Южный рыцарь (джен)

Южный рыцарь

* * *

Север встретил их молчанием.

Не тем, что стоит над летним полем, где стрекочут кузнечики и мухи лезут в глаза. Тут молчание было хуже. Снег лежал серыми корками, прибитыми ветром; под копытами он хрустел, как старая кость.

Гром хрипел. Иней белил ему морду. Эгг ёрзал на Дождинке и в третий раз за утро пытался спрятать руки в рукава, не выпуская поводьев.

— Если это Север, — пробормотал он, — южане правы. Тут живут либо храбрецы, либо дураки.

— Или те, кому идти больше некуда, — сказал Дунк.

— Нам есть куда. Назад.

— Лорд Берон Старк зовёт мечи. Грейджои жгут берега, а рыцарей здесь мало.

— Теперь понимаю почему. Они замерзают раньше, чем доезжают.

— Значит, нам надо доехать.

Позади брёл мул Мейстер, понурый и ушастый. На нём болтались овёс, котелок, одеяла, точильный камень, мешок сухарей и новый щит Дунка. Вяз маляр намалевал высоким и тёмным; звезда вышла белой, как надкушенная монета. Краска ещё пахла маслом, а край уже успел ободраться о стремя.

Эггу обновка не понравилась.

— Похож на вас, сир. Такой же высокий. И такой же унылый. У Тансель было лучше.

Дунк глянул на белую звезду. К сырой краске пристала соломинка, и он соскрёб её ногтем.

— Щит должен удар держать, — сказал он.

— Тансель и удар бы нарисовала лучше.

— Ещё слово — и пойдёшь пешком.

Эгг спрятал нос в воротник. Долго молчать он не умел, но холод помогал. Теперь он спорил меньше. Под козьей шапкой его бритая голова всё равно мёрзла, а уши краснели, как сырое мясо. На юге он щеголял в широкой шляпе, будто маленький лорд. Здесь такая шляпа годилась разве что накрывать миску с похлёбкой.

Человека они заметили на гребне холма.

Сперва только тёмное пятно в снежной мути. Потом плечи. Потом меч у бедра. Он спускался спокойно, словно ждал их, а не встретил случайно.

На нём был серый шерстяной плащ, подбитый мехом. За спиной — круглый щит, выкрашенный белым. Волосы тёмные, почти до плеч. Лицо молодое, обветренное. Дунку показалось: лет шестнадцать. Может, семнадцать. Но меч висел у него так, будто давно знал своё место.

— Вы идёте к Винтерфеллу, — сказал юноша.

Не спросил. Сказал.

— Может, идём, — ответил Дунк. — Если дорога не заведёт нас в сугроб.

— Тогда сперва вам лучше к лорду Стауту, в Златотравье. Местные чаще зовут его Серым Двором. У него крыша, огонь и работа для мечей.

Эгг оживился.

— А похлёбка?

Юноша глянул на него. Почти улыбнулся.

— Если повара ещё не прогнали за дерзость.

Дунк оглядел его внимательнее.

— Кто ты такой?

— Рен Сноу. Сейчас служу в Сером Дворе. Могу довести.

— Златотравье? — переспросил Эгг. — Стауты Дастинам служат. Небольшой дом. В летописях про таких пишут мелко. Там больше волки, лёд да мёртвые короли.

— Живые лорды редко ждут, пока их занесут в летопись, — сказал Рен.

— Тогда у Стаутов ещё есть время.

Дунк кашлянул.

Эгг сделал вид, что смотрит на дорогу.

Рен улыбнулся уже явнее, но ненадолго.

— В холмах дурные люди. Если к вечеру ударит метель, стен вы не увидите.

Дунк не любил идти за незнакомцем. Особенно здесь, где деревья стояли близко, а снег умел прятать следы. Но ночь без крыши он любил ещё меньше. В кошеле осталось меньше горсти медяков, и те звенели так жалко, что лучше было их не считать.

— Веди, Рен Сноу.

Юноша пошёл впереди.

Только тогда Дунк заметил его щит. Белый, без герба. Краска свежая, но кое-где уже содрана. Под ней проступало что-то серое. Может, старая морда зверя. Может, просто дерево.

Солнце висело за облаками бледным пятном. Ветер резал с севера. Потом показался забор, почти погребённый снегом. Сгоревшая телега. Хижина с дымом из трубы. Старуха выглянула из дверей и тут же скрылась.

— Здесь все такие весёлые? — спросил Эгг.

— Здесь недавно было худо, — сказал Рен. — После худого люди смеются не сразу.

Дунк промолчал.

Дунк видел бедные деревни. Видел пожар и чуму в Блошином Конце. Видел людей, дерущихся за горсть овса. Здесь было иначе. Люди не просили. Они мёрзли, смотрели и держали двери на засове.

К сумеркам они вышли к елям. За ними стоял Серый Двор — низкий, тёмный, весь из серого камня. Башни были приземистые, окна узкие. Такой замок строили не для красоты. Над стенами тянулся дым. На башнях чернели деревянные волчьи головы: грубые, широкомордые, с облупленной краской на клыках.

— Стауты служат Дастинам, — шепнул Эгг. — А Дастины служат Старкам. Старый род. Курганы, старые короли, мокрая трава…

— И счёты, — сказал Рен.

— Счёты? — переспросил Эгг.

— У Дастинов хорошие счёты. У них мешок зерна редко теряется. Человек — бывает.

Эгг нахмурился.

— В летописях про счёты пишут меньше, чем про битвы.

— Потому что летописцев кормят из мешков, — сказал Рен.

Дунк покосился на мальчика.

— Эгг, замолчи на один вздох.

— На один?

— На два. Иначе дам в ухо.

Эгг надулся, но умолк. На несколько шагов.

Над воротами висела старая доска, прибитая чёрными железными гвоздями. Зимы вспучили дерево, и краска на нём пошла пузырями. Знак Стаутов вывели грубо: буро-красные стропила по тусклому золоту; сырость разъела края. Выше, мельче и ровнее, были намалёваны чёрная корона и ржавые топоры Дастинов на жёлтом поле. Та краска держалась крепче.

У ворот стояли копейщики в мехах. Мокрые бороды, красные носы, грубые рукавицы на древках. Один жевал что-то серое. Другой щурился так, будто солнце било ему в глаза, хотя солнца не было с утра.

Рена они пропустили почти не глядя.

На Дунка смотрели дольше. На его рост, на меч, на кольчугу, на щит с вязом и звездой. Дунк привык к таким взглядам. Они всегда начинались с головы и кончались сапогами, словно люди прикидывали, сколько в нём мяса и сколько железа.

— Южный, — сказал один.

— Межевой рыцарь, — ответил Дунк. — Сир Дункан Высокий.

— Высокий — верно. А рыцарей у нас мало.

— Мы редко заезжаем так далеко.

— Или редко уезжаете обратно.

Рен бросил на него короткий взгляд.

— Лорд велел принимать всякого мечника, если не похож на вора.

Эгг уже открыл рот, но Дунк положил ладонь ему на плечо.

— Мы ищем службу, — сказал Дунк.

Копейщик посмотрел на его сапоги, на латки у кольчуги и на щит, где краска уже содралась у края.

— Службу ищут многие. Не все знают, что с ней делать.

— Я знаю, как стоять у ворот и мёрзнуть, — сказал Дунк. — Начать могу с этого.

Копейщики хмыкнули и отступили.

Во дворе пахло дымом, мокрой шерстью, навозом и тушёной капустой. После дороги даже капуста казалась доброй едой. Дунк поймал себя на том, что смотрит не на людей у стен, а на двери, окна и дым из кухни. Из конюшни тянуло кислой соломой, и Гром сразу потянулся туда, будто сам дал клятву лорду Стауту за меру овса.

Рен снял белый щит и поставил у навеса. При свете факелов царапины стали виднее. В одном месте краска содралась почти до дерева, и под ней проступила вытянутая серая морда.

Эгг тоже увидел.

— У бастардов, оказывается, бывают щиты с прошлым.

Дунк поскрёб ногтем край своего щита. Краска ещё липла.

— У щитов часто что-нибудь под краской.

Рен обернулся, взял щит и повернул лицом к стене. Дерево стукнуло о камень глухо, как пустая бочка.

— Краска дрянная.

— Бывает.

Эгг открыл рот, но Дунк глянул на него. Мальчик натянул шапку ниже и смолчал.

Пока уводили Грома, Дунк вспомнил юг: пыль Эшфорда, трубы, пёстрые шатры. Тансель у помоста, бубенцы на запястьях, смех. Он отогнал мысль и потёр щёку рукавицей. Потом всё равно вспомнил рыжий локон на своей вязаной шапке.

Дунк-чурбан.

Эгг уже стоял на крыльце и переминался с ноги на ногу.

— Идёте, сир?

— Иду.

Дунк пригнул голову и всё равно задел косяк. Эгг хмыкнул у него за спиной.

— Не начинай, — сказал Дунк.

— Я только подумал, сир.

— Ты громко думаешь.

Косяк был старый, чёрный от дыма и многих лбов. Дунк потёр макушку и вошёл боком.

* * *

Лорд Ронли Стаут сидел в дубовом кресле. Не на троне — в кресле. Широком, тяжёлом, с потёртыми подлокотниками. Сам лорд был похож на своё сиденье: коренастый, широкий, тёмный. Шея короткая, руки мясистые. На мизинце — железное кольцо, старое и тусклое.

У ног лежали две волчьи шкуры. За спиной висел щит Дастинов: чёрная корона и ржавые топоры на жёлтом поле. Ниже висели щиты поменьше. Один был расколот пополам и скреплён железной полосой. На другом краска так потемнела от дыма, что Дунк различил только кабанью спину и три белые капли. Третий закрывала выцветшая тряпица.

Эгг потянул шею.

— Тот, под тряпкой…

— Мёртвый родич, — сказал стоявший рядом копейщик. — Или живой, о котором не говорят. У нас так тоже бывает.

Эгг закрыл рот, но глаза у него остались голодными.

Лорд Стаут оглядел их. Дольше всего смотрел на Дунка: на рост, меч, латаную кольчугу.

— Рен говорит, ты рыцарь.

— Сир Дункан Высокий, милорд. Это мой оруженосец Эгг.

— Сколько тебе лет, оруженосец?

— Одиннадцать, милорд. Почти двенадцать, если считать щедро.

— А если честно?

— Одиннадцать.

Рот лорда дёрнулся.

— И зачем тебе рыцарь без земли?

— Затем же, зачем ему я. Чтобы дорога была не такой скучной.

Дунк закрыл глаза.

— Простите, милорд.

— Не проси прощения за чужой язык. Пока он не кусает тебя. — Стаут перевёл взгляд на Дунка. — А ты, высокий сир, умеешь повиноваться?

— Смотря кому.

В зале стало тише.

Длиннолицый рыцарь с выбитым зубом, сидевший ближе всех к лорду на простом трёхногом табурете, хохотнул.

— Хороший ответ.

— Опасный, — сказал лорд. — Но честный.

Он почесал бороду.

— Мне нужны мечи. За холмами завелась шайка.

Он кивнул писарю у стены. Тот держал восковую дощечку и костяной стилус, хотя пальцы у него посинели от холода.

— Три хутора не внесли зимнюю долю. Два потому, что сгорели. Один потому, что староста повесился в овине. Сборщик мой исчез с санями и двумя людьми. На дороге нашли только оглоблю и шапку.

Лорд говорил так, будто считал мешки, а не мёртвых. Может, лордам иначе и нельзя, подумал Дунк. Может, оттого они и становятся лордами.

Писарь процарапал что-то на воске.

— С каждого двора причиталось две меры овса, полмеры ячменя, курица, если есть, и день работы на лордской дороге, — сказал он, не поднимая глаз. — Сверх того — верхняя доля.

— Верхняя? — спросил Эгг.

Писарь коснулся стилусом края дощечки.

— Для тех, кто выше.

— А если внизу пусто?

— Тогда наверху пишут долг.

Писарь посмотрел на него так, будто мальчик испортил счёт.

— Одни говорят — одичалые, — продолжил Стаут. — Другие — беглые люди. Жгут хутора, режут сборщиков, уводят скот. До весны нужна служба. Стол, огонь, серебро.

— Сколько серебра? — спросил Эгг.

Дунк поднял руку.

— Поздно, сир, — сказал мальчик. — Уже спросил.

Стаут фыркнул.

— Два оленя тебе в месяц. И доля, если будет что делить.

— Для голодного это щедро, — сказал Дунк. — Для рыцаря — смотря какая служба.

— Не торгуйся со мной. Я не южный лорд с кубком сладкого вина.

— А я не меч на продажу. Кого резать, милорд?

Стаут смотрел на него долго.

— Тех, кто пришёл жечь мои деревни.

— Ваши?

— Мои.

— И люди в них тоже ваши?

Лорд чуть подался вперёд. Копейщики у стены перестали греть руки.

— Мои люди. Моя земля. Мой суд. Кто крадёт овцу — крадёт у меня. Кто уводит ребёнка — отвечает мне. Кто прячется в моих холмах с ножом — рано или поздно висит на моей верёвке.

Дунк кивнул медленно.

Сир Арлан велел слушать прежде, чем клясться. Дунк слушал. Слова звучали крепко. Может, слишком крепко.

— До весны? — спросил он.

— До первой оттепели. Или пока я сам не отпущу.

Вторые слова Дунку понравились меньше первых.

— А если оттепель придёт раньше вашей милости?

Стаут усмехнулся.

— Тогда посмотрим, кто сильнее. Погода или я.

Дунку подали меч. Не его: старый церемониальный клинок, туповатый, с костяной рукоятью.

— Свидетели? — спросил писарь.

— Бром, Элвин, Корвин, — сказал лорд. — И мальчишка, если у него уши не только для дерзости.

— Уши у меня хорошие, милорд, — сказал Эгг.

— Тогда слушай, что стоит серебра.

Дунк опустился на одно колено.

— Я, сир Дункан Высокий, беру службу у лорда Стаута до первой оттепели или пока он меня не отпустит. Буду держать его дом и его людей от врагов, насколько сумею.

Он запнулся. Сир Арлан знал бы слова лучше.

— И меч мой будет при нём, пока рука держит.

— А я, Ронли Стаут, беру твою службу, — сказал лорд. — И обещаю стол, огонь и плату.

Эгг наклонился к Дунку.

— Тёплые сапоги он не обещал.

Дунк не глядя ткнул его локтем.

* * *

После клятвы им дали похлёбку с репой, чёрный хлеб и мясо, которое приходилось рвать зубами. Эгг ел так, будто боялся, что миску отнимут.

— Дыши хоть иногда, — сказал Дунк.

— После еды, сир.

Горячее пиво обожгло горло и согрело живот. Доброе пиво, решил Дунк. Горькое, но горячее.

Похлёбка была с репой, жилами и чем-то, что хрустело на зубах. Эгг выловил кусок мяса, понюхал, пожал плечами и съел.

Рен Сноу сидел ближе к очагу. В огне его лицо казалось старше, чем на дороге, а шея — тоньше. Запястья тоже были узкие. Слишком узкие для парня, который часто носит щит. Дунк заметил это и тут же забыл. Почти.

Когда кости были обглоданы, он повернулся к сиру Брому, тому самому с выбитым зубом.

— Что за люди в холмах?

— Дикие, вернее всего. Через Стену перелезли. Вороны опять проспали.

— А верно ли?

Сир Бром пожал плечами.

— А кто ещё? Здесь, кроме нас, только снег, старые боги да те, кому дома не сидится.

За нижними столами говорили тише, но Дунк слышал обрывки. Один конюх клялся, что видел на снегу следы босых ног. Другой говорил, что это не люди, а покойники из болот, потому что нормальный человек зимой босым не ходит. Старуха у очага сказала, что покойники не воруют овёс, и велела обоим заткнуться.

Сир Бром пил и делал вид, что не слушает. Сир Корвин слушал слишком внимательно.

Сир Элвин Серебряный Пояс поднял глаза от кружки. Пояс у него и вправду блестел, зато шлем рядом был помят, будто по нему били молотом.

— Не похоже все это на диких.

— Почему?

— Дикие берут скот. Детей. Железо, если найдут. Эти бьют по обозам с зерном и сборщикам.

— Сборщикам тоже кровь красная, — сказал сир Корвин из Пепельных Полей.

Лицо у него было серое и сухое. Как пепел после дождя.

— Разбойник есть разбойник, — добавил он. — Не всё ли равно, кого он режет?

— Мне — нет, — сказал Элвин.

Лорд Стаут стукнул кружкой о стол.

— Хватит. Завтра сир Дункан едет на северный тракт. С ним Рен и двое людей. Посмотрите хутор. Найдёте след — хорошо.

— А если не найдём? — спросил Эгг.

— Тогда найдёте снег. Его у нас много.

Ночью Дунк спал плохо.

Эгг сопел в углу, укрывшись до носа. Шапка сползла ему на глаза. Лысая макушка белела в темноте, как яйцо.

Дунк лежал рядом с мечом и слушал ветер. Ставни скребло снегом. Замок был крепкий, стены толстые, огонь близко. Всё равно сон не шёл.

У него чесалась шея под кольчугой, а от дыма першило в горле. Где-то внизу кашлял старик. Один раз заржала лошадь, и Дунк сел раньше, чем понял, что проснулся.

Лорд говорил складно. Слишком складно. Сборщики, обозы, дети, овцы. Одичалые. Разбойники. Право судить. Слова стояли ровно, как копья у стены. Оттого Дунку и не нравились.

Дунк-чурбан. Только пришёл — уже ищешь, где нож.

Он повернулся на бок.

Сир Арлан велел бы слушать. Дунк слушал. От этого легче не стало.

* * *

Утро было серым, как старое олово. Вода в ведре взялась коркой льда, а хлеб на столе пришлось ломать рукоятью ножа.

Дунк надел кольчугу, стёганку, меч и вязаную шапку с рыжим локоном. Эгг увидел волос и ухмыльнулся.

— Всё носите, сир?

— Ношу.

— Горячая Вдова давно вас забыла.

— Может быть.

— А вы её?

Дунк вспомнил рыжую косу в руке. Смех. Жар Белой Крепости.

— Я много чего помню.

— Эшфорд тоже. Ночью вы бормотали про трубы и кукольниц.

Дунк покосился на него.

— Ты слушаешь мои сны?

— Они громкие.

— Ещё слово — дам в ухо.

Во дворе ждал Рен Сноу на низкой крепкой кобыле.

— Осиновая балка, — сказал он. — Хутор сожгли два дня назад.

— Кто с нами?

— Мы трое. Остальные ушли к южным холмам. Ночью там видели костёр.

— Слава Семерым, — сказал Эгг. — Чем меньше людей, тем меньше свидетелей, если я свалюсь.

— Здесь не все молятся Семерым, — сказал Рен.

— Когда мёрзну, я молюсь всем подряд.

Они выехали.

Дорога шла редким лесом, потом вдоль ручья, скованного льдом. Ветер гнал снег по земле. Им встретились двое крестьян с санями и худой клячей. Одно колесо у них было перевязано сыромятным ремнём. Мужики сняли шапки, но глаза у них остались настороженными.

— Люди Стаута? — спросил Дунк, когда сани скрылись.

— Его, если читать грамоты.

— А если не читать? — спросил Эгг.

— Тогда это люди с одной клячей и пустыми мешками.

Рен посмотрел вслед саням.

— Эти двое прошлой осенью отдали Стауту овёс. Потом пришли люди Дастина и взяли сено. Теперь у них кляча ест кору.

— Стаут им позволил? — спросил Дунк.

— Позволил? — Рен посмотрел на него. — Если волк ест у твоего порога, ты можешь позволить ему или не позволить. Мясо всё равно уже у него в зубах.

— А Старки? — спросил Эгг.

— До Винтерфелла далеко. До Дастинов ближе.

Эгг поёжился.

— В книгах лорды служат друг другу красивее.

— В книгах много чего красивее, — сказал Рен.

— Даже поборы?

— Особенно поборы. Там они сухие. На пергаменте.

Рен кивнул на сани, уже почти пропавшие в снежной мути.

— А здесь мокрые. И сено от них пропадает.

— Сказал как мейстер, — буркнул Эгг.

— Наш мул тоже Мейстер, — сказал Дунк. — И умнее многих.

— И молчаливее, сир.

— Вот и учись.

Хутор был чёрным пятном на снегу.

Пахло мокрой золой. Под сапогом хрустнула обугленная щепка, и Дунк сперва подумал, что это кость.

Три избы сгорели до брёвен. У курятника не осталось крыши. У одной стены стояла глиняная миска, целая, только почерневшая с одного края. В ней замёрзла похлёбка. Дунк увидел в льду серую фасолину и кусочек лука. Кто-то не успел доесть. На верёвке у колодца висела детская рукавица. Вторая лежала в золе. Возле колодца лежали два козла, твёрдые от мороза. Снег был истоптан.

На доске у сарая кто-то вырезал ножом стропила Стаутов и перечеркнул их клинком.

Дунк провёл пальцем по свежим зарубкам.

— Не одичалые.

— Нет, — сказал Рен. — Не они.

Эгг нашёл обломок стрелы с чёрным оперением.

— Не дикарская, — сказал он.

— С чего взял?

Мальчик пожал плечами.

— У мейстера в Летнем замке были такие. Почти такие. Только чище.

Дунк взял древко. Пальцы у него были слишком большие для такой мелочи.

— Почти — плохое слово, когда за него могут повесить человека.

Эгг смолчал. На этот раз сам.

Рен поднял руку.

— Там.

В овраге тянулись следы саней. Не к Серому Двору. На северо-запад, к холмам.

Они шли по следу до полудня. След привёл к трём чардревам. Белые стволы стояли треугольником. Красные листья дрожали на ветру. Между деревьями недавно жгли костёр.

Дунк никогда прежде не видел лиц старых богов. Одно смотрело прямо на него. Красный сок у глаза был похож на кровь.

Эгг потрогал кору и тут же отдёрнул руку.

— Не кусается, — сказал Дунк.

— Откуда вы знаете?

На камне лежала овечья шкура. Рядом — деревянная собачка, грубо вырезанная детской рукой. Эгг поднял её и стёр снег с морды.

У собачки один глаз был больше другого. Нож у ребёнка, видно, был тупой, зато упрямства хватило.

— Ночевали здесь.

— Или ждали кого-то.

На обратной дороге Рен спросил:

— Ты веришь лордам, сир Дункан?

— Нет.

— Но клятву дал.

— Дал.

— Почему?

Дунк некоторое время смотрел на дорогу.

— Потому что так положено.

Рен ждал. Эгг тоже, хотя делал вид, что смотрит на следы.

Дунк почесал шею под кольчугой.

— Сир Арлан говорил: меч должен кому-то служить. Иначе он всё равно найдёт службу, только дурную.

Слова вышли криво. У старика они звучали лучше.

— А если лорд дурной?

— Тогда дурень тот, кто клялся не слушая. Бывает, что дурень носит меч и зовётся сиром.

Рен кивнул.

— Хороший ответ. Только холодный.

Дунк пожал плечами.

— Теплее не вышло.

К сумеркам Серый Двор уже темнел впереди, когда на дорогу вышла женщина с ребёнком. Лицо у неё было худое, губы потрескались. Ребёнок молчал. Это было хуже плача.

— Милордов человек? — спросила она Рена.

— Да.

— Скажи лорду, пусть вернёт сына. Его взяли в ополчение перед жатвой. С тех пор ни слова.

Рен молчал.

— И налоги скажи. Зерно отдали. Овец отдали. Потом пришли ещё. На войну, говорят. С кем война? С нами?

Дунк услышал, как Эгг перестал ёрзать в седле.

— Кто пришёл ещё? — спросил Дунк.

Женщина посмотрела на него так, будто он спросил, какого цвета снег.

— Те, у кого топоры на жёлтом. У Стаутов люди злые, зато свои. Эти считали лучше. Две меры у них вышли тремя. Полмешка — мешком. А мой старший сын у них вышел мужчиной, хоть борода у него только снилась.

Ребёнок у неё на руках сосал грязный край платка.

— Передам, — сказал Рен.

Женщина посмотрела на щит Рена, потом на щит Дунка.

— На щитах у вас красиво. Снег да деревья. Только в амбаре от них не прибыло.

Дунк не нашёл, что сказать.

— У меня дома три рта и полмешка репы. Пусть милорд пришлёт сборщика, я его той репой и накормлю. С кожурой.

Она плюнула в снег.

— Если верхним снова мало, пусть едят нижних сразу. Так хоть дорога короче. Это и передай.

Она ушла не сразу. Сначала поправила ребёнку платок, потом наклонилась и подняла из снега тёмную репу, которую тот уронил. Репа была надкушена с грязной стороны.

После этого они ехали молча.

* * *

Вечером Эгг пропал.

Дунк нашёл его в конюшне, на перевёрнутом ведре между Громом и мулом Мейстером. В руках мальчик вертел деревянную собачку.

У дальней стены тянулся пустой ряд стойл. На досках ещё виднелись выжженные имена. Громыха. Белоног. Соль. Гвоздь. В одном стойле висел старый недоуздок, слишком маленький для Грома.

— Где кони? — спросил Дунк.

Старый конюх затянул подпругу и не сразу ответил.

— В людских брюхах, сир. Голодный год был.

— Лорд велел?

— Лорд велел. Потом три дня сам в конюшню не ходил.

Эгг перестал вертеть собачку.

— Где взял? — спросил Дунк.

— В богороще.

— Украл?

— Там никого не было.

— Это не ответ.

Эгг пожал плечами.

— Она детская. Кто-то строгал её ножом, тупым и маленьким. Морда вышла кривая.

Дунк сел на скамью. Гром шевельнул ухом.

— Что слышал?

— С чего вы взяли, сир, что я что-то слышал?

— У тебя лицо как у кота с колбасой.

Эгг поморщился.

— Люди говорят, в холмах не шайка. Почти войско. Многие говорят по-старому. Не как одичалые. Как местные деды. Ещё говорят, в Старом Дворе снова дым.

— Кто говорит?

— Конюхи. Прачка. Один копейщик, который уверял, что не боится, а сам спит с ножом в сапоге.

Эгг покрутил деревянную собачку.

— Ещё говорят, в старой башне по ночам звонит цепь. Но это, может, ставень. Или пьяный Бром.

— Полезный слух.

— Не все слухи полезные, сир. Некоторые просто липнут.

— Что за Старый Двор?

— Замок деда лорда Стаута. Башня рухнула лет двадцать назад. С тех пор пустовал.

— А теперь?

— Теперь не пустует.

Дунк нахмурился.

— Почему молчал?

— Вы ужинали.

— Эгг.

— Ещё имя слышал. Уинфор.

Имя Дунку ничего не сказало.

Лорду Стауту сказало.

Утром он выслушал про хутор, знак на доске и Старый Двор. Лицо у него потемнело.

— Уинфор, — сказал он. — Значит, дохлая кость встала.

— Кто это?

— Брат.

В зале стало тихо.

— Близнец, — добавил Стаут. — Думали, сгинул за Стеной. Видно, зима не подавилась.

— Почему ушёл?

— Потому что родился с одной кровью, да с чужой завистью. Хотел больше, чем ему дали.

— А теперь?

— Теперь он в холмах. И ты поможешь мне вытащить его.

— Если это он.

Лорд посмотрел на Дунка тяжело.

— Если это он.

Сиру Брому дали десять копейщиков. Сиру Элвину — ещё десять. Дунку достались Рен, Эгг и четверо новобранцев. Пики они держали как вилы.

Их послали к еловому лесу на северо-западе.

Лес скрипел. Ели тёрлись ветвями, снег лежал рыхло, местами по колено. Дунк ехал первым. Щит держал на руке. Шлем остался у седла. Дурак.

— Если кто выскочит, что мне делать? — спросил Эгг.

— Прятаться за мной.

— А если зайдут сзади?

— Тогда не прячься слишком далеко.

— Я не сбегу, сир.

— Хорошо.

Эгг поерзал и потер замёрзший нос.

— Но если вы скажете лечь, я лягу.

Дунк посмотрел на него.

— Если я скажу лечь, ты уже опоздал.

Рен поднял руку. Дунк успел подумать, что пальцы у него слишком тонкие для мечника. Потом что-то чёрное мелькнуло между елями.

Новобранец слева издал звук, будто подавился костью. Стрела торчала у него под подбородком. Он ещё сидел в седле, глаза круглые, рот открыт, а потом конь сделал шаг, и парень свалился в снег.

Вторая стрела ударила в щит Дунка. Дерево дёрнулось у него на руке. Гром шарахнулся, и Дунк едва не потерял стремя.

— Щиты! — крикнул он. Или хотел крикнуть. Ветер и кони съели половину слова.

Из елей пошли люди. Не дикие. На одном был старый шлем с треснувшей наносной пластиной, на другом — рукав с перечёркнутыми стропилами. Северяне. Лордские люди. Или были ими.

Первый добрался до него с топором. Топор был крестьянский, с коротким древком, но бил он как боевой. Дунк подставил щит, и удар отдался в локоть до самого плеча. Гром попятился.

Дунк толкнул щитом. Хотел ударить по голове, но человек пригнулся, и клинок вошёл куда-то ниже, в мех, кожу и тёплое. Мужчина охнул ему в лицо. Дунк увидел не лицо, а зубы, пар и грязную руку, вцепившуюся в край щита. Ногти были чёрные, один сломан под мясо.

Он выдернул меч. Кровь легла на снег тёмным комком.

Потом всё стало близко. Слишком близко для меча.

Кто-то бил его по щиту, кто-то тянул за плащ. Гром храпел и пытался повернуть, но деревья стояли тесно. Дунк видел кусок бороды, железный обод шлема, белый глаз лошади. Новобранец с пикой кричал матери, хотя мать его была, верно, за много лиг отсюда. Может, не матери. В таком шуме все слова становятся похожи.

Рен был уже на земле. Как он спешился, Дунк не видел. Рен скользнул между двумя елями, ударил снизу и тут же исчез за конской шеей. Человек, которого он ударил, сел в снег осторожно, словно решил отдохнуть. Только руки у него были прижаты к животу.

Эгга не было видно.

Хорошо.

Копьё пришло сбоку. Он увидел его поздно — серое древко, железо на конце, снег на ременной обмотке. Наконечник скользнул по кольчуге, но удар был тяжёлый. Седло ушло из-под него.

Дунк ударился плечом и на миг увидел только снег. Вкус крови появился во рту раньше боли.

Вставай, болван.

Он поднялся на колено. Копьё уже шло к лицу. Дунк отвёл его щитом, не отбил даже, а как-то смахнул, и древко чиркнуло по щеке. Меч застрял у него под ногой. Он дёрнул, выругался, дёрнул ещё раз.

Копейщик шагнул ближе. Дунк ткнул, не выбирая места. Клинок вошёл под руку, где кольчуга расходилась ремнями. Мужчина навалился на него всем весом. От него пахло луком и старой овчиной. Дунку пришлось толкнуть его коленом, чтобы освободить меч.

Потом был нож.

Не меч, не топор. Нож. Длинный, узкий, охотничий. Парень держал его низко, как держат те, кто знает, куда бить. Он выскочил из-за ели так близко, что Дунк увидел пушок на его подбородке. Не бороду ещё. Только пушок.

Дунк повернулся. Слишком медленно. Щит потянуло вниз, меч был не там, где должен быть, ноги увязли в рыхлом снегу.

Парень открыл рот. Может, крикнул.

Что-то ударило его сзади.

Не сильно, подумал Дунк сначала. Просто парень вдруг согнулся, будто получил кулаком по шее. Потом на овчине появилась тёмная полоса. Короткий меч застрял у него под затылком.

Эгг держал рукоять обеими руками. Лицо у него было пустое.

— Нет, — сказал Дунк. Или только подумал.

Парень ещё стоял. Колени у него дрожали, нож выпал, но он всё ещё стоял. Тогда Эгг рванул меч назад и ударил снова. На этот раз хуже. Клинок скользнул, вошёл криво, и кровь пошла мальчику на рукава.

Парень упал лицом в снег. Пушок на подбородке стал красным.

— Эгг!

Мальчик поднял глаза. Дунк не понравилось то, что он в них увидел. Ещё меньше понравилось то, чего там не было.

Крик пришёл справа.

Рен лежал у поваленной ели. Стрела торчала из бедра. Двое бежали к нему, один с секирой, другой с ножом. Дунк пошёл туда. Не побежал сразу; ноги не хотели. Потом снег хрустнул под сапогом, и он всё же побежал.

Первого он ударил в спину. Тот упал без звука. Второй обернулся слишком поздно, но всё равно успел поднять нож. Дунк навалился щитом, сбил его в сугроб и ударил вниз. Один раз. Потом ещё. После второго удара человек перестал пытаться встать.

Конца у боя не было. Просто в какой-то миг никто уже не бил Дунка.

Он стоял, тяжело дыша, и слушал. Кони всхрапывали и переступали на месте. Один человек плакал. Другой молился старым богам или матери, Дунк не разобрал. Где-то кровь капала на железо, хотя вокруг был только снег.

Лес снова стал лесом не сразу. Сначала он был полон пара, вони, сломанных веток и людей, которые ещё не знали, мертвы они или нет.

Эгг стоял у ели. Чужой короткий меч висел в его руке остриём вниз. На шапке у него была кровь. На щеке тоже.

— Брось, — сказал Дунк.

Эгг посмотрел на него так, будто не узнал.

— Брось меч, мальчик.

Пальцы разжались. Меч упал в снег почти без звука.

— Он шёл на вас, сир.

— Видел.

— Я думал…

Эгг не договорил. Его согнуло и вырвало в снег. Он попытался вытереть рот рукавом, но рукав был в крови. Тогда вытерся снегом. Снег стал розовым и липким. Дунк отвернулся, но не сразу. На снегу рядом с мальчиком лежал парень с пушком на подбородке. Теперь он казался моложе, чем был мгновение назад.

Первую кровь не смоешь сразу. Сир Арлан говорил что-то похожее. Сейчас Дунк не помнил слов.

— Сядь.

— Я...

— Сядь и молчи.

— Это я плохо умею, сир.

— Научишься.

Рен попытался подняться и побелел.

— Дай глянуть.

Стрела вошла глубоко. Дунк обломил древко. Наконечник пришлось вытягивать с другой стороны. Рен кусал ремень и не кричал.

Кровь пошла сильнее. Дунк оттащил его за поваленную ель.

— Ткань.

Эгг подал полосу льна. Руки у него дрожали.

Дунк разрезал мех и штаны у бедра.

И замер.

Рен тоже замер.

Дунк опустил глаза. Слишком поздно. Щёки у него вспыхнули, будто он сунул лицо в огонь.

Рана была глубокая, но не смертельная. Он перевязал её, глядя только на кровь, ткань и свои пальцы.

— Никому, — сказала Рен.

Голос был тот же. И уже не тот.

— Я ничего не видел.

— Разве?

— Ничего не скажу.

Она кивнула.

Эгг стоял рядом, весь в крови, и ничего не понимал.

— Жив?

— Жив, — сказал Дунк. Слишком быстро. — Помоги посадить его на лошадь.

Эгг прищурился, но смолчал.

Назад ехали медленно. Снег налипал на копыта. Короткий меч висел у седла Эгга. Дунк снял с мертвеца ножны и приладил их к мальчишескому ремню.

Сам Эгг к телам не подошёл.

* * *

Раненых внесли через задний двор. Один умер ещё у конюшни. Его положили у стены, потому что в кладовой не было места, а в зале ели.

Лорд Стаут сам вышел к пленному. Того взяли живым: копьё вошло в плечо, зубы выбило, язык остался.

— В кладовую, — сказал лорд. — Рану вином. Горячим. Пусть доживёт до утра.

Рена унесли в малую горницу. Мейстера в Сером Дворе не было: старый умер весной, нового не прислали. Дунк велел позвать старую Мод и никого больше. Лорд хмыкнул, но спорить не стал.

Эгг молчал до ночи.

У конюшни он наконец сказал:

— Он был жив после первого удара.

Дунк знал, о ком он.

— Да.

— Я ударил снова.

— Да.

— Потому что испугался.

— Бывает.

Эгг поднял лицо. Серое, худое. Кровь засохла на шапке и вороте.

— Я трус, сир?

— Нет.

— А кто?

Дунк не знал. Это было хуже, чем если бы знал.

— Мальчик, который испугался, — сказал он наконец. — И всё равно ударил.

— Это хорошо?

Дунк посмотрел на кровь у него на вороте.

— Это бывает.

Эгг открыл рот, но не сказал ничего. Дунк уже привык к его словам и потому заметил молчание сильнее, чем заметил бы шутку. Мальчик провёл рукой по гриве Дождинки.

— У него был нос почти как у меня.

— У половины мира такой нос.

— Не помогает.

Дунк положил руку ему на плечо. Мальчик дрожал.

— Поэтому рыцари такие мрачные?

— Некоторые.

— Я стану ужасным стариком.

— Ты уже ужасен. До старика ещё расти.

Эгг фыркнул. Слабо.

Позже Дунка позвали к пленному.

Мятежник сидел у стены, связанный, с распухшим лицом. Лорд Стаут стоял над ним. Рядом — Бром, Элвин и Корвин. В кладовой пахло пивом, луком и кровью.

— Сколько вас в холмах? — спросил лорд.

Пленный сплюнул розовым.

— Хватит.

Корвин ударил его сапогом. Мужчина согнулся, но не вскрикнул.

— Кто ведёт? — спросил Дунк.

Пленный посмотрел на него. Глаза усталые. Почти весёлые.

— Тот, кто помнит старые поборы. И новые тоже.

Лицо Стаута потемнело.

— Имя.

— Уинфор Стаут. Ваш брат. Наш лорд.

Бром выругался.

— Он обещал зерно, — сказал пленный. — Обещал вернуть парней по домам. Старый Двор снова будет жить, сказал. Люди идут сами.

— Люди идут за пустой миской куда угодно, — сказал Корвин.

Пленный усмехнулся разбитыми губами.

— Милордова книга тоже пустой не была. Там у каждого двора долг. У каждой вдовы — недоимка. У каждого сына — служба.

Он сплюнул кровь.

— Читать мы не умеем. А записали всё одно.

— Кто вас записал? — спросил Дунк.

Пленный усмехнулся разбитыми губами.

— Милордовы люди царапают по воску. Дастиновы пишут чернилами. Воск можно сгладить пальцем. Чернила остаются.

Корвин тихо фыркнул.

— Чернила не жгут хутора.

Пленный посмотрел на него. Один глаз заплыл. Другой блестел мокро и зло.

— Нет. Чернила приходят после. Считают, сколько сгорело. И сколько за это ещё должны.

В кладовой стало тише. За стеной капала вода. С плаща стражника тоже капало.

Стаут шагнул к пленному. Дунк подумал, что сейчас ударит. Лорд только сжал кулак.

— Лжёшь.

— Хотел бы.

Пленного увели.

Дунк потёр ладонь о бедро. Слова клятвы не уходили. Они сидели под кольчугой там же, где чесалась шерсть.

Дунк-чурбан. Присягнул, не спросив главного. Сир Арлан дал бы ему подзатыльник, будь жив.

Лорд долго молчал.

— Если Старый Двор не взять сейчас, — сказал Корвин, — к весне здесь будет не один лорд, а три. Один в кресле, другой в развалинах, третий в чужой книге.

— Чужой? — спросил Стаут.

— Если Серый Двор не держит свои стены, кто-нибудь поможет ему держать. Под опекой.

Последнее слово упало тише остальных. Но Дунк увидел, как у лорда на шее вздулась жила.

— Ещё раз скажешь это у моего огня, — сказал Стаут, — пойдёшь греться к тем, кто тебя научил.

Он отвернулся к огню. Полено треснуло и осыпало угли.

— Завтра к Старому Двору, — сказал лорд. — Сожжём, если придётся.

— Не сожжём, — сказал Дунк.

Все повернулись.

— Что?

— Там ваши крестьяне. И, может, брат. Если сжечь, остальные уйдут к нему.

— С мятежниками разговаривать? — спросил Корвин.

— Да.

— Ты южанин, — сказал Стаут. — Ты не знаешь севера.

— Нет, милорд. Но я видел, что остаётся от крыши после огня.

Дунк почесал шею.

— И от тех, кто был под ней.

Лорд смотрел на него тяжело.

— Один день. Поедешь сам. Вернёшься ни с чем — пойдём с факелами.

Ночью Дунк пришёл к малой горнице.

Дверь была приоткрыта. Рен сидела у огня без шапки. Тёмные волосы лежали на плечах. Бедро перевязано. На стуле — штаны, пояс и меч.

Дунк кашлянул.

— Вы рискуете, миледи.

Она подняла глаза.

— Вы тоже, сир Дункан.

— Значит, квиты.

— Моё имя не Рен.

— Догадался.

— Берена Старк. Из Винтерфелла.

Дунк почувствовал себя ещё глупее обычного.

— Дочь лорда Берона Старка, — сказал Дунк.

— Первая дочь. После трёх сыновей.

Старк. Эгг прожужжал ему все уши про Старков: Винтерфелл, древние короли, волки, сталь, зима. А он смотрел на белый щит и тонкие запястья и всё равно ничего не понял.

— Эгг знал? — спросил он.

— Ваш оруженосец смотрел слишком внимательно, чтобы не знать.

Дунк обернулся к двери.

— Если знал, мог сказать.

Из коридора донеслось:

— Вы сами велели мне чаще молчать, сир.

Дунк закрыл глаза.

— Эгг.

— Я уже ухожу.

Шаги быстро удалились.

— Дочь лорда Старка, — сказал Дунк.

— Первая дочь. И беглая.

— Зачем?

— Не хотела стать женой одного из Дастинов, кузена или ещё чьего-нибудь союза на двух ногах. Отец решил, что дочери полезен брак. Я решила, что мне полезен меч.

— Под видом мальчика.

— Под видом того, кого берут на службу.

— Худого мальчишку возьмут. Девицу — нет.

— Вот видите. Вы не совсем чурбан.

— Рену я бы дал в ухо.

Она коротко рассмеялась.

— Эгг говорил, что вы всем это обещаете.

— Не всем. Только болтунам.

— Тогда вы с ним удачно сошлись.

Они помолчали.

— Вы хотите говорить с Уинфором, — сказала она.

— Хочу попробовать.

— Близнецов трудно мирить.

— Почему?

— Они с рождения считают, кому досталось больше. Крик, взгляд, место у очага. Всё считают.

— Северные поговорки?

— Северная жизнь. Не только северная.

Дунк посмотрел на её перевязанную ногу.

— Вы не поедете.

— Поеду.

— Вы ранены.

Берена посмотрела на перевязку. Ткань уже темнела у края.

— Тогда поеду медленнее.

— Миледи…

— Не зовите меня так, когда хотите спорить. Это не помогает.

— Хорошо, мил…

Он осёкся. Спорить с ней было легче, когда она звалась Реном.

— Там нужны не только меч и упрямая голова. Нужен тот, кто знает северные обычаи.

— Упрямая северянка.

— Вы ждали кроткую Старк?

— Я вообще не ждал Старк.

Она усмехнулась.

— Завтра увидим, чего стоит ваша честь.

Дунк поднялся.

— Меньше, чем хотелось бы.

— Наконец-то честный ответ.

* * *

Про Старый Двор каждый знал своё. Бром говорил, что башня рухнула от плохой кладки. Элвин слышал, что в неё ударила молния в ночь, когда умер старый лорд. Один копейщик клялся, будто там до сих пор лежат три бочки соли, спрятанные от железных людей.

— Соль бы уже нашли, — сказал Эгг.

— Может, нашли, — ответил Бром. — И потому молчат.

На деле Старый Двор оказался не развалиной.

Одна башня рухнула, стены почернели от времени, ворота перекосились. Но из труб шёл дым. У колодца женщины тащили воду. Мальчишки рубили дрова. Старик чинил корзину, держа нож в зубах.

Не лагерь разбойников. Деревня за стенами. На верёвке у колодца висели рыбьи хребты.

У ворот стоял мальчик с копьём выше себя. На ногах у него были разные сапоги. Один взрослый, с подбитым носком. Другой детский, перевязанный бечёвкой.

— Сколько тебе лет? — спросил Эгг.

Мальчик крепче сжал копьё.

— Достаточно.

Дунк повёл коня медленнее.

У стены сушились мокрые лапти. В углу двора двое мальчишек пытались распилить мёрзлое бревно; пила визжала, но почти не брала дерево. Женщина с младенцем на груди ругалась с бородатым охотником из-за мешка крупы. Охотник держал мешок крепко, но глаз не поднимал.

Дунк видел разбойничьи логова. Там люди прятали добычу. Здесь прятали еду.

Дунк ехал впереди с белой тряпицей на копьё. За ним — Эгг, Берена в меховом плаще и двое мальчишек с пиками, которых лорд Стаут назвал людьми.

На стене показались лучники.

— Кто едет?

— Сир Дункан Высокий! — крикнул Эгг. — Говорить приехал!

— Не кричи больше нужного.

Эгг замолчал и поправил сбившуюся на лоб шапку.

Ворота открылись не сразу.

Внутри пахло кашей, козами и дымом. Люди смотрели молча. Не как разбойники. Как голодные.

Уинфор Стаут встретил их во дворе.

Он был лицом брата. Тот же лоб, та же борода, те же тяжёлые плечи. Только Ронли был корень, а этот — зверь на снегу. Уже. Быстрее.

— Брат вспомнил дедов замок, — сказал Уинфор. — И прислал межевого рыцаря с детьми. Храбро.

— С белой тряпкой редко приходят убивать, милорд.

— До первого удара — да.

Он улыбнулся. Почти тепло.

— Говори. Угрозы или мольбы?

— Ни то ни другое. Меня послали смотреть.

— И что видишь с такой высоты?

Дунк оглядел двор.

— Голодных людей. Мало разбойников. Одичалых не вижу вовсе.

— Значит, глаза у тебя есть.

В старом зале не было богатства. Столы. Очаг. Дети у котла. Старуха резала репу. Над камином висел щит Стаутов — буро-золотые стропила, без топоров Дастинов.

Уинфор заметил взгляд.

— Дедов. Тогда мы ещё не носили чужих топоров над головой.

— Ронли говорит, вы ушли за Стену из гордости.

— Ронли много говорит. — Уинфор взял кружку и зачерпнул пива из котла. — Я вышел из матери первым. Закричал вторым. Повитуха сказала: наследник тот, кто первым подал голос. Брат запомнил.

— А вы?

— Я тоже.

Эгг прокрался к огню и грел пальцы.

— Значит, всё из-за повитухи? — спросил Эгг.

Дунк глянул на него.

— Я только уточняю, сир.

Уинфор посмотрел на него.

— Мальчишка кусается.

— Он читает, — сказал Дунк. — От этого бывает хуже.

Уинфор сел. Садиться им не предложил.

— Чего вы хотите? — спросил Дунк. — Замка?

— Своего.

— Люди Ронли мертвы. Деревни горели.

— Не всё жгли мои. Не всё, что делают мои, я велел.

— А сборщик? — спросил Дунк.

Уинфор посмотрел в кружку.

— Его повесили без моего слова.

— Но под твоим щитом.

— Да.

Это «да» прозвучало хуже оправдания.

Он кивнул к очагу.

Безногий старик. Женщина с младенцем. Двое подростков делили чёрствую лепёшку.

— Если бы я хотел только грабить, зачем мне всё это?

— Сами пришли? — спросил Дунк.

— Сами.

— Не все, — сказал старик у стены.

Уинфор повернул голову. Старик сразу опустил глаза.

— Не все, — повторил Уинфор уже тише. — Некоторых привёл страх. Некоторых — злость. Некоторых — я.

Он посмотрел на Дунка.

— Чистыми тут не вышли, сир. Ни я, ни брат. У Ронли новый снег — новый сбор. Амбары вымел ради Дастинов. Парней забрал под стены. Дома дрова рубят старухи.

— Вы привели людей из-за Стены.

— Нескольких. Охотников. Следопытов. Пару диких. Хлеб им нужен так же, как здешним.

— И что дадите, если сядете в Сером Дворе?

— Меньше поборов. Парней домой. Старый Двор тем, кому некуда идти. Дастинам — поклон не ниже нужного.

— А Старкам? — спросила Берена.

Уинфор долго смотрел на неё.

— Перед Винтерфеллом голову клонят все. Я не дурак.

— Значит, вы не мятежник. Просто другой лорд.

— А есть разница?

Берена не ответила.

Уинфор повернулся к Дунку.

— Передай брату: встречусь. Не в лесу. Не в засаде. У Ледяного озера. Равное число людей. Или пусть идёт с огнём и называет это правом.

— Передам.

У ворот их догнала сухая женщина.

— Сир.

Дунк обернулся.

— Если можете, не дайте им жечь нас. Здесь много тех, кому идти некуда.

Дунк кивнул. Слов у него не было.

На обратной дороге Эгг долго молчал.

— Уинфор мне понравился, сир.

— Это ничего не значит.

— Знаю. Но понравился.

— Он тебе понравился, — сказала Берена. — Это не помешает ему резать.

Эгг коснулся короткого меча у седла.

— Это я уже понял.

* * *

Лорд Ронли слушал молча. Только пальцы стучали по подлокотнику.

Когда Дунк закончил, он сказал:

— Лжёт.

— Может быть. Но людей у него много. И не все с мечами.

— Мои люди.

— Тогда хуже.

Ронли встал так резко, что Дунк напрягся. Но лорд только прошёлся по залу.

— Ты видел братьев, которые делят наследство?

— Видел братьев, которые делят похлёбку.

Ронли посмотрел на него так, будто хотел ударить. Потом только фыркнул.

— В голодный год я резал коней, — сказал он. — Сперва старых. Потом хромых. Потом добрых. Весной пахать было не на чем. Зато три деревни дожили до первой травы.

Дунк вспомнил пустые стойла. Громыха. Белоног. Соль. Гвоздь.

— А теперь вы берёте у них овёс, — сказал он.

— Теперь я должен пережить следующую зиму.

— Они тоже.

Лорд посмотрел на него тяжело.

— Вот потому лорды и не любят высоких рыцарей. Сверху вам видно слишком мало, а спрашиваете вы громко.

Он отвернулся к огню.

— Тогда слушай. Уинфор не хотел замок. Он хотел, чтобы замка не было у меня. Коней ломал. Ножи прятал. Собак травил. Ему говорили «нет» — он улыбался.

— Он говорит, отец хотел изменить волю.

Дунк-чурбан.

Ронли остановился.

— Отец перед смертью видел покойную мать у постели. Это не значит, что она пришла.

Дунк не ответил.

— Поезжайте на встречу, милорд. Трое с каждой стороны. Без войска.

Корвин фыркнул.

— Две тётки у прялки.

— Лучше прялка, чем факелы в крестьянской крыше.

Ронли долго смотрел на Дунка.

— Один разговор. Если он потянется к ножу, я вырву ему сердце.

Встретились наутро у Ледяного озера.

Ронли взял Дунка, сира Элвина и тощего знаменосца, едва державшего древко. Уинфор пришёл с двумя копейщиками в волчьих шкурах и старым седым воином в ржавой кольчуге.

Озеро лежало рядом, белое и плоское. Дунк не видел прежде столько льда сразу. Оно казалось полем, по которому забыли пройти плугом.

Братья стояли у костра и смотрели друг на друга.

Не как враги, подумал Дунк. Хуже. Как люди, узнавшие в чужом лице своё.

— Постарел, — сказал Уинфор.

— Ты тоже.

— Но я не распух на налогах.

Элвин шагнул было вперёд.

— Мы говорить приехали, — сказал Дунк.

— Так пусть говорит, — сказал Ронли.

Уинфор сел у костра.

— Старый Двор мой. Новые сборы снять. Парней домой. Тогда я сложу меч.

— Требуешь, будто сидишь в моём кресле.

— Я сидел бы лучше.

— Ты десять лет бегал.

— Зато вернулся. И люди пришли.

Ронли сжал кулаки.

— Люди всегда шли на твой смех. Отец тоже. Ты смеялся, пел, крал яблоки — и все любили. А мне оставалась работа.

— И замок.

— Потому что ты ушёл.

— Потому что ты солгал.

— Я?

— Ты спрятал отцову волю.

— Ты подделал печать.

— Ты держал отца в мейстерском сне.

Сир Элвин выругался.

Дунк почувствовал, как земля под разговором уходит, как тонкий лёд под ногой.

— Милорды.

Дунк понял, что не знает, что сказать дальше. Сир Арлан знал бы.

— Ваш отец мёртв. Он уже никому не поможет.

Уинфор посмотрел на него почти мягко.

— Добрый ты человек, сир Дункан. Добрым в таких делах руки чаще рубят.

— Мёртвых не спросишь, милорд. А живые стоят тут и мёрзнут.

— Север иначе судит, — сказал Ронли.

Уинфор кивнул.

— Снегом и кожей.

Дунк не знал обычая. Но по лицу Элвина понял: добра в нём мало.

— Без кольчуг, — сказал Ронли. — Без щитов. На льду. Ножи одинаковые.

— Сними отцово кольцо, Ронли. Пусть лежит на виду у всех, на кресле лорда в Сером Дворе. В следующий раз кто сядет в него, тот и сможет забрать.

Ронли долго смотрел на него. Потом снял старое железное кольцо и положил в ладонь Дунку.

— Пусть лежит, — сказал он. — Если брат так любит кресло, пусть оно его постережёт.

Суд назначили на рассвет.

Ночью Дунк почти не спал. Эгг ворочался рядом, потом спросил в темноте:

— Сир?

— Что?

— Если они оба утонут, кто станет лордом?

Дунк сел.

— С чего им тонуть?

— Это же озеро.

Мальчик больше ничего не сказал.

Дунк лёг обратно. Сон не пришёл.

Мысль про озеро не уходила. Как кость, застрявшая меж зубов.

* * *

Утро было безветренным. От этого холод казался злее.

На озеро вышли почти все: люди Ронли и люди Уинфора, крестьяне в овчинах, копейщики с красными от холода руками, женщины с детьми, старики, которым дома, видно, не сиделось. На снегу встал круг. Внутри остался голый лёд.

Никто не шумел. Не как в Эшфорде, подумал Дунк. Там были трубы, шатры и пёстрые щиты. Здесь — снег, ножи и люди, которые пришли смотреть, кто останется жив.

Перед кругом старуха в серой шали вынесла деревянную миску с белой золой. Она провела большим пальцем по лбу Ронли, потом по лбу Уинфора.

— Чтобы старые боги видели кожу, а не железо, — шепнул Элвин.

— Это закон?

— Обычай. На Севере обычай часто старше закона.

Дунк посмотрел на ножи.

— А если обычай дурной?

Элвин пожал плечами.

— Тогда он всё равно обычай.

Братья сняли плащи, кольчуги, стёганки и сапоги. Остались в шерстяных рубахах и штанах, босыми ногами на льду. Ножи им дали одинаковые: короткие, широкие, без золота.

Ронли был тяжелее. Уинфор — уже. Издали они казались одним человеком, расколотым надвое.

— Может, ещё можно остановить? — прошептал Эгг.

— Нет.

— Почему у лордов всякая дурь зовётся честью?

Дунк покосился на него.

— Помолчи.

— Да, сир.

Седой воин вышел в круг и поднял руку.

Братья сошлись не сразу. Сперва ходили по льду, примеряясь, и босые ступни скользили по белой корке. Потом Ронли бросился вперёд. Уинфор ушёл вбок и полоснул его по руке. Кровь упала на снег.

Толпа загудела.

На льду кто-то поскользнулся и выругался. Никто не засмеялся.

Ронли рычал. Уинфор молчал. Нож ещё дважды достал плечо и бок. На третий раз Ронли поймал брата за ворот и швырнул на лёд. Нож Уинфора отлетел, закрутился и остановился у края круга.

Дальше они уже не дрались как лорды. Ронли бил кулаком, Уинфор отвечал локтем, кто-то впился зубами в рукав, пятки скребли лёд, колени стукались глухо, будто били по мерзлому дереву. Снег под ними быстро стал розовым. Кровь парила на морозе, дыхание рвалось изо рта белыми клубами, и Дунк уже не мог понять, где кончается один брат и начинается другой.

Потом он услышал треск.

Сперва подумал — кость. Но никто даже не застонал. Потом увидел чёрную линию под ними.

— Назад! — крикнул он. — К берегу!

Никто не слушал.

Братья катились по льду, сцепившись, как псы над костью. Под ними лёд был темнее. Ронли прижал Уинфора спиной. Уинфор ударил его лбом в лицо. Что-то хрустнуло. Лёд застонал.

Дунк побежал к ним. Кто-то схватил его за плащ, но не удержал. Он вырвался.

— Сир! — крикнула Берена.

Лёд проломился.

Вода была чёрная. Оба ушли сразу, не разжав рук.

Толпа взвыла.

Дунк скинул панцирь, упал на живот и пополз к полынье. Лёд резал локти. Под водой метались две тени. Ремень не хотел поддаваться. Пальцы онемели, и Дунк рванул пряжку так, что содрал кожу.

Он сунул руку в воду.

Холод ударил так, что у него вырвало дыхание. Пальцы ухватили что-то: мех, волосы, ворот. Тут же вода потянула его вниз. Поножи стали камнями.

Дунк-чурбан. В железе. В воду.

Он вынырнул, держась одной рукой за край. Лёд крошился под грудью. Кто-то под водой вцепился ему в ногу.

Перед лицом легло древко копья.

— Держите! — орал Эгг. — Держите, сир!

Дунк схватился. Рванул. Чуть не утащил мальчишку с собой. Сзади навалились Элвин и Берена.

Правой рукой Дунк тащил тело. Левой держался за копьё. Ногой бил того, кто тянул снизу.

Тело вывалилось из воды наполовину. Тяжёлое. Обмякшее. Лицо в крови. Борода в ледяных сосульках.

Дунк снова ушёл по грудь. Вода набилась в сапоги. Мир стал белым и чёрным. Он слышал только собственный хрип.

— Тяните! — кричала Берена. — Тяните, болваны!

Их выволокли на снег.

Дунк лежал на спине и не мог вдохнуть. Рядом человек кашлял водой и кровью. Лицо разбито, глаз заплыл, губы синие. Не узнать.

— Кто это? — спросил Элвин.

Никто не ответил.

У одного из братьев был шрам у бедра, говорили люди Ронли. У другого ожог на спине, говорили люди Уинфора. Но сейчас на нём были кровь, лёд, синие пятна и чужие руки, которые тянули одеяло каждая в свою сторону.

Дунк пытался вспомнить, кого держал за ворот. В памяти остались только мокрый мех, борода в ледяных комьях и пальцы, впившиеся ему в запястье. Пальцы могли быть чьи угодно.

В полынье плеснула вода. Второго не было.

Люди Ронли кричали «лорд». Люди Уинфора тоже. Имена смешались. Кто-то полез с шестом, кто-то оттащил его назад. Старый воин плакал. Бром ругался. Корвин орал на всех сразу.

Спасённый схватил Дунка за ворот и попытался сказать что-то. Изо рта пошла красная пена.

— Кто вы? — спросил Дунк.

Ответа не было.

Эгг стоял рядом, дрожа.

— Вы знаете, сир?

Дунк смотрел на лицо. На плечи. На руки. Кольца не было. Шрамы скрывали кровь и лёд.

Он не знал.

Трещина на льду была тонкая. В Сером Дворе, подумал Дунк, тонкой она не останется.

* * *

Второе тело нашли к вечеру, ниже по стоку, где вода уходила под камень.

Лицо разбил лёд. Вода раздула плоть. Борода смерзлась в комья. Без одежды его не узнал бы никто. Разве что брат.

Брат лежал у огня и не говорил. Или не брат.

Серый Двор набился людьми. Люди Ронли стояли у одних стен, люди Уинфора — у других. Между ними лежал человек с разбитым лицом, и каждый хотел видеть в нём своего лорда.

— Раздеть, — сказал Корвин. — У Ронли шрам от кабаньего клыка на бедре.

— У Уинфора ожог на спине, — сказал седой воин.

— Будете вертеть его, пока он помрёт? — рявкнул Бром.

Дунк сидел у огня в одеяле. Сапоги сушились рядом. Поножи лежали на полу, мокрые и злые.

Дунк-чурбан. Кто лезет в воду в железе?

Эгг сидел у Берены, сжимая кружку обеими руками. Короткий меч висел у него открыто.

— Вы одного вытащили, сир, — сказал он. — Это лучше, чем никого.

— Для кого?

Эгг не ответил.

К полудню спасённый смог пить. Говорить — нет. Губы распухли, горло сорвала ледяная вода. Он смотрел на всех с яростью и сипел, когда его спрашивали имя.

— Узнаёт нас? — спросил Элвин.

— Не знаю.

— А ты? Ты держал его ближе всех.

— Лицо было в крови.

— Тело?

Дунк посмотрел на него.

— Не понял.

Это была правда.

К вечеру начались шёпоты. Одни говорили: Ронли. Он тяжелее, значит, был сверху. Другие: Уинфор. Он быстрее, значит, всплыл первым. Третьи говорили про богов. Богов часто поминают, когда людям нечего сказать.

Потом приехал гонец Дастинов.

Лошадь была в пене. Письмо — с короной и ржавыми топорами. Требовали людей и зерно для весеннего сбора.

Лорд у очага читать не мог. Кто бы он ни был.

Железное кольцо лежало на подлокотнике лордского кресла. Тусклое, старое, ничьё.

Корвин сразу потребовал совет и регентство. Люди Старого Двора закричали, что их выкинут за ворота. Бром предложил сперва поесть и не резать друг друга до утра. Элвин пил и молчал.

Берена подошла к Дунку последней.

— Я уезжаю.

— Куда?

— В Винтерфелл. Отец должен узнать раньше Дастинов.

— Пошлите ворона.

— Из Серого Двора? Здесь нет мейстера, сир Дункан. И воронов тоже нет. Клетки пустые с осени. Когда людям не хватает зерна, птицам его тем более не сыплют.

Дунк вспомнил пустую мейстерскую, холодные жерди под потолком и старую Мод, которая лечила всех горячим вином, крапивой и руганью.

— Дороги их.

— Не все. Поеду к Стене, потом вдоль проходов. Дольше. Тише. Дастины знают свои курганы и тракты. У Стены ходят чёрные братья, проводники и люди, которым есть что прятать.

— Вам нужна охрана.

— Вы дали клятву дому Стаутов.

Дунк посмотрел на человека у огня.

— Какому дому? И какому лорду?

Она ничего не сказала.

Наутро всё стало хуже.

Спасённый сидел, но имени назвать не мог. Один раз прохрипел что-то вроде «ро», и люди Ронли зашумели. Потом вышло «у», и люди Уинфора зашумели громче. Дунку хотелось выйти во двор и сунуть голову в снег.

Эгг нашёл его у конюшни.

— Мы уйдём, сир?

— Да.

— С леди Старк?

— До Стены.

— А потом?

— Посмотрим.

Мальчик ковырял снег носком сапога.

— Я думал, когда убью человека, стану другим.

— И стал?

— Нет. Только вижу его нос.

— Со временем притупится.

— А если нет?

— Тогда будешь носить. Не всё, что прилипло, можно отмыть снегом.

Эгг кивнул. Ответ был тяжёлый, как мокрый сапог. Нести всё равно придётся.

Они выехали в полдень.

Сир Элвин пожал Дунку руку.

— Может, ты и прав. Только тут уже всякий стоит на своей правде и чужую под сапогом держит.

Бром хлопнул Эгга по плечу.

— Держи меч крепче, лысый.

— Я брею голову не для красоты, сир.

— На севере под шапкой все красавцы.

Эгг натянул шапку ниже.

Берена ехала прямо, хотя рана тянула её при каждом шаге лошади. Снова серый плащ, волчья шапка, мужские штаны. Но Дунк уже видел иначе.

— Ваш отец меня повесит, — сказал он.

— За что?

— За то, что не отвёз вас домой сразу.

— Сначала ему придётся меня поймать.

Эгг зябко сутулился между ними.

— А если он всё же выдаст вас за одного из Дастинов, миледи?

— У женихов носы тоже мёрзнут. И ломаются.

Дунк усмехнулся.

— На севере, гляжу, носы берегут плохо.

— И не только носы, — сказала Берена.

— Теперь будете себя ругать, сир? — спросил Эгг. — Вы это любите.

— Не слушайте его.

— Уже слушаю, — сказала Берена.

Дунк вздохнул.

— Иногда говорю: Дунк-чурбан, тёмный как погреб.

Эгг фыркнул. Берена отвернулась, но Дунку показалось, что она улыбается.

Дорога к Стене шла белыми холмами. Впереди брёл Мейстер. Гром выпускал пар из ноздрей. Дождинка рвалась вперёд, будто дорога была игрой. Лошадь Берены шла ровно.

К вечеру второго дня они вышли из ельника и увидели далеко впереди сизую полосу, где земля будто упиралась в небо. Стена была ещё далеко, не меньше двух дней пути, но Дунк всё равно почувствовал холод в груди. Не от ветра.

Позади остались Серый Двор, лёд и два брата, из которых одного похоронили, а второго не могли назвать. Впереди ждала Стена.

— Едем? — спросила Берена.

Дунк посмотрел на север.

— Едем.

И они поехали дальше.

* * *

К вечеру четвёртого дня ветер переменился.

Раньше он бил с холмов, сухой, злой, с мелким снегом в зубах. Теперь тянуло от Стены. Холодом таким старым, что Дунк поёжился, хотя на нём были кольчуга, шерсть и плащ. Гром фыркнул и мотнул головой. Мул Эгга прижал уши и шёл так, будто каждую следующую ногу ставил против своей воли.

Снег здесь был не такой, как у Серого Двора. Там он лежал мягко, пухлыми сугробами, обманывая глаз. Здесь его сдуло в длинные твёрдые гребни. Под настом прятался лёд. Дождинка дважды скользнула, и оба раза Эгг выругался себе под нос, а потом оглянулся на Дунка с видом мальчика, который только что вспомнил о Семи.

— Сир, — сказал он, натягивая шапку ниже ушей, — когда даже мул хочет назад, умному человеку стоит задуматься.

— Ты и на юге редко хотел вперёд.

— На юге впереди иногда бывали эль и похлёбка. И люди, которые не глядят на тебя так, будто прикидывают, с какой части начать.

Берена ехала по другую сторону. Она сидела прямо, но время от времени рука её опускалась к бедру. На третий раз Дунк заметил тёмное пятно на рукавице.

— У вас кровь.

— Немного.

— Кровь редко бывает полезной снаружи.

Она посмотрела на него краем глаза.

— Вы всегда так говорите, сир Дункан?

Дунк подумал.

— Нет. Иногда говорю глупее.

— Это правда, миледи, — сказал Эгг.

Дунк глянул на него.

— Иногда, сир, — быстро добавил мальчик. — Только иногда.

Они остановились у каменной гряды, где ветер был слабее. Дунк помог Берене спешиться. Она позволила ему это сделать, и оттого он понял, что бедро болит сильнее, чем она показывает. Повязка под штаниной потемнела. Берена смотрела не на рану, а на север.

— Так ближе к Винтерфеллу, — сказала она.

— И дальше от Дастинов.

— Не от всех.

Дунк перевязал рану свежей тканью. Пальцы на морозе слушались плохо, узел вышел слишком толстым. Берена ничего не сказала.

Эгг стоял рядом и держал её лошадь.

— А если спросят, почему вы уехали от Стаутов?

Дунк затянул узел и только потом ответил.

— Скажу правду. Клятву я дал лорду Стауту. А кто он теперь — тот у огня или тот подо льдом — не знаю. От этого клятва не легче.

— Ловко выходит, сир.

— Неловко. Потому и правда.

— А если это Уинфор? — спросила Берена.

— Тогда я всё равно служу дому Стаутов. Может, письмо в Винтерфелл больше сделает, чем мой меч у их очага. Мечей там и без меня хватает.

Он хотел добавить, что мечи там только ухудшат дело, но не добавил. Умные слова часто становились глупыми, стоило им выйти изо рта.

Эгг вздохнул.

— Вы называете это честью, сир. А по мне, просто не хотите свернуть.

— Часто так и есть.

Берена поправила плащ.

— Мой отец назвал бы вас честным дураком.

— Второе я уже слышал.

— Не только от моего отца, миледи, — сказал Эгг.

Дунк покосился на него.

— Ещё слово.

— И в ухо. Север многое меняет, но не это.

Дальше ехали молча.

К вечеру впереди выросла тень.

Сперва Дунк принял её за тучу. Но тучи не стоят так прямо. И не бросают синюю тень на снег. Чем дальше они ехали, тем больше она становилась, пока не заслонила половину неба.

Стена.

Дунку показалось, что ворот кольчуги мешает хорошо повернуть голову, чтобы увидеть ее край. Внизу лёд был синий, почти чёрный в прожилках. Выше — белый, мутный, с серыми полосами, будто в нём навеки застряла старая буря. На вершине лежал сизый туман. У подножия темнел старый камень.

Эгг присвистнул и сразу замолчал.

— Это уже не забор, сир.

— Нет.

Дунк долго смотрел вверх. Перед такой стеной Серый Двор казался щепкой, а вся их ссора — дракой в грязи у ворот. Он подумал о Ронли или Уинфоре, кто бы ни лежал теперь у огня с распухшим лицом. Под такой стеной даже лорды становились маленькими. Но маленькие люди тоже умели резать друг другу горло.

Берена смотрела без удивления. Как на строгого родича.

— Дальше к востоку — Инистые Врата. Старый замок у Стены. Под ним проход. Если не заметёт, к утру будем там. Потом на юг.

— Почему Инистые? — спросил Эгг.

— Потому что там язык к зубам примерзает, — сказал Дунк.

— Дурная дорога для меня.

— Хорошая для всех остальных.

Эгг открыл рот, подумал и закрыл.

Лагерь разбили в низине, под чахлыми елями. Дрова были сырые, дым ел глаза, а огонь больше шипел, чем грел. Мейстер упрямо пытался добраться до мешка с овсом, пока Дунк не оттолкнул его локтем. Гром стоял мордой к ветру и храпел.

Берена съела немного хлеба и отвернулась к Стене. Эгг заснул быстро, свернувшись у седла, но даже во сне держал руку возле короткого меча. Дунк заметил это и ничего не сказал.

Ночью Стена стонала. Не громко. Так стонет лёд перед трещиной.

Дунк долго лежал без сна. Плащ колол щёку, дым першил в горле, а ноги никак не могли согреться. Когда он закрывал глаза, из чёрной воды тянулись две одинаковые руки. Вытащить можно было только одну.

Дунк-чурбан. Даже во сне выбираешь плохо.

Он повернулся на бок. Стена темнела за деревьями, огромная и молчаливая. Ей было всё равно, кого вытащили из воды и кого оставили подо льдом.

На рассвете они поехали дальше.

Снег к утру затвердел. Копыта звенели по насту. Ветер стих, но холод остался. Берена ехала бледная, Эгг молчаливый, Гром злой. Дунку это не понравилось: когда Эгг долго молчал, мир казался устроенным неправильно.

К полудню дорога вывела их к чёрному пролому в ледяной толще. Там стояли Инистые Врата, старый замок у Стены. Под ним чернел проход, давно забытый больше, чем оставленный.

* * *

Издали проход был просто чёрной щелью во льду.

Вблизи он оказался воротами. Высокий свод уходил в толщу льда. По бокам стояли две башенки из чёрного камня, вмёрзшие в лёд. Без знамён. Без резьбы. Только узкие бойницы, как пустые глаза.

Над проходом были выбиты старые знаки. Кривые, стёртые, чужие. Дунк не знал, буквы это или следы от старого топора.

Эгг задрал голову.

— Сир, это буквы?

— Может быть.

— Тогда писарь был пьян. Или замёрз.

— Или жил до людей, которые любят прямые линии, — сказала Берена.

Из темноты вышли люди в чёрном.

Шестеро. Чёрные плащи, чёрная кожа, чёрные кольчуги. Копья тоже чёрные, промазанные смолой. Щиты без гербов. У старшего на груди была застёжка в виде вороньей головы. Лица у них были не злые. Хуже. Усталые.

— Стой, — сказал он.

Не громко. Но Дождинка сразу перестала фыркать.

Дунк остановил Грома.

— Мы не ищем ссоры.

— Её редко ищут, — сказал старший. — Обычно находят. Кто вы?

— Сир Дункан Высокий. Это мой оруженосец Эгг. С нами леди...

Дунк запнулся. Он всё ещё не привык называть её леди.

— Берена Старк из Винтерфелла, — сказала она сама.

Люди в чёрном не поклонились. Только старший чуть прищурился.

— Ночной дозор приветствует дочь Винтерфелла. Даген Сноу, старший среди братьев у Инистых Врат.

— Вы меня знаете?

— Видел вас девчонкой. Вы разбили губу сыну кастеляна и сказали, что он первый начал.

Эгг кашлянул в кулак, но на этот раз ничего не сказал.

Дунк был ему за это благодарен. Люди в чёрном смотрели так, будто за день уже слышали достаточно глупостей.

Даген посмотрел на него.

— Что южный рыцарь делает при дочери Старка?

— Я присяжный рыцарь лорда Стаута, — сказал Дунк. — И сопровождаю миледи домой.

— По чьей воле?

— Моей. И нужды. У Стаутов беда.

Глаза Дагена изменились. Лицо — нет.

— Про Стаутов уже говорили.

— Мало, — сказала Берена. — И не то.

Даген помолчал.

— Огонь дадим. Проезд тоже. Сначала расскажете.

Они прошли под сводом и вышли во двор при Инистых Вратах.

Сам замок давно стоял пустым, но Дозор держал здесь горсть чёрных братьев, когда дороги у Стены становились неспокойны. Навес для коней. Склад дров. Колодец под крышкой. Длинный чёрный дом, наскоро подновлённый свежими досками. Всё чисто, тесно и без всякой ласки. Пахло дымом, мокрой шерстью и старым железом.

У очага Дунк рассказал про братьев, озеро и человека с разбитым лицом. Про Дастинов тоже.

Даген слушал, положив ладони на колени. Остальные молчали. Только молодой дозорный сплюнул в огонь, когда услышал имя Дастинов.

— А ты, сир? — спросил Даген. — Кому клялся?

— Лорду Стауту.

— Которому?

— Не знаю.

Даген усмехнулся.

— Ловко.

— Нет. Ловко — это когда знаешь, кому служишь.

Эгг буркнул:

— Звучит тяжело, сир.

— Так и есть.

Даген впервые почти улыбнулся.

— Умный мальчишка.

— Иногда чрезмерно, — сказал Дунк.

— Лучше умный, чем мёртвый. Мёртвых тут и без него хватает.

Берена подалась вперёд.

— У Стены есть кто-нибудь из старых людей Стаутов? Не лордской крови.

Даген посмотрел на неё.

— Этот вопрос уже задавали.

— Кто?

— Люди Дастинов.

Дунк выпрямился.

— И что услышали?

— Меньше, чем хотели. У старого Торма Стаута был телохранитель. Гарен Пёс. Стоял у дверей, когда лорд умирал. После смерти Торма взял чёрное. Жил в старой дозорной башне, в двух часах к востоку от Инистых Врат. Если жив, помнит много. Может, больше, чем нужно.

Берена посмотрела на Дунка.

— Мы туда едем.

— Вы же ехали домой, — сказал Даген.

— Едем. Просто не прямо.

— Хороший северный ответ.

Он поднялся.

— Дам проводника. И пошлю ворона в башню, если там ещё есть кому читать.

Ночью они спали под крышей чёрного дома у Инистых Врат. Хлеб был чёрствый, пиво горькое, одеяла колючие. После дороги хватило и этого.

Эгг долго ворочался на лавке. Солома кололась сквозь одеяло, а где-то в углу шуршала мышь.

— Сир?

— Что?

— Эти чёрные люди мне нравятся меньше лордов.

— Почему?

— Лорды хотя бы хотят твоего меча, денег или головы. Эти смотрят так, будто уже всё про тебя решили. И ничего хорошего.

— Может, так оно и есть.

— Но они лучше людей Стаута.

— Низкая мерка.

— На севере всё низкое, сир. Кроме Стены.

За камнем снова застонал лёд.

Оба замолчали.

* * *

Утром они выехали к башне.

Проводником дали Келта, чёрного брата с кривыми ногами и лицом, которое много лет резал один и тот же ветер. Он ехал впереди и не тратил слов даже на лошадь.

Башню увидели к полудню. Чёрный камень. Узкие окна. Верхний ярус обвалился. Над входом кружили две вороны.

У дверей снег занёс следы лишь наполовину.

Келт остановил коня.

— Тихо.

Они спешились. Дунк пошёл первым, с мечом в руке. Берена — за ним, с копьём. Эгг держался у двери и старался выглядеть спокойным. Получалось плохо.

Внутри пахло кровью, золой и мокрым камнем.

Первый дозорный лежал у стены, с рассечённым лицом. Второго нашли у лестницы. Горло пробито. Наверху сидел мёртвый старик, привалившись к камню.

— Гарен, — сказала Берена.

Келт снял шапку.

— Поздно.

Башню перерыли. Но не как ищут золото. Как ищут то, что не должны найти. Сундуки вспороты. Солома разбросана. Кирпичи у очага вынимали ножом.

— Здесь что-то было, — сказал Дунк.

— Было, — сказал Келт. — Теперь нет.

Он присел у стены и провёл пальцем по полу.

— Старик не держал важное там, где чисто.

— А где грязнее? — спросил Эгг.

— Там, где чужому носу лень.

Люк нашли под настилом. Внизу пахло кислой капустой, пивом и плесенью. За бочками была ниша. Пустая.

Эгг сунул туда руку и вытащил только щепку, старую тряпку и мышиный помёт.

— Значит, кто-то знал, куда лезть, — сказал он.

Келт молчал.

— Гарен знал много, — сказал он наконец. — И не всё говорил.

— Кому говорил? — спросила Берена.

Келт пожал плечами.

— Тем, кто умел слушать. Или тем, кто пришёл с ножом раньше вас.

Дунк посмотрел на мёртвого старика. Ответы здесь были. Просто их забрали.

Мёртвых похоронили у башни. Неглубоко: земля держала мороз. Гарена завернули в чёрный плащ и положили рядом с братьями Дозора.

Когда засыпали последнюю яму, Дунк услышал камень под сапогом.

Он обернулся слишком поздно.

Трое вышли из осыпи. Двое лучников за камнями у дороги. Третий — в кольчуге, со щитом. На зелёном поле две молнии, над ними корона и топоры. Не герб большого дома, но топоры над ним говорили достаточно.

Щит был свежевыкрашен. Дорогая работа для человека, который прячется в камнях.

Присяжный рыцарь. Или тот, кто хотел им казаться.

— Ложись! — крикнул Келт.

Стрела прошла мимо Дунка и стукнула в башенный камень. Вторая ударила в землю у ног Эгга.

Эгг стоял у двери слишком прямо.

Дурак, подумал Дунк. Храбрый дурак.

Рыцарь ударил первым. Дунк принял клинок, шагнул назад и сразу поскользнулся. Под снегом была мокрая глина. Нога поехала. Он откатился по осыпи, ударился плечом о камень и едва не выпустил меч.

Бой здесь был не о красоте. О ногах.

Рыцарь не дал ему подняться как следует. Клинок пошёл вниз, к лицу. Дунк отбил поздно. Сталь прошла так близко, что он почувствовал ветер у щеки.

Дунк-чурбан. Шлем опять не там.

Келт не кричал. Он просто бросился к левому лучнику, низко, боком, как ворон, которому подрезали крыло. Лучник успел пустить стрелу. Она ушла в небо. Потом Келт врезался в него плечом, и оба покатились за камни. Чёрный плащ мелькнул и исчез.

Берена вышла слева. Хромая, но с копьём наперевес.

Без щита, подумал Дунк. Простая мишень.

Второй лучник уже тянул тетиву на неё. Потом передумал и повернул к Эггу. Мальчик всё ещё торчал у двери, бледный, с открытым ртом.

— Эгг! — рявкнул Дунк.

Эгг пригнулся.

Но прежде метнул что-то серое.

Летело плохо. Слишком низко. Даже не в лицо. Лучник выругался, потому что предмет ударил его по руке. Стрела сорвалась и вошла в дверной косяк там, где мигом раньше была Эггова щека.

Берена воспользовалась этим.

Её копьё вошло лучнику под ключицу. Не глубоко. Но достаточно. Он вскрикнул, выронил лук и сел на снег, пытаясь зажать дыру пальцами.

Рыцарь Дастинов оказался хорош.

Он бил скупо. Без злобы. Дунк таких не любил. Человек, который убивает без злобы, обычно убивает часто.

Дважды клинок едва не достал Дунка в бок. Один раз рассёк ремень на щите. Щит повис криво, мешая руке. Дунк шагнул вперёд, хотел задавить его весом, но снова поскользнулся. Рыцарь ударил коленом ему в бедро. Нога занемела.

Слишком быстрый.

Дунк отступил к камню. Слева Берена упала на одно колено: раненая нога подвела её после выпада. Она всё ещё держала копьё, но лица у неё почти не было.

За камнями хрипел Келт. Потом что-то глухо стукнуло. Один раз. Другой.

Эгг поднял с земли камень. Мальчишка еще не привык тянуться к мечу.

— Не надо! — крикнул Дунк.

Мальчик замер.

Этого хватило.

Рыцарь на миг глянул в сторону Эгга. Совсем на миг. Дунк ударил щитом, хотя ремень уже почти порвался. Дерево стукнуло по кольчуге. Рыцарь шагнул назад слишком широко. Сапог поехал по мокрому гравию.

Дунк рубанул.

Клинок вошёл в горло над воротом кольчуги.

Рыцарь схватился за рану обеими руками, будто хотел удержать кровь внутри. Потом упал на колени. Потом лицом в снег.

Келт вышел из-за камней, тяжело дыша. У него была кровь на губе и нож в руке. За ним лежал второй лучник. Первый ещё сипел у стены, пока Берена не выдернула копьё и не ударила снова, коротко, без слов.

После этого стало тихо.

Не славно. Не чисто. Просто тихо.

Эгг медленно подошёл к двери и поднял из грязного снега деревянную собачку.

— Почти оружие, сир.

— Почти смерть, — сказал Дунк.

Мальчик посмотрел на стрелу в косяке. Потом на собачку. Потом спрятал её за пазуху.

— Я метил в лицо.

— Хорошо, что промахнулся.

Берена стояла, прижимая ладонь к плечу. Не ранена — ударилась о камень, когда падала. Лицо было белым.

Келт сплюнул кровь.

— Трое за мёртвых. Дорого они нас сочли.

Дунк перевернул рыцаря сапогом и посмотрел на щит.

— Кто это?

Эгг подошёл ближе, нахмурился.

— Какой-то мелкий дом Севера, сир. Не знаю такой герб.

Он выглядел искренне озадаченным. С ним это случалось редко.

У мёртвых не нашли писем. Только монеты Дастинов в кошеле. И всё равно Дунк знал, чьи это люди.

— Этого хватит? — спросил Эгг.

— Кому?

— Тому, кто любит доказательства.

— Нет.

— Тогда плохо.

До Инистых Врат добрались затемно.

Даген выслушал их у очага в чёрном доме. На стол положили кошель, стрелы и щит с зелёным полем. Когда Дунк сказал про пустую нишу и мёртвого Гарена, старший страж долго смотрел на огонь.

— Письма нет, — сказал он наконец. — Приказа нет. Мёртвые молчат. Живые будут лгать.

— Мне нужно в Винтерфелл, — сказала Берена.

— Нога у вас не для дороги, миледи.

— Нога у меня для седла. Пока держится.

— Дам двух людей до ближайшей дороги Старков, — сказал Даген. — Дальше сами знают, куда вести дочь Винтерфелла.

Тут во двор застучали.

Гонца внесли под руки. Человек Серого Двора, с обмороженными щеками и льдом в бороде. Дунк узнал одного из тех, кто уцелел в лесу. Ликон, кажется. Совсем мальчишка.

— В замке худо, сир, — сказал он. — Дастины пришли. Тридцать копий. Говорят — для порядка. Во двор их не пустили. Сир Элвин велел держать ворота, и Бром с ним. Тогда они стали лагерем под стенами. Требуют, чтобы Серый Двор отдали им под опеку, пока лорд не заговорит как человек. Люди боятся. Корвин ходил к воротам. Говорит, надо слушать, что предлагают, пока не полезли через стены. Элвин велел сказать: везите всё, что нашли. Хоть пуговицу. Хоть грязь с сапог. Без того нас передавят.

Эгг сжал кружку.

— Если поедем через Винтерфелл, поспеем к пеплу.

Дунк кивнул.

— Да.

Берена долго молчала. Потом сказала:

— Я еду к отцу. Вы — в Серый Двор.

— Вам нужна охрана.

— У меня будет Дозор. И имя. Иногда его хватает дольше меча.

— А если ваш отец станет ждать?

Она посмотрела на него так, будто он сказал глупость, но не самую плохую за день.

— Если я доберусь до него сама, он не сможет сказать, что весть принёс испуганный крестьянин. Он увидит мою ногу, кровь на плаще и людей Дозора за спиной. Тогда пусть попробует ждать, пока Дастины и Стауты перегрызут друг другу горло.

Даген хмыкнул.

— Старки редко любят, когда их вассалы режут людей у Стены и зовут это порядком.

На рассвете дорога разделилась у Рассечённой ельни.

Берене дали двух чёрных братьев и низкую гнедую кобылу, спокойную, как старая кормилица. Нога у неё была перевязана туже прежнего. Лицо оставалось белым, но глаза — нет.

— До Серого Двора, сир Дунк.

— До Винтерфелла, миледи.

Она кивнула, потом вдруг подъехала ближе. Дунк решил, что она хочет сказать что-то ещё, и наклонился к ней.

Берена ударила его кулаком в грудь — не сильно, но так, что кольчуга звякнула. Потом обняла одной рукой, коротко и неловко, прижавшись щекой к холодному железу.

— Не утоните ещё раз, — сказала она ему в плащ.

Дунк не успел поднять руки. Она уже отстранилась, дёрнула повод и поехала к востоку. Чёрные братья двинулись следом. Кажется, один хмыкнул.

Эгг смотрел ей вслед с открытым ртом.

— Это у северян так прощаются?

— Не знаю.

— Надо записать. На всякий случай.

— Ещё слово — и записывать будешь стоя.

Дорога обратно заняла три дня. Они ехали жёстко: короткие привалы, сон урывками, коням корм и вода — и снова в путь. Где дорога становилась опасной, сбавляли ход.

Первый день прошёл в снегу и ветре. Они держались старой дороги, той самой, что привела их к Стене, только теперь каждый поворот казался Дунку длиннее. Снег забивал следы. Кони шли тяжело. Эгг молчал чаще обычного, и Дунку это не нравилось: когда Эгг долго молчал, мир казался устроенным неправильно.

Ночевали в низине, где ветер срывал дым с костра и бросал его обратно в лица. Дрова были сырые. Хлеб мёрзлый. Мейстер съел край чьего-то плаща, который отрыл в снегу, и выглядел довольным впервые за день.

Дунк почти не спал. Он думал о Сером Дворе, о человеке у огня, о лорде без имени. Если тот был Ронли, Дунк оставил своего лорда среди врагов. Если Уинфор — тоже. От этого легче не становилось.

Дунк-чурбан. Клятва как верёвка: не знаешь, кто держит другой конец, а шея всё равно твоя.

Второй день они почти не останавливались. Давали коням воды, проверяли подпруги и снова ехали. Гром шёл с опущенной головой. Дождинка спотыкалась чаще, чем нравилось Дунку. Даже Мейстер перестал упрямиться и брёл молча, будто понял, что шутки кончились.

На третий день ветер стих, зато мороз стал злее. К полудню показались первые знакомые холмы. К вечеру — чёрные ели. За ними должна была быть дорога к Серому Двору.

Гонца оттуда они встретили уже в сумерках. Лошадь под ним шаталась. Сам он держался только потому, что руки, кажется, примёрзли к поводьям.

— Сир Дункан? — прохрипел он.

— Я.

— Элвин велел… если встретят… Дастины всё ещё под стенами. В лагере. Часть у ворот, часть у старого гумна. Говорят, берегут лорда. Бром ранен камнем. Корвин с ними или не с ними — не знаю. Люди Старого Двора заперлись в конюшне. Наши у кухни. Ночью будет кровь.

— Лорд жив?

— Дышал, когда я ушёл.

— Кто он?

Гонец засмеялся. Плохо, сухо.

— Если б знать, сир.

Он свалился с седла. Дунк и Эгг подхватили его за плечи.

До Серого Двора добрались глубокой ночью.

Огней было мало. Слишком мало для замка, где не спят. Под стенами горели костры Дастинов. Люди у огня подняли головы, когда Гром вышел из темноты.

— Стой! — крикнул кто-то. — Кто едет?

Дунк плохо видел в дыму и снегу. Да и думал он плохо. Он просто направил Грома между кострами к воротам.

— По делу, — сказал он.

— Какому ещё делу?

— Лордову.

Это, видно, оказалось достаточно глупым ответом, чтобы сбить их с толку. Один потянулся к копью, другой крикнул на стену. Наверху вспыхнул факел.

— Это сир Дункан! — донеслось сверху. — Открыть щель!

Ворота приоткрылись ровно настолько, чтобы пропустить коня боком. Дунк въехал первым. Эгг проскользнул за ним на Дождинке с притянутым за веревку к седлу Мейстером, едва не оставив за воротами полмешка овса.

Только когда засов упал на место, Эгг выдохнул:

— Сир, вы понимаете, что мы просто проехали через их лагерь?

— Понимаю.

— А они нас просто пустили.

— Не они. Наши.

— Нет, сир. Они нас сначала не убили. Это важная часть.

Дунк посмотрел на ворота. За ними кричали уже громче. Внутри тоже кричали. Где-то звенело железо.

— Потом поговорим.

— Если будет потом.

— Эгг.

— Молчу.

* * *

Оставив сонного Эгга возиться с лошадьми, Дунк пошёл к лорду.

Если это был лорд.

Он шёл без свитков, без перстней и без умных слов. Только с тем, что видел сам: мёртвого Гарена, пустую нишу, зелёный щит с молниями, монеты Дастинов в кошеле мёртвого человека. Мало. Но иногда мало было всем, что есть.

У двери стояли двое копейщиков. Один из людей Ронли, другой из Старого Двора. Оба смотрели так, будто ждали, кого именно Дунк назовёт врагом.

— Он не спит? — спросил Дунк.

— Никто тут не спит, сир, — сказал один.

В комнате были огонь, стол и два стула. Пахло лекарствами, дымом и грязной шерстью. Где-то под стеной стояла миска с розовой водой.

Человек у очага сидел в тени. Лицо его всё ещё было разбито. Один глаз заплыл. Губы распухли. Голос сипел так, будто ледяная вода осталась у него в горле.

— Ты вернулся.

— Да.

— За правдой?

Дунк снял мокрую рукавицу и положил её на стол. С неё капало.

— За ответом.

Человек у огня тихо засмеялся и закашлялся. Кашель вышел хуже смеха.

— Плохой выбор. Ответы тут дороже правды.

— Мне дешёвых не давали.

Дунк сел напротив. Стул был низкий, колени сразу упёрлись в край стола.

Они долго молчали. Огонь трещал. За дверью кто-то ругался шёпотом. Снаружи замка звякнуло железо, и оба повернули головы.

— Дастины у ворот?

— У ворот. В дыму. В снегу. Там, где им и место.

— Они говорят, что берегут порядок.

— Волки тоже берегут мясо, когда засовывают в него зубы.

Дунк посмотрел на него внимательнее. Сломанное лицо не давало понять, кто перед ним. Ронли или Уинфор. Может, оба сразу. Может, ни один из тех, кем они были прежде.

— Что ты хочешь?

Человек у огня долго молчал. Потом заговорил медленно, будто каждое слово царапало горло.

— Чтобы Дастины ушли. Чтобы парни вернулись домой. Чтобы амбары открыли до посева. Чтобы Старый Двор не выгнали в снег. Чтобы люди перестали спрашивать, за кого им умирать.

— Это хотел Ронли?

— Ронли хотел удержать дом.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который он знал.

— А Уинфор?

— Уинфор хотел, чтобы его услышали. И чтобы ему вернули то, что, как он думал, отняли.

— А ты?

Разбитое лицо не помогало понять улыбку.

— Я хочу дожить до утра.

— Этого мало для лорда.

— Для мёртвого — много.

Дунк сжал пальцы на колене. Кожа на костяшках лопнула от холода.

— Ты хочешь, чтобы я молчал.

— Я хочу, чтобы ты не называл имени, которого не знаешь.

— Это почти одно и то же.

— Нет. Одно — ложь. Другое — осторожность.

Дунк потёр шею. Кольчуги на нём не было, а всё равно чесалось.

— Я плохо умею в осторожность.

— Заметно.

— Но умею видеть голодных людей. И парней, которых забрали с полей. И Дастинов, которые пришли не помогать.

Человек у огня молчал.

— Если я выйду и скажу, что ты лорд Стаут, — сказал Дунк, — они спросят, какой.

— И что ты скажешь?

— Что лорд Стаут жив.

— А если это ложь?

— Тогда это плохая ложь. Но, может, лучше хорошей резни.

Он сам услышал, как это прозвучало, и поморщился.

— Дунк-чурбан.

— Что?

— Ничего.

— Чего ты хочешь за это? — спросил человек у огня.

Дунк нахмурился.

— Хлеба.

— Хлеба?

— Амбары открыть. Не все, если нельзя. Но открыть. Люди голодны.

— Ещё?

— Парней домой отпустить. Хоть часть. У них матери есть. Жёны. Поля, если снег сойдёт.

— Ты просишь много.

— Я плохо умею просить мало.

— Это не просьба.

— Тогда пусть будет так.

Человек у огня долго смотрел на него.

— И Старый Двор?

— Не жечь.

— Они подняли копья.

— Не жечь.

— Там люди Уинфора.

— Там люди.

Огонь треснул. Искра выпрыгнула на камень и погасла.

— А если я скажу нет?

Дунк посмотрел на дверь. За ней были копейщики, люди Ронли, люди Уинфора, Дастины, голодные, злые, испуганные. Слишком много людей для такой маленькой крепости.

— Тогда я выйду и скажу, что не знаю твоего имени. И они сами решат, кого резать первым.

— Ты мне угрожаешь?

— Нет.

— Тогда что?

Дунк устало потёр лицо ладонью.

— Не знаю. Говорю, что будет.

Человек у огня закашлялся. Кашель согнул его пополам. Когда он поднял голову, на губах была кровь.

— Хлеб. Парни домой. Старый Двор не жечь.

— Да.

— А Дастины?

— Пусть уходят.

— Они не любят уходить без добычи.

— Тогда пусть уходят без любви.

На этот раз человек у огня действительно усмехнулся. Криво. Больно.

— Ты дурень, сир Дункан.

— Знаю.

— Но большой.

— И это знаю.

— Хорошо. Амбары откроют завтра. Половина парней уйдёт домой, когда Дастины выйдут за ворота. Старый Двор останется, если сложит копья.

— Не если поклонится?

Лицо у огня стало неподвижным.

— Нет.

— Не если назовёт тебя Ронли?

Молчание стало длинным.

— Нет.

Дунк кивнул.

— Тогда я скажу своё.

— А сам поверишь?

Дунк подумал о чёрной воде, о двух руках, о лице, которое нельзя было узнать.

— Нет.

— Хорошо. Верящие люди опаснее лжецов.

Дунк пошёл к двери, но у самого порога остановился.

— Кто ты?

Человек у огня долго молчал.

— Тот, кого ты вытащил.

Дунк вышел.

В коридоре ждал Эгг.

Он сидел на полу, обхватив колени. Выглядел так, будто был тут давно.

— Я велел тебе быть у лошадей.

— Был, сир.

— И?

— Лошади не возражали, когда я ушёл.

— Эгг.

— Вы не запретили сидеть у двери.

Дунк сел прямо на холодный камень. Ноги вдруг стали слишком тяжёлыми.

— Что слышал?

— Достаточно. Вы не знаете, кто он.

— Нет.

Эгг сжал деревянную собачку. Большой палец тёр кривую морду, пока Дунк не подумал, что мальчик сотрёт её вовсе.

— И мы молчим?

— Пока да.

— Значит, я тоже лгу?

— Нет. Ты не говоришь того, чего не знаешь.

— А если догадываюсь?

— Тогда держи догадки при себе, пока они не убили кого-нибудь.

Эгг нахмурился.

— Для богов это разное?

— Спроси у септона.

— Здесь старые боги.

— Тогда у дерева.

Мальчик не улыбнулся.

— А для вас?

Дунк посмотрел в тёмный коридор. Там пахло дымом, кровью и мокрым железом. За дверью сидел человек без имени, а за стенами ждали люди, которым имя было нужно сильнее хлеба.

— Для меня — тяжело.

— Это честь, сир?

Дунк посмотрел на свои руки. Кожа на костяшках треснула, в трещинах чернела грязь.

— Не знаю.

— Тогда что?

— Просто хочу, чтобы сегодня меньше людей легло в снег.

* * *

На рассвете туман лежал низко. Костры Дастинов горели в нём красными пятнами. Они уже не пытались понять, как Дунк проехал мимо. Теперь делали вид, что так и было задумано.

Их было не войско для войны. Но для Серого Двора хватило бы.

Герольд подъехал к воротам и прокричал про порядок, наследство и защиту земель.

— Дом Дастинов берёт Серый Двор под защиту, — сказал он.

— От кого? — спросил Дунк.

— От вас самих.

Лорд Стаут стоял на башне. Имя его каждый называл по-своему, но голос был один.

— Передай лорду Дастину: Серый Двор защиты не просил. Пусть возвращается в Барроутон и считает свои мешки, пока я не велел считать мёртвых.

Эгг одобрительно кивнул.

— Красиво. Глупо, но красиво.

— Много ты понимаешь, — сказал Дунк.

Ночью собрали совет.

— Дастин не уйдёт, — сказал лорд Стаут. — Ему нужен повод.

— Он полезет не в лоб, — сказал Элвин. — Купит одного. Напугает другого. Третьему пообещает место.

— Корвин, — сказал Дунк.

Элвин кивнул.

На столе не было бумаг, которые могли бы спасти замок. Были только слова, свидетели и один человек у очага, которого каждый видел по-своему.

— Значит, надо просто дожить до человека, которого боятся сильнее Дастина, — сказал Эгг из-за бочки.

Все повернулись.

— Я не по праву рождения за этой бочкой, — сказал Эгг. — Но мысль от этого хуже не стала.

* * *

Дастин начал огнём.

К воротам толкнули две телеги с мокрым сеном и смолой. Дым пошёл жирный, липкий. Под ним к стене двинулись лестницы.

Дунк ждал.

Когда первая лестница коснулась зубца, он ударил топором. Дерево треснуло. Лестница ушла вниз вместе с людьми.

— Не высовываться! — крикнул он Эггу.

— Да, сир!

Эгг тут же высунулся и швырнул камень. Внизу кто-то завопил.

— Я помог!

— Ты дождёшься.

Потом закричали у псарни.

Не ворота. Ход.

Старый ход под нечистоты, забитый ещё при деде. “Забитый” — слово, от которого часто умирают.

Дунк сбежал со стены.

В псарне был дым, лай и кровь. Старый псарь Вард уже ударил одного чужака лопатой по лицу.

— Поздно, сукины дети!

Дунк встретил второго мечом. Третий рубанул собаку. Чёрная собака сорвалась с цепи и вцепилась ему в руку.

Там Дунк увидел Корвина.

Тот вылез из хода в чёрном плаще.

— Южная совесть, — сказал он. — Всё ещё ищешь, где вонь сильнее?

— Нашёл.

Они сошлись между клетями.

Корвин бил грязно. По ногам. В бок. Пытался толкнуть Дунка в огонь. Дым ел глаза.

Потом он ухмыльнулся.

— Каково, сир Высокий, вытащить изо льда не того брата?

— Откуда ты знаешь?

— Никто не знает. В этом и сила.

Дунк ударил сверху. Корвин принял, отступил, доска под ногой треснула. Дунк ударил щитом. Корвин рухнул в открытую клетку. Вард захлопнул дверцу и всунул железный штырь.

— Живьём? — спросил старик.

— Живьём.

— Жаль.

Снаружи ещё кричали, но уже не так близко.

Дунк выбрался из псарни во двор, кашляя дымом. На стене били в щиты. Потом крики пошли вниз, от ворот, от лестниц, от горящего сена. Дастины откатывались.

Не бегством. Нет. Северяне редко бежали красиво. Они пятились, волокли раненых, ругались, прикрывались щитами. Одна лестница лежала в снегу, переломленная пополам. Другая догорала у стены. Мокрое сено больше дымило, чем горело.

— Уходят! — крикнул кто-то сверху.

— Не уходят, — сказал Дунк. Горло саднило. — Думают.

У стен больше не было злости, только холодная работа: лучники прятались за телегами, иногда били по зубцам, копейщики вытаскивали из снега тех, кто ещё мог стонать.

Стрелы ещё летели. Одна звякнула о камень рядом с Дунком, другая вошла в деревянную волчью голову над башней. Люди на стенах пригнулись. Никто не радовался громко. Рано было.

Эгг спустился со стены, весь в саже, с глазами шире обычного.

— Они ушли, сир?

— Отошли.

— Это хуже?

— Часто да.

За воротами Дастины ставили новый порядок: костры дальше от стен, щиты в ряд, лошадей за телеги. Не штурм. Осада.

Дунк посмотрел на клетку. Корвин сидел внутри, держась за прутья, и улыбался окровавленным ртом.

— Они вернутся, — сказал он.

— Пусть сперва согреются, — сказал Вард и плюнул ему под ноги.

* * *

Корвина допрашивали в кладовой. Пахло луком, жиром и сыростью.

Он сидел связанный, но не сломанный. На губе запеклась кровь; когда он говорил, корка трескалась. Один сапог был без шпоры. Сама шпора лежала на столе, погнутая.

— Дастин вошёл бы тихо, если бы не ваш южанин, — сказал он.

Лорд Стаут смотрел на него из-под опухших век.

— Ты клялся Ронли.

— Я клялся дому.

— Дом не Дастин.

Корвин дёрнул плечом. Верёвка скрипнула.

— Дом стоит, пока в амбаре есть зерно.

— В моём амбаре, — сказал Стаут.

— Уже нет, милорд.

Элвин шагнул вперёд.

— Продался.

Корвин облизнул разбитую губу.

— Серебро тоже хлеб.

— Не для тех, кто его не видит, — сказал Стаут.

— Для тех, кто покупает хлеб, годится.

Дунк шагнул ближе, но вопрос задал лорд.

— Кто послал людей к старой дозорной башне?

Корвин посмотрел на него. Потом на погнутую шпору.

— Спросите у мёртвых.

— Мёртвые молчат.

— Зато у них в кошелях бывают монеты.

— Чьи?

Корвин улыбнулся разбитым ртом.

— Те, что находят.

— Это не ответ, — сказал Стаут.

— Тогда повесьте меня за плохой.

Лорд Стаут кашлянул. Кашель вышел хриплый, мокрый. Он вытер рот тыльной стороной ладони.

— Кто знал про ход у псарни?

— Половина замка.

— Кто открыл?

— Старый камень не надо долго просить.

— Имя.

Корвин помолчал.

— Моё пишите, если нужно.

Элвин шагнул к нему, но Дунк поднял руку. Стаут даже не посмотрел на них.

— Ты хотел Дастина в Сером Дворе, — сказал лорд.

— Я хотел дожить до весны.

— С его серебром?

— С его зерном. С его людьми. С его писарями. Серебром зимой зубы не обманешь.

— Ты выбрал кошель, — сказал Элвин.

— Я выбрал полный амбар.

Лорд Стаут долго смотрел на него.

— И что бы ты получил?

Корвин облизнул кровь с губы. Не всю.

— Место у огня. Может, ключ. Может, ещё месяц без петли. Людям вроде меня много не дают. Иногда дают погреться.

Дунк почувствовал, как у него зачесалась шея, хотя кольчуги на нём не было.

— Ты не дому служил. Ты смотрел, у кого амбар полнее.

Корвин повернул к нему серое лицо.

— А ты, сир Высокий, всё ещё думаешь, что дом — это стены?

Дунк не ответил.

— Стены стоят, пока их кормят. Дом — это ключ от амбара. Книга долгов. Люди у ворот. У Стаутов остался камень.

В кладовой стало тихо. За стеной капала вода. Где-то в темноте скребла мышь.

Лорд Стаут отвернулся.

— В ледник его.

— Милорд, — сказал Элвин, — может, сперва язык развязать?

— Язык у него и так развязан. Толку мало.

Корвин поднялся сам, насколько позволили верёвки. Один сапог скользнул по мокрому полу. Второй, без шпоры, оставил тёмный след.

— Скоро придёт Старк, — сказал он. — При нём спросите. Я повторю, если язык не отмёрзнет.

Корвина увели.

На полу остались грязная вода, кровь и след от его сапога без шпоры.

* * *

Дни потянулись мокро и зло. Дастины не лезли на стены после первой крови. Ждали, считали, подкупали. Северяне умеют мёрзнуть долго. В замке ели меньше, спали хуже и слушали, как за воротами кашляют чужие кони.

Лорд Берон Старк прибыл через две недели, к полудню.

Сначала его услышали, а не увидели. Не трубы — копыта. Ровный глухой гул, будто по мёрзлой земле шёл один большой зверь.

Потом показались люди. Серые плащи. Длинные копья. Щиты тёмные, без золота. На некоторых — серый лютоволк Винтерфелла на белом поле. Ни песен, ни криков. Только пар из ноздрей коней и тяжёлый шаг.

Их было не много. Но достаточно, чтобы стены Серого Двора перестали казаться надёжными.

Впереди ехал сам Старк.

Высокий, широкоплечий, с проседью в тёмной бороде. Лицо обветренное, как камень у Стены. Глаза — холодные, внимательные, такие же, как у Берены, только старше и злее.

Берена ехала рядом. Без мужской шапки. Волосы убраны, плащ застёгнут ровно. Рану перевязали чисто, и держалась она уже иначе — как человек, который своё уже сказал и дальше спорить не собирается.

Старк остановил коня у ворот. Не сразу въехал. Осмотрел стены, дым, людей на зубцах, следы вчерашнего боя.

— Кто держит ворота? — спросил он.

— Люди Стаута, милорд, — ответили сверху.

— Какого?

На стене переглянулись.

— Лорда Стаута.

Старк кивнул.

— Откройте.

Ворота раскрыли шире, чем раньше для Дунка. Неохотно, но без спора.

Старк въехал первым. За ним — десятка два его людей. Остальные остались снаружи, у дороги, не снимая щитов.

Дунк стоял во дворе. Когда Старк спешился, он подошёл и склонил голову.

— Милорд.

Старк посмотрел на него без спешки.

— Ты тот рыцарь, о котором она говорила.

Это не было вопросом.

— Да, милорд.

— Ты вытащил человека из-подо льда.

— Да.

— И не знаешь, кого.

— Нет.

Старк ещё мгновение смотрел на него. Потом сказал:

— Хорошо.

Дунк не понял, что именно «хорошо», но кивнул.

Старк снял перчатки. Руки у него были в шрамах, как у человека, который часто держит меч не ради красоты.

— Рассказывай.

Дунк рассказал. Не всё. Но всё, что мог удержать в голове: озеро, бой, лицо, которое нельзя было узнать, пустую нишу, Гарена, людей у башни, зелёный щит с молниями.

Старк не перебивал. Только иногда смотрел на Берену. Та молчала.

Когда Дунк закончил, Старк спросил:

— Ты сказал им, что лорд жив?

— Да.

— Почему?

Дунк пожал плечами.

— Потому что он сидит в замке.

— Этого мало.

— Хватило.

Старк чуть наклонил голову.

— Иногда хватает.

Он повернулся к людям во дворе.

— Позовите тех, кто платил налоги.

Привели Марту из Старого Двора, седого Росгара и ещё троих крестьян. Люди держались неловко, как всегда держатся перед лордом, которого не знаешь.

Старк слушал их так же, как Дунка. Не перебивал. Только раз спросил:

— Кому вы платили?

— Обоим, милорд.

— Почему?

— Потому что не знали, кому не платить.

Старк кивнул.

— Теперь узнаете.

Он повернулся к одному из своих людей.

— Позовите Дастина.

Тот ушёл без слова.

Во дворе стало тихо. Даже люди на стенах перестали двигаться.

Эгг стоял рядом с Дунком и почти не дышал.

— Он даже не кричит, — прошептал он. — А все уже слушают.

— Молчи, — сказал Дунк.

Старк прошёлся по двору. Остановился у следов крови, у разбитой лестницы, у ворот. Провёл пальцем по обгоревшему дереву.

Потом сказал, не оборачиваясь:

— Здесь уже была война.

— Да, милорд, — сказал Дунк.

— Плохо начали.

Он обернулся.

— Попробуем закончить лучше.

Берена стояла чуть в стороне. Она не смотрела на Дунка.

Но Дунк видел, что она слушает каждое слово отца.

И впервые с их встречи у озера он подумал, что, может быть, кто-то здесь всё-таки знает, что делает.

* * *

Берон Старк не стал судить в зале.

— Под крышей люди врут теплее, — сказал он.

Он велел вывести всех во двор, к старой ели у колодца. Нижние ветви почти касались стены. Ствол был шире трёх мужчин. Снег лежал на лапах тяжёлыми белыми шкурами. Хорошее дерево для суда, подумал Дунк. Старое. Молчаливое. И достаточно крепкое, чтобы держать то, что на него повесят.

Люди Серого Двора встали справа. Люди Старого Двора — слева. Между ними оставили место, вытоптанное до чёрной земли. Там стоял Старк.

Без шапки. Без трона. Снег ложился на волосы, уже тронутые сединой, и таял.

Первым вывели лорда Дастина.

Он был худой, гладко выбритый, с глазами болотной птицы. Плащ на нём был слишком хороший для такого двора, а сапоги почти не знали грязи. Двое людей Старка стояли у него за спиной, но рук ему не связали.

— Лорд Дастин, — сказал Старк.

— Милорд Старк.

— Ты пришёл к Серому Двору с копьями.

— Я пришёл удержать порядок.

— Порядок не ставит лестницы к чужим стенам.

— Когда стены держат мятежники, лестницы становятся законом.

— Закон привозят с печатью. Не с мокрым сеном и смолой.

Дастин чуть поклонился. Ровно настолько, чтобы поклон можно было принять за насмешку.

— Дом Стаутов раскололся. Один брат мёртв, второй не может назвать себя. Люди дерутся за хлеб. Я действовал, пока Винтерфелл был далеко.

— Винтерфелл редко бывает так далеко, как хотелось бы Барроутону.

Во дворе кто-то хмыкнул и тут же умолк.

Старк повернул голову.

— У старой башни Ночного дозора нашли людей с твоими монетами.

— Монеты ходят дальше людей.

— И щиты с твоими топорами.

— Мелкие дома часто ищут сильную тень.

— А Корвин?

Дастин не посмотрел на клетку, где держали сира Корвина.

— Не мой человек.

Тогда Корвин засмеялся.

Смех вышел сухой, как кость в печи.

— Слышите? Пока полезен — пьёшь его пиво. Как только в клетке — он тебя впервые видит.

Дастин побледнел, но голос удержал.

— Предатель спасает шею.

— Нет, — сказал Корвин. — Шею я уже проиграл. Это делает язык свободнее.

Старк посмотрел на него.

— Говори мало. Но правдой.

Корвин облизнул разбитую губу.

— Дастин хотел Серый Двор под рукой. Не сегодня, так к весне. Ронли держался за Дастинов, Уинфор их ненавидел. Хорошая трещина. Надо было только сунуть нож.

— Чей нож? — спросил Старк.

Корвин улыбнулся.

— Мой, когда платили. Его, когда спрашивали.

Дастин шагнул вперёд.

— Ложь. Пёс кусает руку, которая его кормила.

— Ты сам сказал, что я не твой человек, — сказал Корвин.

Старк поднял руку. Они оба замолчали.

— Ты хотел не порядка, — сказал Старк Дастину. — Ты хотел соседа, который слишком слаб, чтобы сказать нет.

— Я хотел удержать край от развала.

— С помощью голода? Это тебе не верёвка.

Дастин сжал рот.

— У тебя нет доказательства, кто здесь законный лорд.

Старк посмотрел на человека в кресле у стены. Того вынесли во двор в мехах, с распухшим лицом и руками, укрытыми одеялом. Он молчал.

— Есть тот, кто держит замок, людей и зиму, — сказал Старк. — До весны довольно. Весной я спрошу у стариков, кладовых и могил. Они болтают меньше живых.

Дастин поклонился снова. На этот раз ниже.

— Винтерфелл суров.

— Зимой иначе нельзя. — Лорд Дастин, ты вернёшься к своим болотам без копий у стен Серого Двора. Твои книги поедут в Винтерфелл. Твой старший сын тоже. До весны он будет моим гостем.

Дастин медленно поднял голову.

— Заложником?

— Гостем, — сказал Старк. — Пока твои счёты не научатся говорить правду.

Дастин кивнул. Его увели люди Старка.

Потом привели Корвина.

Он стоял связанный, но прямо. Дунк вспомнил псарню, дым и его улыбку за прутьями.

Старк не стал говорить за Стаутов.

— Суд за тобой, — сказал он человеку в кресле. — Он резал твоих людей под твоей крышей.

Лорд Стаут поднял голову. Кто бы он ни был, голос у него всё ещё был хриплым, но двор услышал.

— Шпоры снять. Имя рыцаря снять. На рассвете — петля.

Корвин не просил пощады.

— Чужая тень тебе идёт, милорд.

Во дворе стало тихо.

Лорд Стаут долго смотрел на него разбитым лицом.

— А ты и под своим именем врал. Уведите.

Корвин усмехнулся, но когда двое стражников потащили его прочь, усмешка сошла.

Дальше было время решать вопрос Стаутов. Двор затих совсем.

Старк встал под елью. Ветви над ним поскрипывали от снега.

— Свидетели помнят разное, — сказал он. — Старики путают день с ночью, слуги — страх с верностью, а голодные люди помнят хлеб лучше имён. Один брат мёртв. Другой жив. Какой из них какой — старые боги знают. Я новых языков мёртвым давать не стану.

Рядом с Дунком Эгг едва слышно выдохнул.

— Серый Двор остаётся за тем, кто удержал его этой зимой. Старый Двор будет поднят снова, если переживёт весну. Весенние поборы уменьшить наполовину. Старые долги пересчитать перед Винтерфеллом. Кто жёг — ответит. Кто голодал — получит зерно до посева, если в житницах найдётся зерно.

Люди зашумели. Не радостно. Люди, которым обещают хлеб, сперва смотрят, кто будет держать ключи от житницы.

— Дастиновы счёты тоже привезти, — сказал Старк.

У старшего Дастина лицо не изменилось. Это тоже был ответ.

— Милорд, наши книги касаются наших земель.

— Всё, что забрано с моих земель, касается меня.

— Мы брали положенное.

— Тогда вам будет легко это доказать.

Под елью стало тихо. Люди не понимали всех слов, зато слово “доказать” поняли многие. Дунк тоже. Доказывать труднее, чем брать.

— А имя? — крикнули сзади. — Кто наш лорд?

Старк посмотрел на человека в кресле.

Потом на Серый Двор. На Старый Двор. На людей с красными руками, на женщин у колодца, на копейщиков, которые вчера целились друг в друга, а сегодня стояли под одной елью.

— Ваш лорд — Стаут, — сказал он. — Довольно.

Дунк не знал, понял ли он.

Старк не назвал имени. Может, потому что не знал. Может, потому что знал слишком хорошо.

Берена стояла рядом с отцом. Лицо у неё было спокойное, но Дунк заметил, как пальцы сжались на краю плаща. Только раз её взгляд скользнул к нему.

Позже, когда людей уже начали разводить по двору, Эгг подошёл ближе.

— Значит, имя не главное? — спросил он тихо.

— Иногда нет.

— А что главное?

Дунк посмотрел на человека в кресле, потом на Старка, на ель и на следы крови под снегом.

— Чтобы сегодня никто больше не полез за ножом.

Эгг помолчал.

— А завтра?

— Завтра посмотрим.

— Это не очень похоже на победу, сир.

— Нет.

— Тогда на что?

Дунк пожал плечами.

— На зиму.

* * *

Мёртвого Стаута похоронили на третий день.

Лёд и вода сделали с лицом своё, поэтому покров не снимали. Серый, грубый, без герба. Рядом несли старый дедов щит, потемневший от дыма и лет, и новый щит дома, ещё пахнущий краской. Один для того, кем он был. Другой — для того, кем мог бы стать.

Курган стоял за стенами, на низком холме, где ветер не знал жалости. Земля была твёрдая, и люди рубили её кирками с утра. Септона не звали. Здесь были старые боги, снег и молчаливые люди.

Дунк, Элвин, Бром и ещё шестеро понесли носилки. Лорд Стаут шёл впереди без плаща. Мороз кусал его сквозь шерсть, но он не дрогнул.

У самого кургана он остановился.

— Он держал меня подо льдом, — сказал он. Голос всё ещё скрёб горло. — Или спасал. Не знаю.

Никто не ответил.

Ветер шевельнул покров. На миг Дунку показалось, что мёртвый хочет сказать своё имя.

— Хуже всего, — сказал лорд Стаут, — что не узнаю.

Элвин сплюнул в снег.

— Мёртвые редко любят объясняться, милорд.

Лорд опустил голову.

В яму положили щит Стаутов, старый меч и плащ, в котором его нашли. Потом пошла земля: мерзлая, комьями, тяжёлая. Она глухо стучала по дереву.

Эгг молчал всю дорогу назад. Уже у ворот он спросил:

— Сир, можно жалеть человека и радоваться, что он больше ничего не сделает?

— Можно.

— Мир от этого лучше не становится.

— Нет.

Вечером Берон Старк позвал Дунка, Берену и лорда Стаута в малую горницу. Там были только огонь, горячее вино и усталые лица.

— Спрашивать я не стану, — сказал Старк. — Кто понял, тот понял. Кто нет — тому легче спать.

Он посмотрел на лорда Стаута.

— Ты будешь платить людям. Не словами. Хлебом. Правом. Крышами, которые не текут. Если Старый Двор снова станет норой для голодных, я узнаю.

— Узнаете, — сказал Стаут.

— Лучше бы мне не пришлось.

Потом Старк посмотрел на Дунка.

— А ты свободен от клятвы, если хочешь. Я бы уехал из дома, где имена меняются чаще погоды.

Дунк смотрел в огонь.

— Останусь до первой оттепели. Я так клялся.

Старк хмыкнул.

— Южный болван.

— Отец, — сказала Берена.

— Что? Верно же.

Позже, в конюшне, Эгг выслушал Дунка и долго молчал.

— Значит, остаёмся.

— Да.

— Хорошо.

— Почему?

Эгг погладил Мейстера по шее. Мул жевал солому с видом лорда, получившего должное.

— Я ещё не понял, сир, когда ваша честь — дурь, а когда нет.

Дунк усмехнулся.

Он помолчал.

— А леди Берена уедет?

— Скорее всего.

— Жаль.

— Нравится?

— Она не визжит, когда видит кровь. И с копьём управляется лучше многих.

— Это тебе нравится?

— А вам нет, сир?

Дунк кашлянул и сделал вид, что поправляет подпругу у Грома. Подпруга и так была на месте.

— Я такого не говорил.

— Но подумали?

— Эгг.

— Да, сир. В ухо.

Мальчик погладил Мейстера по шее и перешел к Дождинке.

— Она хорошая леди. Страшная, но хорошая.

— На севере, видно, так и положено.

— Вы покраснели, сир.

— От холода.

— В конюшне тепло.

— Тогда от дыма.

— Дыма нет.

Дунк повернулся к нему.

— Хочешь ехать пешком до первой оттепели?

— Нет, сир.

— Вот и славно.

* * *

Оттепель пришла не сразу.

Сперва воздух стал мягче. Потом снег у южной стены посерел. Потом с крыш закапало. Во дворе появились лужи, и в них дрожали башенные зубцы.

Люди говорили громче. Псы спали вытянувшись. Эгг однажды снял козью шапку, продержался полчаса и надел обратно с видом человека, побеждённого мудростью.

За эти недели лорд Стаут делал понемногу.

Открыл одну малую житницу. Послал в Старый Двор лес и троих плотников, хотя гвоздей всё равно не хватало. Простил тех из холмов, на ком не было крови, а таких оказалось меньше, чем хотелось. Вернул часть парней домой. Не половину. Часть. Элвина поставил чинить сторожевую дорогу. Бром поехал искать тех, кто ещё прятался между страхом и надеждой.

Эгг тоже менялся.

Говорил меньше. Слушал дольше. Меч держал чистым и не хвастался. Иногда Дунк находил его в замковой часовне. Мальчик сидел один и вертел деревянную собачку.

— Молишься?

— Нет, сир. Думаю.

— Опаснее.

— Знаю. Но я уже начал.

На третий день капели Берена собралась в Винтерфелл.

Она была без волчьей шапки. Волосы открыты. Рана ещё тянула ногу, но шагала она прямо.

Дунк проводил её к воротам. Эгг шёл рядом и делал вид, что проверяет подпруги.

— Значит, на юг вы не едете? — спросила Берена.

— Пока нет.

— Клятва?

— Привычка доводить дурное дело до конца.

— Отец назвал бы это полезным недостатком.

— Не говорите ему.

Эгг кашлянул.

— — Миледи, возвращайтесь летом. Не ради меня. Ради сира Дункана. Он без присмотра снова полезет туда, где тонет.

— Ты хорошо заботишься о своём рыцаре.

— Приходится. У него склонность к чести.

— Эгг, — сказал Дунк.

— Знаю, сир.

Берена улыбнулась.

— Прощай, Эгг.

— До свидания, миледи.

Когда мальчик отошёл к лошадям, Берена сказала тише:

— Имя все равно всплывёт.

— Знаю.

— И тогда?

Дунк посмотрел на мокрый снег у ворот.

— Тогда снова надо будет выбирать.

— Вы учитесь.

— Медленно.

— Зато упрямо.

Он не улыбнулся.

— Берегите себя, Берена Старк.

— И вы, сир Дункан. Север вас помнит.

Она уже взялась за поводья, потом вдруг повернулась обратно.

Дунк решил, что она хочет сказать что-то ещё, и нагнулся. Зря. Берена шагнула ближе, обняла его одной рукой — крепко, по-северному, будто хватала за шиворот, а не прощалась. Лбом она стукнулась ему в грудь, щекой — в холодные кольца кольчуги.

Это длилось меньше вдоха.

Дунк стоял как пень.

— Миледи…

— Молчите, сир Дункан.

— Да, миледи.

Она отступила. Лицо у неё было красное, но от ветра или от другого — Дунк не понял. Ему и своё лицо казалось слишком горячим.

— Если скажете Эггу, я всё стану отрицать.

— Я ничего не видел.

— Вот и хорошо.

Она вскочила в седло и уехала, не оглядываясь. Только у поворота подняла руку.

Дунк стоял, пока серый плащ не скрылся между елями.

Дунк-чурбан.

— У вас лицо, сир, будто вас ударили и похвалили одновременно.

— Замолчи.

— Да, сир.

Во дворе капало с крыш. Мейстер жевал овёс. Дождинка переступала в стойле. Гром делал вид, что спит. Над старой елью кружили две вороны.

— Куда мы поедем, когда придёт весна? — спросил Эгг.

Дунк долго смотрел на северную дорогу. Снег ещё лежал, но по краям уже темнела земля.

Серый Двор стал больше, чем чужой замок. Но не домом. Не для него.

— Туда, где снова понадобится меч, больше-то у меня ничего нет.

Эгг кивнул серьёзно.

— Значит, почти куда угодно.

— Почти.

Они вышли за ворота. Ветер всё ещё кусался, но уже не до кости.

Дунк положил руку на щит. Краска облупилась. Падающая звезда стала похожа на шрам.

Они стояли рядом, пока с крыш капала вода.

Потом Дунк пошёл к конюшне. Весна не ждала, а дороги сами себя не проходили.

* * *

Через неделю Дунк снова поехал в Старый Двор — с Элвином и Эггом. Лорд Стаут отправил туда лес, гвозди и людей с топорами.

Старый Двор не давал ему покоя.

Снег осел и почернел по краям. В низинах стояла вода. Из мёртвой земли лезла прошлогодняя трава.

Эгг ехал рядом и подбрасывал деревянную собачку.

— Север весной похож на двор после пьяной свадьбы, сир.

— Красиво сказал.

— Сыро, грязно, все ругаются, а потом делают вид, что так и надо.

— Весна часто такая.

В Старом Дворе пахло стружкой, мокрым камнем и старым дымом. У рухнувшей башни ставили леса, но одна стойка уже пошла криво. Женщины вытряхивали солому. Парни таскали балки и ругались, потому что балок было мало. Старики спорили у колодца. Дети бегали там, где взрослые пытались работать, и постоянно шумели как стрижи перед дождем. Одна женщина схватила своего пацана за ухо и усадила чистить репу.

Элвин долго смотрел на старый щит над залом.

— Странно. Хотел увидеть это место живым. А теперь не знаю, куда руки деть.

— Дайте им топор, — сказал Эгг.

— Лысый, иногда мне хочется тебя придушить.

— После ужина, надеюсь.

К ним подошла сухая женщина. Та самая, что просила не жечь замок.

— Сир Дункан. Значит, не соврали. Стоит.

— Пока стоит.

— За младшего моего спасибо. Спит под крышей. За это вам кружка эля.

— Мне?

— Вам. Лорду. И тому бледному северному богу, который наконец проснулся.

Эгг шепнул:

— Это кто?

— Не знаю.

В зале устроили склад и кухню. Верёвки, соль, мешки с ячменём. Новый староста, кривоногий Дейн с болотной границы, ругался на людей так, будто всю жизнь ждал этой должности.

Сам лорд не приехал.

— Не время ему, — сказала Марта. — Но масла прислал. Два светильника велел зажечь. За мёртвого брата и за всех, кто умер из-за их грызни.

Дунк пошёл в маленькую часовню, пристроенную к стене, как сказала Марта, ещё при деде нынешнего лорда. Её редко открывали. Камень был сырой, пахло плесенью и старым дымом.

На алтаре горели два огня. Один ровно. Другой дрожал на сквозняке.

Эгг всё же появился у двери.

— Сир?

— Что?

— Вы когда-нибудь расскажете всем?

Дунк смотрел на огни.

— Не знаю.

— А если спросят прямо?

— Отвечу так, чтобы потом не удавиться своим ответом.

Эгг нахмурился.

— Неудобно.

— Да.

— Зато похоже на вас.

Во дворе двое мужчин уже тянулись к топорам. Один из людей Старого Двора, другой — крестьянин из Серого Двора.

Дунк шагнул к ним, но Эгг оказался быстрее.

— Эй!

Оба обернулись.

— Хотите начать сначала — найдите озеро. Там удобнее топиться.

Мужчины уставились на него.

— Ты кто такой?

— Оруженосец сира Дункана Высокого. И я уже видел, чем кончается, когда взрослые ведут себя как дети.

Молчание тянулось долго. Потом один хмыкнул. Второй отвернулся. Топоры остались висеть.

Позже Дунк сказал:

— Смело.

— Страшно было.

— Так обычно и бывает.

— Я просто подумал: если они начнут, вам опять придётся всё решать. А у вас лицо, будто сон должен вам денег.

Дунк не нашёл ответа.

Перед отъездом Марта вынесла эль. Пили по кругу из одной кружки.

Элвин молчал, потом сказал:

— Может, дому Стаутов и правда нужен был чужак. Чтобы ткнул нас носом в нашу дурь.

— Не самая славная рыцарская служба.

— Зато полезная.

Эгг кивнул.

— Сир, это почти похвала. Запомните день.

* * *

Через три дня пришло письмо из Винтерфелла.

Печать была серая. Без красоты. Посыльный отдал свиток Дунку, хотя тот дважды сказал, что он не лорд и не мейстер.

— Эгг, — сказал Дунк. — Читай.

— От миледи? — мальчик сразу оживился. — Меня ругают?

— Читай.

Эгг сломал печать и пробежал глазами строки. Потом ухмыльнулся.

— Вас зовут в Винтерфелл, если доживёте до лета. Миледи пишет, что её отец считает вас полезным упрямцем.

— Так и написано?

— Почти.

— Читай как написано.

Эгг вздохнул.

— “Сиру Дункану Высокому. Отец говорит, вы полезны там, где упрямство мешает войне. Если доживёте до лета, приезжайте в Винтерфелл. Здесь хватает людей, которым нужен честный чужак. Берена.”

Он помолчал.

— Есть ещё про меня.

— Читай.

— “Эггу передайте: за вопрос о женихе я ещё не расплатилась. Пусть опасается.”

Дунк свернул письмо, хотя читать его всё равно не мог.

— Опасайся.

Эгг задумался.

— Почти нежность.

— Северная.

В тот же день лорд Стаут позвал Дунка в зал совета. Эгга тоже.

Мальчик вошёл настороженно.

— Эгг, — сказал лорд. — Слышал, ты остановил драку в Старом Дворе.

— Милорд, я бы сказал — испугал обе стороны одинаково.

— Тоже служба. Останься. Пажом у меня. Или при Старках, если так решат. Север быстро учит.

Эгг побледнел. Потом посмотрел на Дунка.

— Это честь, милорд. Но я уже служу.

— Служат по-разному.

— Да. Но я дал слово сиру Дункану. И ещё... если останусь, стану человеком одного двора. А с ним я пока человек дороги.

Лорд Стаут долго смотрел на него.

— Молодо сказано.

— Глупо, милорд?

— Иногда это одно и то же. Не всегда плохо.

Он посмотрел на Дунка.

— Береги его.

— Стараюсь, милорд.

— Судя по крови и шишкам, плохо.

— Как умею.

— Ответ взрослого человека.

Вечером Дунк достал меч для урока.

Во дворе снег сошёл до грязи. Он показал Эггу, как ставить ноги, как держать плечо, как рубить всем телом.

— Не делай красиво. Делай живо.

— Очень северное правило.

— Хорошее правило.

— На юге иначе?

Дунк вспомнил турнирный луг, цветные ленты, блестящие шлемы.

— На юге любят, чтобы смотрели. Смерть смотрит плохо.

— Тогда буду учиться скучно.

— Вот это умно.

Эгг поднял меч снова.

* * *

В последний день перед оттепелью к воротам пришёл староста из Осиновой балки. Не тот, что повесился. Новый. У нового не хватало двух пальцев на левой руке, зато хватало голоса.

— Нам обещали зерно, — сказал он.

Писарь принёс дощечку.

— Осиновая балка должна дому Стаутов три меры овса, козу и день работы с каждого двора.

— Осиновая балка сгорела, — сказал Дунк.

— Долги горят хуже крыш, — ответил писарь.

Лорд Стаут долго смотрел на дощечку. Потом взял стилус и перечеркнул две строки. Третью оставил.

— День работы останется, — сказал он. — Дорогу всё равно чинить.

Староста хотел поклониться, но передумал.

— Это милость?

Лорд Стаут потер горло, где голос ещё скрёб после ледяной воды.

— Нет. Счёт.

Дунку это понравилось больше, чем милость. Но не намного.

* * *

Настоящая оттепель пришла ночью.

С крыши зала сорвался последний пласт льда и рухнул во двор так, будто треснула башня. Утром за воротами текли ручьи. Зима ещё держалась за Север зубами, но клятвы, данные до первой оттепели, больше не прятались за снегом.

Дунк собрался быстро.

Щит висел за седлом. Мейстеру подтянули ремни. Гром, вычищенный до блеска, фыркал у ворот. Эгг суетился возле Дождинки и делал вид, что это порядок.

Лорд Стаут ждал у ели. Без плаща. На руке — простое железное кольцо.

— Уезжаешь.

— Да.

— Думал, останешься.

— Если останусь, мне дадут угол, службу и чужие ссоры. Я уже знаю, чем это пахнет.

Лорд Стаут кивнул.

— Я должен тебе больше, чем плату.

— Плати им хлебом. И крышами, которые не текут.

— Утешение у тебя с зубами.

— Другого нет.

Ель капала на камни.

— Когда-нибудь, — сказал он, — мне придётся назвать своё имя.

— Назовёшь.

— А если всё рухнет?

— Значит, было плохо сложено.

Лорд Стаут хмыкнул.

Он снял с пояса короткий нож.

— Возьми. Нож моего брата. Не тот, что был на льду. Дорожный.

— Мне не нужен мертвец на поясе.

— Тогда возьми как память: даже дурной брат может в последний миг тянуть вверх.

Дунк взял нож.

— Ладно.

Они пожали руки.

Эгг подошёл с важным видом.

— Милорд, благодарю за кров, пищу и за то, что не сделали меня пажом.

— О свободе ещё пожалеешь.

— Уже начал. Видимо, это часть ремесла.

— Когда станешь рыцарем, не возвращайся слишком красивым. Север этого не любит.

— Боги уже сэкономили на моих волосах, милорд.

Лорд рассмеялся.

Через час они выехали. Плату Дунк получил не всю серебром. Два оленя легли в кошель, остальное выдали овсом, солониной, мешком ячменной муки и парой рукавиц для Эгга. Кузнец подбил Грому копыто и взял за это из лордской кладовой две меры угля. Серебро звенело лучше. Зато овёс можно было съесть. Не Дунку, правда, но всё же.

За Серым Двором дорога прошла мимо поля, где ещё чернели следы костров Дастина, потом ушла в ельник. Снег лежал клочьями. Пахло мокрой корой и хвоей.

Весна входила в Север не цветами, а капелью.

Дунк ехал впереди. Эгг молчал дольше обычного. Когда замок скрылся за деревьями, он спросил:

— Сир?

— Что?

— Если через год всё снова пойдёт дурно, мы вернёмся?

— Если будем нужны.

— Звучит честно.

— Не обнадёживает?

— Нет, сир.

Дунк коснулся ножа у пояса. Потом щита. Рыжего локона на шапке больше не было. Только нитка. Это болело меньше, чем он думал.

Ветер дул в лицо. Уже не зимний. Ещё не тёплый.

— Ну что, сир, — сказал Эгг, поправляя шапку, — едем туда, где нас опять никто не ждёт?

Дунк посмотрел на дорогу.

— Едем.

И они поехали.

Позади остались лёд, спорное имя и замок, который дожил до первой оттепели. До весны было ещё далеко. Впереди была дорога.

* * *

В первый вечер они стали в еловой роще, на старом охотничьем привале.

У большого камня ещё торчали колья для привязи. Под мокрым снегом нашёлся чёрный круг кострища.

Эгг собирал валежник с таким видом, будто доказывал лесу свою пользу.

— Сир, вы заметили, что в дороге я лучше?

— Нет.

— А я заметил. В замках всё время надо знать, когда молчать, кому кланяться и какой ложкой есть то, чего есть не хочется. В лесу проще.

— Чем?

— Если не умер, значит, день прошёл недурно.

— Для тебя и это искусство.

— Редкая похвала, сир. Я почти согрелся.

Они развели костёр. Над елями проступили звёзды. Снег был рыхлый, зернистый. Где-то в темноте текла вода.

Гром фыркал у огня. Мейстер нашёл сухое место и встал там с видом лорда.

Эгг достал сыр, лук и хлеб.

— Пир, сир.

— Смирение.

— Когда его можно жевать, оно терпимо.

Ели молча. Тяжести в молчании уже не было.

Потом Эгг спросил:

— На юге правда теплее? Или память врёт?

— Теплее.

— И лучше?

Дунк поворошил угли.

— Иначе.

Эгг достал деревянную собачку и поставил у миски.

— Я её оставлю.

— Как герб?

— Нет. — Эгг провёл большим пальцем по кривой морде собачки. — Чтобы помнить, что её кто-то вырезал.

Дунк посмотрел на него.

Эгг всё ещё был Эггом: лысым, острым на язык, слишком любопытным. Только теперь он иногда молчал там, где прежде полез бы с вопросом.

— Что? — спросил мальчик.

— Хорошо прошёл зиму.

Эгг замер.

— Это похвала?

— Да.

— Настоящая?

— Настоящая.

Мальчик отвернулся к огню.

— Постараюсь не испортить.

— Не обещай лишнего.

Ночь стала гуще. Ели стояли чёрными копьями. Серый Двор остался позади.

Дунк подбросил полено.

— Спи, Эгг. Завтра длинный день.

— А вы?

— Посижу.

— Тогда и я. Вдруг вам опять вздумается что-нибудь говорить.

Дунк хмыкнул и протянул руки к огню.

Они сидели у костра, пока вода тихо шла под снегом. Где-то впереди её снова могло схватить льдом.