад в спальне «Терра Стелларис». Северус смотрел на Гермиону и не мог насмотреться, но, поскольку спала она не многим лучше его самого, а будить ее раньше времени он не собирался (хотя чего скрывать, очень хотелось рывком перевернуться, навалиться на нее сверху, впиться в нее губами…), ему пришлось отвести взгляд и за скудностью окружающей их обстановки сосредоточиться на потолке.

Закрыв глаза, Северус принялся смаковать подробности прошлой ночи…

* * *

Запах вчерашнего вечера еще долгое время будет запахом его счастья. Дождь, ростбиф, дешевое вино, которое они заказали, гвоздика, розовый перец и ваниль ее духов и ни с чем не сравнимый запах ее тела.

Маленький, всего на десять столов, полупустой маггловский ресторанчик вдали от шумного туристического центра Лондона. Полумрак, тихая музыка, которую он прежде не слышал, но оценилавтор считает, что в ресторанчике играла Maroon 5 — Secret, свеча в замысловатом подсвечнике — он заметил, что Гермиона обратила на него внимание, и мгновенно принял решение, что если этот вечер закончится благополучно, найдет и подарит ей такой же (а лучше просто выкупит именно этот) подсвечник как нечто символизирующее начало их общей истории. Женщины ведь любят подобные проявления сентиментальности, не так ли?

Они оба знали, что это было свидание, но ни один из них так и не произнес этого слова вслух, и это умалчивание удерживало хрупкое равновесие вечера до тех пор, пока вино расслабляюще не растеклось дополнительным теплом по их венам.

— Здесь чудесно, — то ли признала, то ли похвалила его Гермиона, скрестив ноги в лодыжках, так что из на первый взгляд скромного разреза платья показался кусочек обнаженного бедра.

— Я нашел его лет тринадцать назад. Как-то прогуливался по городу и… — Северус не стал вдаваться в подробности. Не хотелось портить вечер рассказами о том, как он пытался пережить последствия очередного «совещания» у Волан-де-Морта, как и в целом вспоминать тот вечер и Глорию или Жасмин, как там ее звали? Не суть.

Гермиона понимающе улыбнулась. Она знала, что Северус, как и она, любит «успокоительные прогулки», позволяющие отключить мозг и просто идти в никуда.

На этот раз за столиком ресторана они говорили не о растениях, фолиантах, зельях, живых оберегах или на худой конец застое в английском Министерстве магии, они говорили о личном, о том, что мало кому было известно: о своих мечтах и страхах, о семьях и боли, с ними связанных. Гермиона, конечно, уже знала кое-что о том, что Северусу пришлось пережить, о том, что в конечном итоге сделало его именно этим сидящим напротив ее мужчиной, но услышать из его уст, что его отец до смерти избил его мать, все одно было для нее большим шоком. Еще большим шоком для нее на фоне ее собственных теплых отношений с родителями стало осознание: Эйлин осознанно родила ребенка, а потом отказала ему и в заботе, и в защите, хотя в данном случае действительно была на ступень выше мужа-маггла и могла решить все одним взмахом волшебной палочки. Мозг и сердце Гермионы были в этом вопросе максимально единодушны — отказывались принимать такую жизненную данность. Ей даже было как-то неловко после откровений Северуса рассказывать ему о своем по всем фронтам благополучном детстве.

Они не пытались утешить друг друга, не искали красивых высокопарных слов, они просто сидели, тихо переговариваясь, и иногда по очереди как бы случайно касались рук друг друга кончиками пальцев.

Потом была прогулка по ближайшему парку и летний теплый дождь. Они уже шли обратно к точке аппарации, откуда Гермиона собиралась трансгрессировать к себе домой, когда Северус, накинув ей на плечи свой летний хлопковый пиджак, прочистив горло и не сразу, но всё же решившись, сказал вслух то, о чём думал весь сегодняшний вечер и о чём старательно не позволял себе думать последний месяц:

— Гермиона… — Когда она с улыбкой ответила ему: «Да, Северус?» — он было дело чуть не струсил и не пошёл на попятную, но противное «Нюньчик», прозвучавшее в его голове с фирменной блэковской интонацией, заставило его вздохнуть поглубже и, как в детстве в жаркие летние дни он бросался с разбега в грязную речушку, броситься в неизвестность с головой. — Возможно, тут не лучшее место, да и время, но, честно говоря, если не сейчас, то я не знаю, когда… — Они стояли под раскатистой кроной одного из Великих деревьев Лондона, и в какой-то степени это было все-таки романтично, но Северус этого не замечал. Он смотрел в теплые карие глаза и думал, что или сорвет джекпот, или обречет себя на вечное одиночество, в котором не будет даже посиделок у Поттера (хотя звучало заманчиво), но ради шанса, ради Гермионы — стоило рискнуть. — Ты мне дорога. Очень. Как… женщина, и я хотел бы ухаживать за тобой, если ты позволишь… — Он мучительно соображал, как лучше сформулировать то, что в этот момент бурлило в его душе, но Гермиона сбила весь его запал одним коротким «да», и в глазах ее он не нашел ни капли сомнения.

Следующее, что Северус помнил ярко, — она, нежно улыбаясь, взяла его за руку, он трансгрессировал, и уже через секунду Гермиона, прижатая спиной к книжному стеллажу в его гостиной, с жаром отвечала на его поцелуй.

В своих отпускных полуночных, все же изредка пробивающихся сквозь окклюменционные щиты фантазиях Северус вел себя иначе, он приближался к ней аккуратно, боясь спугнуть, касался подушечками пальцев ее щеки, оставляя ей путь к отступлению, потом медленно наклонялся к ее лицу и проводил цепочку осторожных поцелуев от мочки уха к губам, нежно придерживал ее за талию и изредка даже позволял себе опустить ладони ниже и огладить ее бедра, но реальность оказалась куда слаще любого из его мечтаний.

Казалось, Гермиона желала проникнуть ему под кожу так же сильно, как он желал поглотить ее. Один жаркий поцелуй перерос в другой, одно касание превратилось в хаотичный танец рук, срывающих одежду и поклоняющихся желанным телам. Из гостиной в спальню вела дорожка из обуви и белья, а из-за закрытой двери слышалась песня страсти.

Северус не совсем помнил, в какой именно момент между ее стонами и его поцелуями он попросил Гермиону принять кольцо его матери в знак их связи и серьезности его намерений, но помнил, что надев его ей на палец, почувствовал, как по телу прокатилась теплая волна чего-то жизнеутверждающего. Именно в этот момент он понял, что все сделал правильно.

Ее губы были тёплыми и терпкими от вина, руки — жадными, тело — отзывчивым, а от ее шепота, стонов и вскриков у Северуса кружилась голова.

Уже позже, засыпая в его объятиях, Гермиона прошептала, что это — лучшая ночь в ее жизни, и горделивое мужское эго в груди Северуса, довольно заурчав, согласившись со своей парой, расслабленно уснуло.

* * *

Северус открыл глаза — в спальне стало светлее. Гермиона тоже это почувствовала, пошевелилась, уткнулась лицом ему в бок и, сладко вздохнув, продолжила сопеть. Северус улыбнулся, ему сопящая во сне Гермиона напомнила милого с виду пушистого, нуждающегося в заботе и уходе, но всё же опасного зверька. Он накрыл её левую ладонь своей и снова закрыл глаза.

* * *

Это было неделю назад. Они снова стояли на площадке у виллы «Терра Стелларис», но на этот раз испытывали совсем другие эмоции. Гермиона держала спину и старательно примеряла за последние годы ставшую ей родной маску «первостепенной стервы». Так ее называли за глаза министерские коллеги (читайте: отшитые ею ничем не примечательные волшебники с маленькими мозгами и непомерно большим эго), мол, «золотая девочка выросла в первостепенную стерву, кто бы мог подумать». Она облачалась в ту самую броню, которую надевала перед каждым выходом в мир. Броню, которую сам Северус носил десятилетиями. Он смотрел, как Гермиона поправляет лямку сумки, как её взгляд скользит по саду, который они вместе приводили в порядок, и вдруг остро осознал: через пару минут они окажутся в разных мирах, каждый в своем. Вдали друг от друга.

— Три минуты, — словно прочитав его мысли, сказала Гермиона ровным голосом, своим лучшим профессиональным тоном.

— Знаю, — ответил он и тут же добавил: — Поттеры ждут нас на ужин в субботу.

— Да, — Гермиона кивнула, и они снова замолчали. Каждый думал о чем-то своем, но тишина между ними была их общей, наполненной недосказанностью тишиной.

Северус чувствовал, как поднявшая голову привычка скрываться заставляет его отступить, кивнуть, развернуться и исчезнуть, но что-то внутри — то, что в первые дни пребывания здесь заставило его снять броню и открыться Гермионе, — удержало его на месте.

Он кашлянул.

— Я… на неделе буду в Министерстве. В патентном бюро.

Гермиона подняла на него взгляд. В её карих глазах мелькнуло удивление и… надежда? Она медленно, полностью контролируя себя, выдохнула и приосанилась.

— И?

— И если ты не будешь слишком занята… — он запнулся и иронично усмехнулся про себя. Слизеринец со стажем, а язык заплетается, как у сопливого пуффендуйца. — Мы могли бы… поужинать вместе.

Он осознанно не назвал это свиданием и был уверен, что Гермиона прекрасно поняла, что он имеет в виду. Это был его способ перенести то, что происходило с ними здесь, в изоляции, в реальный мир, сохранив при этом выстроенное ими тут хрупкое равновесие.

Гермиона молча сверлила его внимательным взглядом пару секунд, а потом тепло улыбнулась.

— По пятницам я заканчиваю в шесть. Не опаздывай, Северус. Нехорошо заставлять девушку ждать, — сказала она, лукаво улыбнувшись.

Всё, что он успел, — это кивнуть и выдохнуть: «Конечно». Последнее, что он увидел, — Гермиона, не дав себе времени передумать, шагнула в пустоту. Северус постоял ещё мгновение, полной грудью вдохнул воздух, в котором ещё витал её запах, и исчез в пространстве.

Лучший в его жизни отпуск закончился.

* * *

Гермиона, пробормотав что-то нечленораздельное, повернулась к Северусу спиной, обняла подушку и… продолжила спать. Северус только повел бровью и, взмахом руки призвав валявшуюся комом в изножье кровати простыню, небрежно прикрыл ею свое предательски активно требующее действий мужское естество. Он уже понял, что вид ее обнаженной спины, плавный изгиб ее бедер, очертания грудей, вся она — лучшее, что он когда-либо видел в своей бренной жизни, и гадал, какому же богу он должен возносить молитвы за то, что эта прекрасная женщина согласилась стать его?

* * *

Гермиона больше недели уговаривала его сделать это.

— Всего час, Северус. Грешно жить на самом берегу океана, иметь свой пляж и ни разу там не побывать.

— Грейнджер, не думал, что у тебя проблемы со зрением. Ты реально считаешь, что я из тех, кто любит жариться на солнце?

— Я считаю, Северус, — она выделила его имя, — что даже такому брюзге, как ты, не помешал бы витамин Д.

Северус лишь фыркнул в ответ.

— Ты сутками не вылезаешь из теплиц и зельеварни — вода смоет с тебя трехсантиметровый слой трудоголизма, — хихикала Гермиона и упорно не сдавалась. Каждый вечер она оставляла на перилах веранды чистое полотенце и закрытый термос с холодным чаем, и на протяжении недели Северус каждый вечер молча забирал чай, в знак благодарности оставляя рядом с полотенцем какую-нибудь мелочь типа спелой ягодки или веточки очередного редкого растения.

На восьмой день, в один из тех дней, когда воздух был настолько густым, что казалось, его можно было разрезать ножом, и не помогали ни холодный душ, ни охлаждающие заклинания, Северус все же сдался и, молча взяв полотенце, пошёл по узкой тропинке меж разросшихся деревьев, кустов и разнообразных цветов в сторону океана.

Тропинка быстро вывела его к берегу. Солнце там уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в оттенки медного и кроваво-вишневого, и сталкивалось с глубокой, почти чернильной гладью океана, в которой жаркие краски неба не просто отражались, а тонули, растекаясь по волнам дрожащими полосками расплавленного золота и тёмного вина, которые вода медленно втягивала в себя, будто не желая нарушать хрупкую границу между днём и отвоевывающей свои права ночью.

Не дойдя пары метров до открытого пространства, Северус ошарашенно замер. Она была там. Плавала.

Из воды то и дело показывались то бледная рука, рассекающая волну, то ступня, то тяжёлая тёмная волна мокрых кудрей, пылающая на закате тысячей прозрачных капель. Гермиона вынырнула, и на два коротких вдоха ему открылся вид на ее спину. От плеч до поясницы ее кожа сияла, а вода стекала по спине, оставляя за собой дрожащий шлейф. Потом она снова ушла под воду, оставив после себя лишь расходящиеся по воде круги.

Северус подавился вдохом. Именно об этом магглы веками слагали свои легенды. Именно так они представляли себе русалок, сказочно красивых и притягательных женщин. Людская молва приписывала им рыбьи хвосты и чешую, но Северус теперь знал, что каждая когда-то увиденная каким-то несчастным русалка была лишь только женщиной, принявшей себя и слившейся с водяной стихией.

Гермиона словно дышала в такт с приливом, а он, стоящий по щиколотку в сухом, жгучем песке, чувствовал себя каким-то ущербным, прикованным ко всему тяжёлому, земному и неподвижному. Часть его натуры шептала, что ему нужно идти вперед, что она сама его звала, что это всего лишь водные процедуры и им необязательно оказываться в радиусе метра друг от друга, но мужчина, годами скрывавшийся в тени, не был готов к такому повороту событий. Он признал, что струсил, но позже, а в тот момент Северус мастерски убедил себя в том, что ему срочно нужно проверить экспериментальное зелье, развернулся и, не дождавшись, пока Гермиона снова вынырнет и заметит его, тронулся в обратный путь.

К моменту, когда он достиг виллы, его пульс выровнялся, а руки перестали дрожать. Северус быстро принял душ, сменил рубашку, открыл дневник наблюдений и сделал вид, что не покидал спальни. А когда двумя часами позже Гермиона вернулась, пахнущая солью и солнцем, с волосами, убранными в привычный уже ему небрежный пучок, и они встретились за ужином, он не сказал о пляже ни слова.

* * *

Северус из настоящего даже не заметил, как повернулся на бок, прижался к спине Гермионы и обнял ее за талию, настолько ярко он переживал недавние события.

* * *

Северус стоял у дальней гряды в потёртом льняном фартуке и перчатках. В руках он держал стеклянную пипетку и аккуратно, капля за каплей, вводил слабый стабилизирующий раствор в прикорневую зону Ceratodon purpureus. Его движения были размеренными и лишёнными суеты. Он не собирался бросаться в борьбу с растениями, он планировал выстроить с ними диалог.

Прошло еще несколько часов, и он добрался до куста Овсяницы красной, когда за его спиной раздалось спокойное: «Обед. Я приготовила суп. Если ты не против». Он был удивлен, но, стараясь не выдать себя, не отрываясь от работы, кивнул:

— Дай мне пару минут. Куст требует фиксации.

Закончив, он вернул моток хлопковых ниток на деревянный поднос, вытер руки о лежавшее там же на верстаке полотенце, снял фартук и наконец повернулся к ней лицом. В его взгляде не было привычной напряжённости, только сосредоточенность, постепенно уступающая место чему-то более лёгкому. Ему даже показалось, что Гермиона заметила перемены в его поведении, но предпочел об этом не думать. Во всяком случае, не сейчас.

На маленьком столике стояли салат из томатов и разнообразной зелени, небольшая супница легкого супа с курицей и овощами, блюдо с подсушенным на сковороде ржаным хлебом и кувшин холодного лимонада. Никогда никто не накрывал стол специально для него, даже мать, а Гермиона это сделала и, улыбаясь, разливала по тарелкам суп, пока он наполнял бокалы лимонадом, и будь Северус чуть сентиментальнее, то наверняка бы пустил скупую мужскую слезу от такого поворота событий.

Попробовав первое, Северус кивнул в знак одобрения. Готовить еду, честности ради, у Гермионы все же получалось лучше, чем варить зелья. Дождавшись, когда она тоже сядет за стол, Северус протянул ей бокал лимонада и, желая избежать неловкого молчания, спросил без предисловий:

— Как тебе библиотека? Нашла что-то, что стоит сразу сжечь за черноту и магглоненавистничество?

Гермиона улыбнулась. Не вымученно из вежливости, а по-настоящему. От улыбки в уголках ее глаз образовались морщинки, которые, как тут же понял Северус, совсем ее не портили, скорее даже наоборот, делали еще более настоящей.

— Напротив. Том, над которым я сейчас работаю, оказался дневником зельевара, работавшего на стыке травничества, алхимии и, назовем это, архитектурной магии. Он описывал систему, при которой домовые обереги подпитываются не от родового камня-алтаря, а от симбиоза растений. Одно центральное растение подпитывается остальными, и все они зависят друг от друга. Уничтожение центрального растения сразу уничтожает всю защиту и остальную растительность, а увядание остальных сигнализирует о нарушениях в системе безопасности, если можно так выразиться, и постепенно приводит ко всё той же гибели растения-якоря, во что это выливается, мы уже знаем. Также сигналом могут служить цветы: если охранная система в равновесии, они распускаются, если нет — увядают и осыпаются.

Она говорила четко, быстро и увлеченно. Как в лучшие свои годы, — подумал Северус, доедая суп. Гермиона увлеченно жестикулировала рукой, в которой держала кусочек хлеба, и была похожа на голодную кошку, добравшуюся до миски со сметаной.

Северус слушал ее, не перебивая, но и не забывая кивать и время от времени задавать короткие уточняющие вопросы: «Там указано, какое растение главное?», «Есть упоминания о лунных фазах?», «Пробовал ли он отслеживать реакцию на чистый магический импульс?». Это была та беседа, которых он так жаждал: комфортная, увлекательная, познавательная беседа двух равных, нашедших общий язык людей. Беседа, за которой ты замечаешь, что твоя тарелка опустела, только тогда, когда прибор со звоном бьется о фарфоровое дно.

Пожалуй, в мире не существовало ни одного человека, который бы знал, что чопорный с виду Северус Снейп не то что не брезгует разговорами за едой, но и находит их, кхм, милыми, если его собеседник искренен с ним и предмет беседы хоть наполовину наполнен смыслом. Что ж, мисс Гермиона Грейнджер отныне была его любимым собеседником, и не малую роль в получении ею этого статуса сыграло то, что она не стеснялась подкреплять свои слова жестами и была в этом, по личному мнению Северуса, просто очаровательна.

Когда салат был съеден, лимонад допит, а Гермиона замолчала, вытирая губы салфеткой, он аккуратно, потому что вот так открыто и честно выражать свои эмоции ему было, черт возьми, непривычно, а потому страшно, произнёс:

— Тебе идёт говорить о том, что тебе интересно.

Гермиона моргнула.

— Спасибо, — сказала она просто. — Тебе… тоже.

Уже убирая со стола и обсуждая вопрос домовых эльфов: «Стоит им все-таки их вызвать и хотя бы с ними познакомиться или нет?», Северус на предложение Гермионы приготовить что-нибудь на ужин предложил иной вариант «решения проблемы»:

— В двух милях от виллы есть таверна, — сказал он, не подходя слишком близко, чтобы не вторгаться в её личное пространство. — Не знаю, есть ли там музыканты или что-то подобное, но там точно должны быть рыба, хлеб и хорошее вино. Если хочешь… прогуляемся. Поужинаем там.

* * *

Гермиона прижалась плотнее своей попкой к его паху. «Чертовка просыпается», — подумал Северус, но Гермиона, удобнее устроившись в его объятиях, снова замерла, размеренно дыша, и Северус позволил себе вспомнить их знакомство с виллой и изменившее всё истинно первое их совместное пробуждение в одной постели.

* * *

Первым, что бросилось им в глаза, когда они вошли в дом, было панорамное раздвижное окно, служившее дверью, за которым средь разросшихся кустов шиповника и прочей зелени виднелась тропинка и шумел океан. Половину стены напротив занимал самый шикарный из виденных им камин, на котором стояли шикарного вида часы с боем, а боковые стены были закрыты шкафами высотой под потолок, заставленными всякими безделушками, собранными по всему миру.

Простояв в холле еще несколько минут и так и не дождавшись появления хоть кого-то из обитавших, по словам Поттера, в доме эльфов, Северус предложил «закончить стоять, как два истукана, и исследовать наконец любезно предоставленное нам… кхм… жилище» и двинулся вперед, как оказалось, в сторону на удивление маленькой и уютной для претенциозных Блэков кухни.

Больше самой кухни Гермиону удивил выход на маленькую открытую веранду, уставленную цветочными горшками всевозможных размеров, с круглым столиком на кованой ноге и двумя плетёными креслами, накрытыми на вид плотными хлопковыми покрывалами. Северус тут же представил её сидящей там с утренней чашкой крепкого кофе или с бокалом красного вина и книгой в лучах живописного заката и решил, что не прочь был бы составить ей компанию, если, конечно, она будет не против.

За следующие несколько часов они успели бегло, но все же осмотреть все основные помещения в доме: выбрать себе спальни, найти библиотеку, лабораторию, забитую под завязку заботливыми эльфами под предводительством Поттера кладовую, явно приватную хозяйскую гостиную и даже осмотреть найденный в дальнем конце сада сарай с инструментами. За все это время они перекинулись разве что парой предложений, что, собственно говоря, не беспокоило ни Северуса, ни Гермиону, и только ближе к десяти часам вечера, вернувшись в дом под аккомпанемент урчащих животов и решив на скорую приготовить сэндвичи и овощной салат, кружа друг вокруг друга в маленьком кухонном пространстве, они слово за слово наконец разговорились. Ему даже казалось, что за все прошедшие с победы годы он впервые видит Гермиону такой расслабленной и разговорчивой. Она рассказала ему о своем крайнем рабочем проекте, о сборах в отпуск и планах на него, о последней прочитанной книге, потом их разговор плавно перетек в обсуждение окружающих их дома и сада, и только бой часов в холле, ознаменовавший полночь, разрушил окружившую их атмосферу благодушия.

Встрепенувшись, откашлявшись, заметив, что время позднее и пора спать, Гермиона бросилась убирать со стола. Северус, поднявшись на ноги, естественно, последовал ее примеру, и уже через пять минут они, покинув кухню, вместе поднялись на второй этаж и, пожелав друг другу спокойной ночи, разошлись по разным сторонам.

Это произошло через несколько часов после их расставания.

Дым от сигареты медленно поднимался в мерцающее яркими звездами ночное небо, растворяясь в густой летней духоте. Северус стоял на балконе, опираясь локтями на остывающий каменный парапет, и смотрел на расстилающийся в сотне метров от дома океан. Каминные часы внизу пробили два часа — сон, как обычно, не шёл. Он давно привык к ощущению, что ночь — единственное время, когда не нужно притворяться, что всё в порядке, и можно быть самим собой. Он успел принять душ, переодеться в пижаму, точнее, в ее летний вариант — тонкие свободные хлопковые штаны, почитать книгу, заполнить дневник наблюдений и, практически выкурив традиционную для него с семнадцати лет «снотворную» сигарету, уже собирался зайти внутрь, когда неожиданный звук прорезал тишину.

Всхлип.

Северус замер и стал прислушиваться — звук однозначно доносился со стороны спальни Гермионы, и этот факт его нехарактерно взволновал. Он знал, что она тяжело переживает историю с родителями, узнавал в ее повадках себя, но не думал, что всё так серьезно. Из транса Северуса вывела боль — он и не заметил, как сигарета истлела и обожгла ему пальцы, а дом снова погрузился в тишину. Уничтожив окурок и очистив себя от запаха табака, Северус все же вернулся в спальню и даже налил себе немного огневиски, но поднести бокал к губам не успел — всхлипы повторились. Он крепче сжал стекло и стал соображать, как заставить упрямую гриффиндорку принять от него хотя бы какую-нибудь помощь, но карусель его мыслей с визгом остановилась, когда по ту сторону двери его спальни повторились всхлипы.

Северус рефлекторно бросился в коридор, в пару шагов оказался под дверью Гермионы, схватился за ручку и замер. Что он собирается делать? Вломиться среди ночи в спальню чужой ему женщины? И что он ей скажет? И как им потом уживаться под одной крышей следующие как минимум три недели? Сообразив, как нелепо выглядит, стоя по пояс голым с бокалом в руке под чужой дверью среди ночи, Северус аккуратно сделал шаг назад, потом еще один и еще, повернулся спиной, глотнул обжигающего виски, выдохнул, попытался расслабиться, и ему это почти удалось. Он успел дойти до своей двери, когда до него донесся уже не столько всхлип, сколько полный боли скулеж, и проигнорировать его Северус уже просто не смог. В два широких шага он вернулся и легонько, чтобы не испугать соседку резким громким звуком, постучал в дверь костяшками пальцев и негромко позвал: «Гермиона?».

К его глубочайшему удивлению, от легкого прикосновения дверь начала открываться — это было странно, удивительно и почему-то приятно. У Северуса мелькнула непрошенная мысль, что эта женщина или глупа (во что он категорически не верил), или действительно ему доверяет, раз позволила себе то, чего в его присутствии не позволял себе никто, кроме его матери. Даже всемогущий Альбус в тот единственный раз, когда Северусу довелось ночевать в его доме, демонстративно щелкал задвижкой и накладывал на свою спальню чары такого уровня, что они гудели каждый раз, когда Северус просто проходил мимо.

Пройдя вперед, он остановился на пороге и снова постучал, на этот раз по косяку.

— Гермиона, это Северус, — он старался говорить ровным, низким голосом, тем его вариантом, который, как он знал, действует на людей успокоительно. Ответом ему раздался громкий всхлип, и Северус, выждав пару секунд, прошел в комнату.

Гермиона сидела на кровати, вжавшись спиной в стену, прижав колени к груди и обхватив их руками. Голые плечи вздрагивали от рваных вздохов и тяжелого дыхания — она пыталась успокоиться, но получалось с трудом, — лицо ее было запрокинуто, а взгляд устремлен в потолок, и в свете заглядывающих в широкое окно звезд Северус смог рассмотреть блестящие на ее щеках дорожки слез. В комнате пахло огуречной свежестью, чувствительный нос Северуса распознал в этом запахе гель для душа, потом, солью, старой бумагой и страхом.

Никогда прежде не попадавший в подобную ситуацию Северус не торопился подходить к Гермионе вплотную и, оказавшись в спальне, неловко замер. Он десятки раз сам просыпался в холодном поту, но с ним никогда и никого не бывало рядом. Он не умел принимать утешения, с годами разработал план успокоения своих подопечных-слизеринцев, однако сам искренне утешать не научился даже себя самого, что уж говорить о других. Но тут случилось то, что, как говорится, сломало спину верблюда: Гермиона опустила лицо, посмотрела ему в глаза, а Северусу показалось, что в самую душу. Глаза ее искрились непролитыми слезами и неприкрытой болью. Она молчала, но он чувствовал — ее нутро рвется на части, буквально молит о помощи, и Северуса инстинктивно понесло вперед. Добравшись до кровати, медленно, без резких движений опустившись на ее край и не совсем понимая, что делать дальше, Северус протянул Гермионе свой бокал с остатками виски, и она, на секунду опешив, опустошила его в один глоток, после чего, шокировав Северуса, ладонью вытерла шмыгающий нос и бросилась ему на шею. Это было мерзко: слезы, смешавшиеся с соплями, размазанные по его обнаженной, до сих пор чувствительной после укуса Нагайны коже, — первой реакцией тела было желание оттолкнуть от себя источник дискомфорта, но, слава Мерлину, Северус владел собой, наверное, как никто в современной Англии, а потому после секундного оцепенения он по-юношески неумело коснулся ладонью волос Гермионы и начал поглаживать ее по голове.

— Ты в безопасности, — хотел сказать он, но промолчал. Безопасность для таких сломленных, как они, людей была лишь словом, отсутствующим в лексиконе. Северус как никто другой знал, каково это — ждать подвоха в каждую секунду каждого нового дня и как давит на нервы необходимость скрывать что-то от своего окружения. Так что он хотел бы найти нужные слова, но вместо этого молча поглаживал ее по волосам и позволял цепляться за себя как за последнюю спасительную соломинку. Постепенно Гермиона перестала хлюпать носом и начала теребить пряди его волос, и это новое, незнакомое Северусу ранее чувство оказалось настолько приятно умиротворяющим, что он и не заметил, как уснул.

Пробуждение же оказалось неожиданным и, к его стыду, приятным. Проснулся Северус от неловкой возни Гермионы, которая незаметно для них обоих в поисках утешения с кровати переползла на его колени и теперь, проснувшись и осознав свое положение, сначала испуганно замерла, а потом начала аккуратно, стараясь не разбудить его, отступать обратно в постель. Не вышло. За ощущением опустевших колен и последовавшей за этим легкостью пришло покалывание затекших ног, к которым вдруг устремилась кровь. Северус медленно пошевелил пальцами, потом в целом ногами — неприятно, да и бог с ним, бывало и гораздо-гораздо хуже, и, скосив взгляд на Гермиону, встретился с испуганными карими глазами.

В повисшей тишине, разбавляемой лишь их дыханием и гипнотизирующе монотонным шумом прибоя, Северус вдруг остро осознал, где находится и с кем. Он лежал в одних пижамных штанах в чужой кровати.

Следующая мысль, не успев как следует обосноваться в его сознании, тут же заставила Северуса удивиться и, что важнее, устыдиться — просыпаться с Гермионой оказалось очень даже приятно, да и спал он в эту ночь до странного хорошо.

Стараясь ничем не выдать своего смятения и не опускать взгляда с ее лица ниже, на изящную линию плеч и тонкие ключицы, Северус, прочистив горло, перебил Гермиону, уже открывшую рот, чтобы засыпать его тонной не нужных никому из них извинений:

— Не стоит, Гермиона. Всё в порядке, — пока она растерянно, пытаясь стряхнуть с себя то ли преследовавшую ее годами усталость, то ли остатки ночного морока, проводила свободной ладонью по лицу и заправляла выбившуюся из косы прядь за ухо, — милое ушко, — отметил про себя Северус, — он аккуратно, абсолютно не желая допускать даже малейшего шанса на то, что Гермиона заметит вполне себе естественную утреннюю реакцию еще достаточно молодого по волшебным меркам мужского организма, поднялся с постели, попутно порадовавшись тому, что тогда уступил той отталкивающего вида женщине-консультанту и купил эти свободные штаны.

— Как насчет выпить кофе на той милой веранде, которая тебе приглянулась? — неожиданно для самого себя предложил Северус. Это было не в его характере, он никогда не славился альтруизмом и дружелюбием, но ему действительно хотелось выпить с ней по чашке чего-нибудь горячего и, возможно, узнать что-то о ее состоянии, что могло бы подсказать ему, как и чем он может ей помочь.

Гермиона выдохнула, плечи ее чуть расслабились, а взгляд на секунду затуманился то ли от облегчения, то ли от непролитых слёз. Кивнув, она что-то пробормотала ему в ответ и, поправив простынь, в которую куталась ночью, поднялась с кровати. Так они простояли еще около минуты: два человека, знающих друг друга годами, но словно увидевших друг друга впервые.

— Я, пожалуй, пойду, увидимся через час? — получив в ответ очередной кивок, — ну надо же, безмолвная Гермиона Грейнджер, — попрощавшись, Северус поспешил покинуть чужую спальню и, прикрыв за собой дверь, устремился в свои покои, дверь которых тут же закрыл с большей силой, чем необходимо было, и прямым ходом направился в душ, где, не удосужившись раздеться, включил холодную воду и сполз по кафельной стене вниз на благословенно прохладный пол. Ему нужно было подумать. Северус давно не чувствовал такого раздрая, и ему это не нравилось.

Намокшие штаны почти мгновенно прилипли к коже отяжелевшей, холодной тканью. Вода била по плечам, бежала по позвоночнику, смывая остатки ночного сна, её тепла и того нелепого, почти юношеского смятения, что всё ещё жгло где-то под рёбрами. Волосы тяжёлыми прядями упали на лоб и скулы, закрыв обзор, но Северус в нём не нуждался. В чём он нуждался, так это в порядке.

Он закрыл глаза и попытался мысленно разлить царящий в душе хаос по флаконам, как делал это десятилетиями. Портал. Дом. Ужин. Сигарета. Балкон. Крик. Дверь. Виски. Её руки, цеплявшиеся за его шею, как за единственный выступ на отвесной скале. Его пальцы в её волосах. Её тяжёлое, прерывистое дыхание. Окутывающий покой. Сон. Рассвет. Её вес на его коленях. Её неловкая попытка не разбудить его. Испуганные карие глаза. Его собственное сердце, бившееся слишком часто для человека, привыкшего всё держать под контролем и считающего, что его нутро давно окаменело.

Северус тут же начал жалеть о этом своеобразном разборе полетов, но остановиться уже не мог. Плотину прорвало, и его стремительно сносило волной годами сдерживаемых эмоций, чувств и нежелательных мыслей. Он мог бы и дальше убеждать себя в том, что приехал сюда из-за просьбы Минервы и желания порадовать старушку или из-за выработанной за десятилетия привычки стабилизировать то, что выходит из равновесия, и помогать Золотому трио, когда то нуждается в помощи. Он мог бы продолжить прикрываться долгом перед Поттером или нежеланием спорить с сестрами Блэк — бесполезное занятие. Он мог бы найти сотню отговорок. Мог бы, но не мог. Струи воды, которые должны были остудить его пыл и обычно удачно справлялись с этой задачей, в этот раз не помогали от слова «совсем». Позади был Тауэр, отступать Северусу было некуда. Он не был глупцом и прекрасно понимал, что рано или поздно всё вскроется, но оттягивал этот момент как мог, и, естественно, по закону подлости это случилось именно сейчас и именно теперь.

Истина была куда проще и опаснее всех его отговорок.

Он согласился на эту поездку не ради кого-то. Не ради расхваленного сада или зельеварни. И даже не ради неё в абстрактном, благородном смысле. Он согласился, потому что был рожден слизеренцем, а слова «слизеренец» и «эгоист» в магическом мире давно стали синонимами. Он приехал, потому что эгоистично хотел провести с ней наедине больше, чем десять минут за бокалом вина в библиотеке Блэков-Поттеров. Он хотел увидеть, как она будет работать, как будет хмуриться над очередным фолиантом, как будет поправлять постоянно выбивающуюся из прически прядь. Хотел с ней общения, которое не требовало бы масок. Хотел стать для неё кем-то большим, чем «бывший учитель», «коллега по выживанию» или «товарищ по совместным ужинам».

Он не ждал от этой поездки чудес, не рассчитывал на внезапные масштабные перемены. Всё, что он себе позволял, — надеяться заслужить ее дружбу. Тихую, взрослую близость, в которой можно будет молчать, не чувствуя неловкости, и не оправдываться за своих чумных тараканов. Но эта ночь к чертям перечеркнула все его планы или, вернее, вытащила на свет божий всё то, что он годами прятал в тенях.

Северус утёр лицо ладонью и, тяжело протяжно выдохнув, грязно, в лучших традициях папаши-алкаша, выругался себе под нос.

«Опять», — отстранённо думал он. Он снова, нет, не наступил, он от всей души прыгнул на те же грабли, и рукоять этих самых грабель сейчас стремительно летела ему в лоб. Он снова тянулся к женщине, которой был не нужен. Шёл за ней, прекрасно зная, чем подобные «путешествия» обычно заканчиваются для таких, как он.

Ещё вчера его жизнь была простой и ясной: дом, работа, книги, ужины у Поттера, чай с Минервой, дом, работа… А сегодня Северус с трудом узнавал себя.

Вода, холодная и отрезвляющая, обжигая, продолжала стекать по коже, зубы начали стучать друг о друга, но Северус, погрузившись в себя, этого практически не чувствовал.

Он, мать вашу, влюбился. Снова.

На этот раз не в мнимый идеал. Не в спасительницу сирых и убогих. Не в молодость или красоту. В живую женщину. В усталость. В шрамы. В силу. В то, как она годами держит спину, когда внутри всё разваливается на части. В ум. В честь и совесть. В то, как она огрызается и ставит своих непутёвых дружков на место. В циничность и чёрное чувство юмора.

Он был влюблён в Гермиону Грейнджер.

Пару раз в порыве бессилия Северус приложился затылком к стене, затем, поднявшись на ноги, стянул мокрые штаны и, выключив воду, потянулся за полотенцем, которое обмотал вокруг бёдер. Вода стекала с волос и подбородка, капала с пальцев и оставляла мокрые следы на полу по пути в спальню. Проходя мимо зеркала, Северус мимолётом оценил свой вид: тёмные усталые глаза, тонкие сосульки мокрых чёрных с проседью волос, острые скулы, занимающий пол-лица нос, развороченная Нагайной шея, десятки других мелких серебристых шрамов по всему телу — прямо говоря, не красавец и уж явно не чета молодой и красивой Грейнджер.

Собираясь на запланированный завтрак, Северус начал было упаковывать себя в привычную чёрную броню с десятком пуговиц, но, застёгивая вторую запонку и думая о том, надо бы побриться, вдруг замерев на минуту и решив, что терять ему, по сути, больше нечего, сбросил привычную для Гермионы одежду и надел то, что хотел надеть, то, что он носил в одиночестве за закрытыми дверями своего дома: широкие застиранные брюки, балахонистого вида белую рубаху с растянутым от времени воротом, немного стоптанные эспадрильи. Он собрал волосы в небрежный хвост и думать забыл о бритве. Дома он давно привык бриться по мере необходимости, чаще всего перед походом к Поттерам.

Он признал то, чего избегал годами, и больше не видел смысла притворяться для неё тем, кем давно не являлся, привычным профессором Снейпом. Он не хотел бороться, не собирался строить планы, не собирался предпринимать хоть каких-то действий хоть для чего-то. Он просто принял реальность, как принимают погоду: она есть, она такая, и от этого никуда не деться.

Осталось только дожить до конца отпуска. И сделать шаг из спальни, уже зная, куда он его приведёт.

Северус, как и ожидал, вышел на веранду первым. Воздух здесь уже начал нагреваться, но ползущий по кованым перилам дикий виноград создавал густую, спасительную тень. Он поставил на круглый столик принесенный из кухни поднос с двумя фарфоровыми бокалами, кувшин с холодной водой, сахарницу, две чашки и кофе в медной турке, горький терпкий аромат которого уже расплывался по воздуху, смешиваясь с запахами нагретого камня, соли, фруктов и просыпающегося сада. Он сел в одно из плетёных кресел, откинулся назад, закинул ногу на ногу, сцепил пальцы на колене и стал ждать. А что, собственно, ему оставалось?

Шаги по каменному полу были лёгкими, неуверенными. Гермиона появилась в дверном проёме минут через десять после прихода Северуса, и в его глазах она была прекрасна. На ней была простая льняная туника цвета выцветшей хвои, которую он уже видел на ней в прошлом году на празднике в честь дня рождения Поттера, волосы её были, как и тогда, собраны в низкий, небрежный пучок, из которого уже начинали выбиваться пряди. На ногах были лёгкие балетки, и никаких чар. Макияж ей заменяли усталость, смягчённая утренним светом, и тихая настороженность человека, который проснулся в новой для себя реальности и ещё не решил, можно ли ей доверять. Она остановилась на пороге, оглядела веранду, и только потом, увидев его, замерла.

Северус привык к людским реакциям на себя: к напряжённым взглядам, поджатым губам, к инстинктивному шагу назад, к страху, замаскированному под уважение, к пустым сквозь него взглядам. Но реакция Гермионы была для него чем-то новым. Ее глаза расширились, но в них не было ничего даже мало-мальски отдающего чем-то отрицательным. Она была удивлена, если не шокирована. Он застал ее врасплох, а потому ее взгляд ее растерянно и открыто скользил снизу вверх по его ногам с голыми, торчащими из-под брюк щиколотками, к белой мягкой рубахе с закатанными до локтей рукавами и не скрывающей, как он это делал обычно, венчающий его шею шрам, к легкой щетине, покрывшей некрасивое лицо, и собранным в хвост волосам, и расслабленной позе, в которой он сидел.

Перед ее очами предстал не суровый профессор, бывший директор, зельевар или шпион, на завтраке ее ждал обычный живой, не карикатурный, уставший, настоящий мужчина, позволивший себе расслабить ворот кипенно-белых рубашек и вздохнуть полной грудью.

Гермиона моргнула, и он почувствовал, как в груди разливается какое-то приятное чувство — возможно, узнавание? Северус видел ее в минуты слабости и ответил ей доверием. Он был уверен: Гермиона поняла, что в таком виде, кроме нее, его если и видели, то разве что в какой-то степени заменившая ему мать Минерва и воспринимающая его как младшего брата Нарцисса, и правильно истолкует этот его «жест доброй воли».

— Кофе, — сказал он, констатируя данность. Голос его немного хрипел, но он списал это на недавнее пробуждение. Уже позже они поймут, что это были первые признаки начинающейся простуды.

Кивнув, Гермиона наконец сделала шаг вперёд и уселась во второе плетёное кресло. Не зная, куда деть руки, она коснулась пальцами подлокотника, а потом на автомате потянулась поправить окончательно выбившуюся из пучка прядь.

Северус передал ей дымящуюся чашку с ароматным напитком.

— Спасибо, — она поднесла чашку к губам, сделала глоток, закрыла глаза, вдохнула. — Ммм… вкусно.

— Бразильский. Тёмная обжарка, — ответил Северус. — Два кусочка сахара. Если мало — вон сахарница.

— Нет, самое то, — сказала Гермиона и, открыв глаза, всмотрелась в его лицо. — Ты… выглядишь иначе.

Северус просто кивнул, а потом все же пояснил:

— Дома я обычно именно так и хожу. Подумал, что не хочу здесь скрываться под слоями ткани, и без того жарко.

Гермиона понимающе усмехнулась и провела рукой по своему наряду.

— Это единственное, в чем более-менее комфортно.

Следующие несколько минут они молча слушали шелест виноградных листьев и наслаждались горячим напитком. Между ними не было ни напряжения, ни неловкости, просто два человека вместе пили кофе и делили один отпуск на двоих.

Гермиона опустила чашку, и Северус заметил, что ее пальцы больше не дрожат и в целом она выглядит расслабленнее, чем обычно. Она перестала скрывать мучившую ее боль, теперь она лежала на столе между ними, как ещё одна вещь, которую не нужно было прятать или извиняться за неё.

— Планируешь сегодня поход в теплицу? — наконец спросила Гермиона.

— Да, — просто ответил Северус.

— Я буду в библиотеке, — продолжила Гермиона. — Если понадобится помощь — дверь будет открыта.

Северус кивнул и сделал последний глоток кофе.

* * *

— Северус?

Он вынырнул из омута воспоминаний и, встретившись нос к носу с затуманенными карими глазами, не задумываясь провёл рукой по нежной щеке и обвёл подушечкой пальца её пухлую нижнюю губу. Гермиона улыбнулась и подалась вперёд.

Поцелуй не был по-вчерашнему жадным и требовательным, а дальнейшие ласки переросли в первое в жизни Северуса занятие любовью с любимой женщиной. За последний месяц в его жизни вообще много что произошло впервые, и он бы никогда не признался в этом вслух, но его это радовало.

Первой постель покинула Гермиона. Она, совершенно не стесняясь своей наготы, просто соскользнула с кровати, нашла взглядом дверь в ванную и исчезла за ней, унеся с собой терпкий запах его амортенции. Это осознание ударило Северуса обухом по голове, и он, машинально поднявшись и натянув на голое тело брюки, выскользнул в коридор.

Кухня встретила его тишиной и брошенной на столе кофейной чашкой. Северус машинально отправил турку на плиту и достал из шкафа еще одну чашку. Все его мысли крутились вокруг сделанного открытия и открывшихся в связи с этим перспектив. Аромат свежесваренного кофе в это время быстро заполнял маленький домик, делая его странно уютным.

Северус услышал легкие шаги на лестнице и обернулся. Гермиона, закутанная в одну из его рубашек, стояла на пороге кухни. Картина была потрясающая. Северус пожалел, что у него нет под рукой маггловского фотоаппарата, но, к счастью, он был волшебником и имел в кабинете доставшийся ему по завещанию Альбуса омут памяти.

— Пахнет божественно, — сказала она, подходя ближе.

— Всё для тебя, — ответил он, передавая ей чашку.

Она сделала глоток, потом медленно обвела взглядом комнату. Полки с банками, старый дубовый стол, окна, одно из которых выходило на узкую улочку, а второе — на маленький внутренний дворик.

— У тебя чудесная библиотека, — сказала она вдруг.

— Если хочешь посмотреть дом — покажу. У меня есть один том по архитектурной магии, который, думаю, тебе понравится.

Они немного помолчали. За окном, шурша шинами по мокрому подобию асфальта, проехал старого вида микроавтобус. Северус оперся бедром о край стола, скрестил руки на груди и наконец заговорил:

— Поттеры ждут нас к семи…

Гермиона подошла ближе, накрыла ладонью его предплечье.

— Я должна буду сейчас уйти домой, переодеться, забрать подарки, которые купила в Испании, но потом… После ужина мы могли бы вернуться сюда вместе, — прошептала она. — Мне бы этого хотелось…

Северус безоговорочно был счастлив.

* * *

Несмотря на конец августа, в Лондоне стояла всё та же, что и месяц назад, жара. Плотная, липкая и почти осязаемая. Окна дома на площади Гриммо, 12, по-прежнему были распахнуты настежь. Ветер, при иных обстоятельствах не способный принести никакой прохлады, напротив, лишь запах раскалённого асфальта и пожухлых под солнцем соседских газонов и некогда образцово-показательных придомовых клумб, проникающий на охраняемую магией территорию, автоматически остужался, разносился по дому блаженной прохладой и колыхал тонкие прозрачно-белые тюли и более плотные шторы цвета морской волны. В малой столовой всё так же, отбрасывая длинные тени на белые скатерти, мерцали свечи, а затихающий звон вилок о фарфор казался неестественно громким в этой накатывающей волнами тишине, разбавляемой тихим треском граммофона.

На первый взгляд казалось, что всё как всегда, но Северус знал: ничего и никогда уже не будет прежним.

Всё началось с того, что он впервые показался на людях не в чёрной броне с десятком пуговиц, а в широких тёмных брюках, мягкой льняной рубашке с закатанными до локтей рукавами и волосами, собранными в низкий, чуть небрежный хвост. Практически без окклюменционных щитов и без привычного напряжения в плечах. Он оставил всё это там, в Испании, на вилле, где наконец позволил себе быть просто человеком.

Она снова сидела через стол от него, но на этот раз не раскладывала скрупулёзно приборы по невидимой линейке, не следила за тем, под каким градусом к тарелке лежит нож. Она просто болтала с Джинни о каком-то министерском законопроекте, сюсюкала маленького Джеймса и смеялась не натужно, притворно, а искренне. На её левом безымянном пальце, пока скрытом чарами от всех, кроме него, тускло поблёскивало старое фамильное серебро. Его кольцо.

Северус весь вечер, чувствуя на себе любопытные взгляды, сосредоточился на своей тарелке и голосе Гермионы и задумался о том, как круто изменилась его жизнь за последний месяц.

Он вспоминал, как все эти окружающие их с Гермионой сейчас люди сплотились вокруг них, как Гарри, наполнив свой бокал, поставил полупустую бутылку на стол, виски в ней колыхнулось янтарной волной, и заговорил:

— Вилла «Терра Стелларис». Западное побережье Испании. Принадлежала младшей, покинувшей Англию еще до времен Гриндевальда и прервавшейся ветви Блэков. Пустует десятилетиями, поддерживается живущими там эльфами. Древние обереги накрывают виллу куполом: без разрешения жильцов, вас, — Гарри перевел взгляд с Гермионы на Северуса, — совы не прилетят, камин не откроется, аппарация не сработает. Сад с различными растениями, библиотека, укомплектованная зельеварня, три этажа, свой кусок пляжа — и всё это в вашем распоряжении.

— При желании вы можете даже не пересекаться и покинуть виллу в любой момент, — добавил Артур, доставая из кармана два темно-синих конверта с печатями Министерства и гербом Блэков — портключи. — Гарри не упомянул, но там не просто сад, там сад и теплицы с редчайшими лекарственными травами, требующими ручного ухода, и три больших шкафа с древними фолиантами, которые тоже требуют внимания, — сестры Блэк согласно кивнули.

Минерва отпила и наконец вступила в разговор, голос её звучал тихо, но повелительно и по-начальственному чётко:

— Я не прошу остаться вас там на всё лето, но я настоятельно прошу вас туда поехать. Там вы сможете молча читать, гулять, работать или просто отсиживаться на террасе на берегу океана. Вы будете свободны, но не одиноки.

Северус снова и снова прокручивал в памяти тот вечер и отмечал, что сегодняшний поразительно на него похож, честности ради стоит отметить, что он также был похож на все званные ужины для близких, которые устраивают Поттеры, и Северус хотел поскорее оказаться в Тупике.

Он так и не вернулся в Хогвартс, несмотря на все уговоры Минервы и Филиуса. Не написал ни страницы мемуаров и назло Рите Скитер не дал ни одного интервью. Имея возможность позволить себе кусочек всего и даже больше — чтоб ты, Альбус, там на вертеле крутился, — Северус остался жить в полупустом и полуразрушенном родительском доме на окраине Коукворта, где еще бабушкины часы тикали слишком громко, разномастные чайные чашки обитали на всех горизонтальных поверхностях, холодильник был стабильно больше пуст, чем полон, и только книги содержались в строгом порядке, потому что хаос на книжных полках всегда напоминал ему хаос, царящий в его душе. Круг его общения был минимален, Северус общался только с теми, кто не требовал от него объяснений и не лез к нему с лживыми псевдослезливыми извинениями: с Минервой и Поппи, с сёстрами Блэк, чьё хрупкое перемирие держалось на общей потере и усталости от войны, с Уизли, и то не со всеми, а только со старшими членами семьи, знающими, когда нужно заткнуться и обойти его десятой дорогой, и с Гарри и его семьей, в которую, конечно же, входила Гермиона, которую Поттер гордо именовал своей сестрой.

Гермиона, которая одним своим появлением и обещанием после похода к Поттерам вернуться туда преобразила его серое и, по его мнению, убогое жилище в место, в которое ему хотелось попасть как можно скорее, но вечер тек своим чередом, и вскоре, съев «Итонский беспорядок» и выпив по чашке ассама, гости уже по традиции полным составом двинулись на террасу. Северус не стал исключением. Разве что Гермиона же с Джинни собирались, опять же уже всё по той же традиции (пережив в столь юном возрасте войну, молодые ее герои ценили покой и размеренность как высшее благо), присоединиться чуть позже, после того как уберут со стола.

Терраса была укутана поддерживаемыми чарами — без мистера Долгопупса тут явно не обошлось, — отметил про себя Северус и сделал мысленную заметку: связаться с парнем и передать ему копию той части рабочих тетрадей из отпуска, которые целиком были посвящены садам и теплицам, — насыщенно-зелеными сочными вьюнами и утоплена в спустившейся полутьме. На столе стояла бутылка The English Smokey и пепельница, которой сегодня еще никто не пользовался. Ближе к ночи лондонский воздух стал чуть прохладнее, но жара всё равно давила на плечи, как влажное одеяло.

Нарцисса, прямая, как всегда, но без прежней ледяной безупречности, заняла плетёное кресло. Война лишила ее брони, мужа и практически сына, оставив только усталость и впитанную с молоком матери и вбитую тростью отца элегантность. В соседнем кресле разместилась ее сестра Андромеда, чьи руки, привыкшие к домашней работе даже в моменты отдыха, подрагивали, словно она что-то перебирала пальцами. Минерва, как истинная шотландка, знающая толк в крепком алкоголе, уверенно наполнила свой бокал. Поппи стояла, облокотившись на перила, и наблюдала за морем городских огней, мерцающих вдали. Артур и Молли качались на плетёных качелях, время от времени перекидываясь парой слов со своим старшим сыном.

Вечер продолжался на лёгкой дружеской ноте: гости обсудили попытку Скитер протолкнуть в печать свое очередное творение и новый закон о правах человекоподобных существ, Цисси рассказала об успехах Драко на французском врачебном поприще и посетовала, что давно его не видела, Молли похвалилась тем, что их непутевый Рон наконец-то нашел себе «хорошую девочку», а Джинни, как самая молодая из матерей, с восторженным блеском в глазах, эмоционально жестикулируя, описала первый опыт ползания их с Поттером сына… Интуиция Северуса буквально вопила, что всё это — отвлекающий маневр и стоит только Гермионе появиться на террасе, как дамы пойдут в наступление и начнут пытать их списком заранее приготовленных вопросов.

И, возможно, разговор и дальше бы оставался столь «ни о чем», но тут на террасу вышел уложивший спать маленького Джеймса Гарри, по пятам которого шла его Гермиона.

«Угораздило же тебя, старик. Видели бы нас сейчас мародёры», — подумал Северус и не стал скрывать рвавшуюся наружу ухмылку.

Гермиона подняла на него взгляд, и в её глазах мелькнуло понимание. Она на удивление хорошо его знала и порой казалось, что с лету понимала, о чём он думает, и это — Северус ещё не определился точно, что больше, — пугало и одновременно завораживало его.

— Так как там, на побережье? — не выдержал Артур. — Теплицы? Библиотека? Гермиона, нашла что-то интересное?

— Нашла, — кивнула она, стоя в паре шагов от Северуса, облокотившись плечом на дверной косяк. — И теплицы оказались в худшем состоянии, чем мы предполагали. Пришлось повозиться с одичавшими мандрагорами и очистить теплицу от спор ядовитого плюща, выбравшегося из своего отсека теплицы.

— Что-то еще? — спросила Минерва, и в её голосе прозвучала та самая мягкая настойчивость, которая всегда звучала больше как требование, чем как вопрос. — Гарри говорил что-то о защитных контурах.

— Да, дом и окружающая территория защищены живым контуром. Я передам рабочие тетради по этому вопросу твоему профессору травологии, — спокойно ответил Северус, не отводя взгляда от Гермионы.

Нарцисса медленно обвела их обоих проницательным взглядом.

Начинается, — Северус глубоко вздохнул и приготовился отбиваться. Они с Гермионой еще не обсуждали вопрос афиширования их отношений, да и речи об этом идти не могло, не прошло и суток, как они стали парой, и он, зная Нарциссу лучше всех здесь присутствующих, ожидал парочки колких с виду пустых, но с большииим, как она это любит, подтекстом вопросов. Тем более он слышал, как в другом углу террасы, куда ее утащили дамы, Гермиону засыпали тактичными и не совсем вопросами Минерва и Молли — та еще гремучая гриффиндорская смесь.

Гермиона то и дело бросала на него взгляды, и Северус отметил, что, когда они были здесь в последний раз, в момент, когда Гарри и Ко излагали им свой план их совместного отпуска, в ее взгляде превалировала безнадега, как у загнанного в угол и уставшего бороться существа, а сейчас они были полны девичьей робости — он сполна насмотрелся на подобные взгляды за годы преподавания — и игривого призыва «сделай что-нибудь, чтобы они отстали от меня, ты же мой — тьфу ты, прости господи, — парень».

Решив играть на опережение и предоставить своей суженой право самой решить, что они готовы сейчас рассказать и готовы ли вообще, Северус бросил на Цисси нахальный взгляд (скрывать что-то от этой женщины всё равно было бесполезно, они оба знали, что она уже всё поняла и на днях Северуса ждет занимательная беседа с миссис Малфой) и позвал: «Гермиона?»

Она повернулась, ее щеки заливал слабо видимый в сумерках румянец. Северус посмотрел на ее правую ладонь, которой она сжимала левую, и на пальцы, которыми она машинально поглаживала занятый его кольцом безымянный палец, и, медленно поднявшись глазами выше, встретился с ней взглядом. Вся эта сцена заняла от силы секунд десять, но между ними состоялся целый диалог:

— Ты нервничаешь.

— Есть немного. Что нам делать, Северус?

— Решать тебе, милая. Я поддержу любой твой выбор.

Он было дело дёрнулся, желая приглашающе протянуть ей руку, но вовремя остановил себя, однако Гермионе этого оказалось достаточно. Она растолковала этот его порыв как «Я не стыжусь тебя. Я не собираюсь скрывать тебя. Я хочу, чтобы все знали, что ты со мной, что ты выбрала меня» и в принципе оказалась права.

Северус слышал, но плохо, словно находился в самой толще океана, как Молли, воркуя, задала Гермионе очередной наводящий и бестактный вопрос и как Гермиона, ответив: «Прошу прощения», сделала шаг от них в его сторону и через пару секунд, приняв его всё же протянутую ей ладонь, оказалась сидящей у него на коленях. Лёгкая, тёплая, пахнущая солнцем, солью, океаном, его постелью, их будущим. Счастьем. Её пальцы легко переплелись с его, и Северус почувствовал — Гермиона сняла маскирующие чары, и теперь его кольцо на её руке видят все их друзья, все те люди, благодаря которым они и оказались в таком выгодном для него положении.

— Вот и все, мисс Грейнджер. Отступать некуда, — прошептал ей Северус. Гермиона в ответ хихикнула и, подмигнув, наклонившись, поцеловала его под коллективный вздох удивления.

Первым тишину террасы разбил тихий смешок Гарри и его же полное гордости: «Я же говорил». Минерва, отсалютовав им бокалом, медленно отпила виски, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на гордость. Артур кашлянул, а Молли, воскликнув что-то вроде «Мерлин всемогущий», всплеснув руками, прижалась к боку мужа. Поппи постаралась незаметно смахнуть выступившую в уголке глаза слезу. И только младшая из сестер Блэк продолжала сидеть ровно, держа спину, словно ничего сверхъестественного не происходит, хотя глаза ее были переполнены гордостью за маленького мальчика, которого она когда-то еще в школе взяла под свое крыло и который, пройдя через ад и вернувшись, наконец-то смог добраться до врат, за которыми его ждет его личный рай на земле.

Год спустя

Теперь уже ухоженная тропинка из светлого камня вела на пляж, где в пылающих огнем лучах заходящего солнца по грудь в воде кружился высокий брюнет с развивающимися по ветру волосами. Он крепко держал на руках звонко и беззаботно смеющуюся миниатюрную шатенку с буйной копной каштановых кудрей.

Они плавали, качались на волнах и целовались, не замечая ничего вокруг, но ровно до тех пор, пока шум набегающих на берег волн не разбавил гневный крик рассерженной совы, которая, судя по всему, уже некоторое время ждала, когда же непутёвые люди заберут у нее свиток и отпустят ее. Северус, всё ещё не выпуская Гермиону из объятий, выбрался на берег и, опустив свою драгоценную ношу на расстеленное на песке покрывало, забрал у совы свиток, скреплённый сразу тремя печатями: министерской, блэковской и личной печатью Поттера. Уставшая сова, попытавшись цапнуть его палец и зло ухнув, взмыла в алеющее небо и скоро растворилась в нем.

Бумага была плотной и пахла чернилами и воском. Развернув свиток, Северус феерично выругался и протянул его своей шокированной уже жене. Свиток оказался ни много ни мало дарственной на владения, в которых они проводили свой новый отпуск, точнее, свадебное путешествие. К дарственной была прикреплена лаконичная записка:

Теперь она ваша.

С любовью, Поттеры и Блэки.