A Line Away from the Truth (гет)

Фрэнсис Энн не спалось. Часы показывали не позднее и не раннее время: ночь была глубока настолько, что постепенно проникала тёмными корнями в утро. До рассвета оставалось немного — лишь высветление иссиня-чёрной линии горизонта на пару тонов, — и поддаться объятиям сна казалось неразумным.

«Однако отдых, полученный за пару-тройку часов, лучше, чем его полное отсутствие», — рассудила Фрэнсис Энн, перевернувшись на бок.

Подушка приятно холодила щёку, и девушка в очередной раз прикрыла глаза, стараясь задремать. Но сон не шёл, будто упрямый ослик, которого никак не удавалось загнать в стойло после выпаса на лугу. В попытках очистить голову Фрэнсис Энн всё больше погружалась в новые размышления. Картинки вспыхивали яркими мазками, а идеи семенили друг за другом, как стайка домашних гусей.

В такие моменты мисс Фортескью проклинала талант к неудержимой фантазии, что был взращён в ней с самого детства. Отец любил повторять, что размышления должны течь свободно, как горный ручей, питающий реку: если вдруг на их пути возникнет преграда, то из-за отсутствия воды скоро всё иссохнет от жажды. Так и многие лица, чинящие собственноручно плотины в своём сознании, чахли и загибались, живя телом, но умирая умом.

И Фрэнсис Энн никогда не желала себе столь бесславной кончины. Она, будучи ещё девочкой, решила, что ни за что на свете — даже за миндальный бисквит! — не откажется от рассуждений, и предавалась полёту мысли ежедневно.

«А теперь я не в силах заснуть, — несмотря на недостаток отдыха, голос в её голове звучал на редкость язвительно бодро. — Ах, что за злосчастье! Не зря говорят, что все беды, возникающие в людских жизнях, — следствие чрезмерно живого ума!»

Ей необходимо было отвлечься, но разве можно в одночасье остановить поток, долгие годы не знавший ни промедления, ни покоя? И Фрэнсис Энн приходилось уповать на удачу — как много раз прежде.

Она не верила, что родилась под счастливой звездой, однако судьба была на редкость милостива к ней. Вкусив страшное горе, Фрэнсис Энн осталась на плаву, как фрегат, чудом переживший свирепый шторм, а мисс Фортескью знала как никто другой, насколько беспощадна непогода на море.

И она плыла, плыла, плыла — упорно двигалась к заветной цели, доставшейся в наследство от родителя.

«Но загадок предостаточно. А я сделала только один шаг!» — посетовала Фрэнсис Энн на себя.

Перекатившись на спину, девушка сцепила руки на животе и уставилась на утопающий в тенях потолок. Вся её поза говорила о расслаблении, тогда как ум неумолимо кричал о рассуждениях.

«Забавно. Я выгляжу как покойница», — мисс Фортескью не удержалась от очевидной, но чрезвычайно мрачной мысли.

В голову настойчиво полезли фантазии о том, как в спальню — и не важно, что все в доме Брамли крепко спали — зашла бы Лавиния или Дженет. Знакомство с кузинами не было продолжительным, но и того короткого срока стало достаточным, чтобы в красках и мельчайших деталях представить реакцию леди на ужасную находку.

Обе девицы точно бы побледнели — а лицо Лавинии приобрело бы зеленоватый оттенок — и лишились дара речи на несколько мгновений. Первой признаки жизни показала бы мисс Брамли: испуганно прикрыв рот рукой, она бы отмерла и прислонила ладонь к груди в знак ошеломления. Лавиния сделала бы шаг — или два? — вперед, повинуясь некому внутреннему порыву, но дальше её путь был бы прекращён Дженет, которая лишилась бы чувств.

Картинка представлялась настолько яркой и живой, что Фрэнсис Энн почудилось, будто услышала глухой звук упавшего на пол тела. На губы просилась шкодливая, задорная улыбка, а через мгновение мисс Фортескью, не сдержавшись, захихикала.

Смеяться громко было нельзя: хозяева дома легко бы услышали несвоевременное веселье своей родственницы. Поэтому Фрэнсис Энн зажала рот рукой, как можно тише содрагаясь от хохота.

«И какую пищу для обсуждений подала бы моя кончина, — она продолжила размышлять, забавляясь. — Весь Лондон обсуждал бы странную смерть юной компаньонки двух мисс Брамли. Готова поспорить, что кто-то бы поверил: гибель была предначертана.»

Теперь, как бы ни старалась мисс Фортескью, сон бы к ней не пришёл, даже если бы на неё наложила чары злая волшебница — совсем как в старой детской сказке. Возбуждённая мечтаниями и оживленная шутками, Фрэнсис Энн никак не сумела вернуть прежнее спокойствие.

Из-за отсутствия возможности заснуть требовалось отвлечь себя чем-то другим, но, увы, в столь ранний час список дел был до обидного короток. Предаваться чтению не виделось разумным, как и посвятить себя прочим занятиям, которые были присущи благородным леди.

И финальное решение было простым, очевидным и закономерным: Фрэнсис Энн намеревалась отдать время тому, в чём видела смысл, с чем связывала своё настоящее и будущее, к чему стремилась годами.

Откинув одеяло, она села и поёжилась. Босые ноги коснулись холодного дерева пола, и Фрэнсис Энн, поспешно надев мягкие домашние туфли, потянулась за накидкой. Как только тонкая ткань невесомо легла на плечи, девушка поднялась с постели и переместилась за стол. Крошечный огонёк света вспыхнул мгновенно и неожиданно, как комета, что рассекла ночное небо. По мягкой обложке тетради пробежали пальцы — Фрэнсис Энн открыла чистую страницу и принялась писать.

Она изливала мысли и переживания на бумагу — это была привычка, которая спасала её в самые тёмные времена и, наоборот, приносила радость в моменты, полные наивысшего счастья. Буквы складывались в слова, слова постепенно формировали предложения, которые уже стекались ручейками в одно русло сюжета.

Шаг за шагом, взмах за взмахом пера — так и возникала история. Фрэнсис Энн выливала на бумагу всё, что с ней происходило в Лондоне, не утаивая совершенно ничего.

Когда собственную версию событий получил недавний эпизод в библиотеке, мисс Фортескью остановилась.

«Почему я так взволнована, думая о нём? Нет, наверняка это усталость. Следовало заснуть», — хмуро заключила она.

Фрэнсис Энн упрямо писала дальше, но чем больше она углублялась в текст, тем беспорядочнее он выходил, словно корова, что забежала в бальный зал, расталкивая всех присутствующих на столь изысканном приёме.

И она совершила главную ошибку любого писателя: начала перечитывать только что изложенное на бумаге. В последней сцене романа героиня столкнулась с мужчиной, который не ведал, что обладал в равной степени и её наследством, и её сердцем.

Щёки мгновенно тронул румянец, как только к Фрэнсис Энн пришло осознание истинной сути последних строк.

«Нет, исключено, — она заупрямилась, стараясь избавиться от назойливой мысли. — Моё сердце — моё: оно принадлежит только мне, но никак не ему…»

Хмурясь от собственной глупости, — но глупости ли? — Фрэнсис Энн погрузила кончик пера в чернильницу, упрямо сжигая строки взглядом. Иногда ей хотелось иметь дар предавать забвению неудачно написанное: достаточно только пожелать — и всё исчезло бы с листа в один миг! Однако подобное волшебство мисс Фортескью не было доступно, и оставалось зачёркивать неудавшиеся куски текста.

И перо замерло над роковыми строками.

«…и сердце её трепетало в груди от одного взора спокойных серых глаз, в глубине которых крылась застарелая тоска, пытавшаяся спрятать возникшую надежду. Он надеялся, но на что? Она не знала. Или знала, но не была в силах признать, ведь принятие превратило это в правду, которая её страшила…»

На металлическом острие набухла чернильная жемчужина, готовая сорваться вниз и отпечататься неровным вечным следом на шершавой бумаге. До небольшой катастрофы отделяло несколько мгновений, и Фрэнсис Энн, спохватившись, отвела руку от раскрытой тетради.

Клякса образовалась на деревянной поверхности стола, не задев записей. С губ мисс Фортескью слетел тихий, отмеченный лёгким негодованием вздох. Выудив из ящика старый платок, Фрэнсис Энн поспешила оттереть пятно, пока чернила не впитались в столешницу.

Когда от случившейся маленькой неприятности не осталось ни следа, перо не вернулось в руку писательницы. Слова умирали, не успевая родиться. Мысль из полной вод реки, мерно текущий сквозь равнину, превратилась в пересохший ручей. История, в которую Фрэнсис Энн вкладывала себя, из спасения обернулась неожиданной погибелью.

«Не могу я любить, не могу!» — отчаяние захватило мисс Фортескью, повергая разум в панику.

А с листа насмешливо взирали на неё написанные строки. Вдруг стало тошно: воздуха в комнате перестало хватать, а живот стянуло спазмом, вызывая дурноту. Не в силах более смотреть на собственное творение, Фрэнсис Энн с неприсущей ей яростью захлопнула тетрадь и убрала её прочь, словно отсутствие знакомой кожаной обложки в поле зрения обладало целительным эффектом.

Но легче ей не сделалось. Те строки возникали в её голове, стуча с настойчивостью дятла, облюбовавшего массивное дерево в лесу. Если бы она, повинуясь особо нервному, пропитанному откровенной слабостью порыву предала бы бумагу огню, то написанное никуда бы не исчезло.

Кутаясь в накидку, Фрэнсис Энн поднялась и приблизилась к окну. Спальню давно покинуло тепло, но сейчас ей было так душно, что ночная прохлада не вызывала в её душе ни капли сомнения.

Петли глухо скрипнули, и через распахнутую створку полилась бодрящая свежесть улицы. На коже выступили мурашки, а тело непроизвольно вздрогнуло, как потревоженная, оттянутая струна. Ледяным языком воздух лизнул лицо — и только сейчас Фрэнсис Энн осознала, что её щёки горели, как раскалённые на солнце металлические пластинки.

Прислонив ладони к лицу, она сделала несколько неспешных вдохов и выдохов, чтобы успокоить тело и разум, но буйное чувство не унималось. Оно клокотало в груди, щекотало рёбра и верх живота, скребясь будто кошка в закрытую дверь.

«Что со мной? Почему мне тревожно? — в поисках опоры Фрэнсис Энн прислонилась плечом к стене. — Чего я боюсь?»

К храбрецам мисс Фортескью никогда себя не относила, но и законченной трусихой она не была. Смелость не позволяла избавиться от страха, говорила ей мать, а помогала идти вперед, когда ноги не слушались.

И сколько раз Фрэнсис Энн двигалась дальше, пока нутро сжималось капканом паники и сердце сбивалось с привычного бодрого ритма, срываясь в бег, как испуганный заяц. Опасения следовали за ней голодными волками, щёлкая клыками и намереваясь вцепиться в неё мёртвой хваткой. Их рычание оглушало и вынуждало думать об одном: надо было остановиться.

Однако Фрэнсис Энн упрямо прокладывала себе дорогу — она боялась, нервничала, путалась, но не останавливалась. И неминуемо возник закономерный вопрос:

«А хватило ли бы мне сил шагнуть в пучину, чьи воды зовут меня?»

Но манящие глубины были чужды ей. Всю жизнь, вплоть до вынужденного прибытия в Лондон, Фрэнсис Энн не сталкивалась с ними, беспечно плавая на мелководье. Сколько себя помнила, разум был движущим звеном в механизме её сути: ratio властвовал над emotio, хоть и не подавлял до конца. Чувствовать она могла, но не всегда хотела — Фрэнсис Энн считала, что способна в полной мере управлять собой.

Что изменилось сейчас?

Любовь не была для неё незнакомкой. Она любила родителей, любила их дом в Индии, любила придумывать истории и миндальный бисквит. Любила, когда за долгий жаркий день солнце нагревало кожу, а вечером сладкая нега разливалась по всему телу, размаривая. Любила загадки отца, наставления матери, любила проводить как тихие вечера с ними, так и уютные, камерные приёмы, где чувствовался простор, освобожденный от запретов большого света.

Фрэнсис Энн знала: она любила. Но сомнения впивались глубже, и они, как трудолюбивые пауки, ткали ожидаемый вывод.

«Это чувство иного рода, — она коснулась ладонью груди, желая избавиться от возникшего внутри зуда. — Это не та любовь, что была со мной».

От холода немели пальцы и мёрз нос. Увлеченная размышлениями, мисс Фортескью не чувствовала, как её затрясло. Однако, когда порыв свежего ветра залетел в комнату и по-хозяйски пробрался под полы тонкой сорочки, Фрэнсис Энн поёжилась.

Простудиться на сквозняке было бы легко, но зато последствия оказались бы разрушительными. Ей требовалось оставаться здоровой, полной сил, ведь из постели не найти сокровища.

Фрэнсис Энн незамедлительно закрыла окно и обняла себя руками в тщетной попытке унять дрожь. Но её облачение едва ли способствовало тому, чтобы согреться, — необходимо было вернуться обратно в постель.

«Которая холодна, как замерзшая река», — проворчала Фрэнсис Энн.

Быстро убрав записи и потушив свечу, она приблизилась к кровати и юркнула под одеяло. От нагретого места, как и следовало ожидать, осталось горькое воспоминание: простыни успели остынуть. По коже побежали мурашки, и Фрэнсис Энн подтянула колени к груди и обвила их руками.

Недавняя идея глотнуть свежего воздуха выглядела теперь столь же гениальной, как морское путешествие на бумажной лодке. О чём она только думала? Нет, Фрэнсис Энн прекрасно помнила о наполнении своих мыслей, из-за которых ей и понадобилась живительная прохлада ночи. Но замёрзшая, трясущаяся от холода, мисс Фортескью таяла от огня, что разгорался в её сердце с каждым заходом солнца, и это её стыдило.

Человек обязан быть честен с собой — родители всегда говорили об этом. Фрэнсис Энн, прикрыв глаза, размеренно вдохнула. И какая правда её тяготила? Думать о ней было страшно, а признать — ещё страшнее.

И снова девичье сердце заболело от границ её одиночества. Если бы чета Фортескью была жива, Фрэнсис Энн, умирая от смущения, попросила бы родительский совет.

— Я не равнодушна к одному джентльмену, — начала бы она, говоря спокойным голосом, но щёки тронул бы нехарактерный для неё румянец. — Однако он старше меня, титулован, образован, нисколько не заинтересован в общении с леди, а создание семьи не входит в список его стремлений. И даже если бы этот джентльмен выразил благосклонность ко мне, между нами существует целая пропасть.

— И насколько велика эта пропасть? — легко и смешливо улыбнулся бы отец. — Неужели нет ни единого моста, способного вас объединить?

— А нельзя ли пропасть обойти? — ласково бы поинтересовалась мать. — Или вы живете в разных мирах, и нет чудесного способа встретиться вам?

От дразнящих, но тёплых вопросов родителей Фрэнсис Энн бы наверняка почувствовала себя легче и улыбнулась — прямо как сейчас, фантазируя о разговоре, который никогда не случился бы.

— Моста нет — не знаю, есть ли в мире мастер, способный построить его. Обойти пропасть не получится и за всю жизнь. Что же до миров… — она помедлила бы, подбирая нужные слова. — Живём в одном мире, но кажется, что будто в разных. Однако чего мне объяснять: вы сами знаете, кто я.

— Кто же ты? — беззлобно бы усмехнулся отец. — Неужели ты позабыла? Ты — Фрэнсис Энн Фортескью, наша дочь — или, может, ты самозванка, что притворяется ею?

— Наша дочь не испугалась бы и не думала о людских пересудах. Она бы смело шагала, сражаясь с бессердечным страхом, который сумел бы остановить целую армию, — улыбалась бы мама. — Вот это наша дочь. Так кто ты?

Вопрос — не произнесенный в действительности, но между тем реальный — повис над Фрэнсис Энн мечом, готовым в зависимости от её ответа либо защитить, либо отрубить голову.

— Я ваша дочь… — тихо шепнула она в тишину спальни. — Но сложности возводят между нами преграды.

Но жизнь сложна — не бывает лёгких путей, в голове пульсировало давнее напутствие матери. Если дорога слишком проста, значит она неверна.

Постепенно Фрэнсис Энн согревалась. Дрожь отступала, и тело, ранее напряженное, начало расслабляться. Вытянув ноги и перевернувшись на спину, мисс Фортескью подняла одеяло почти под самый нос, её задумчивый взгляд упёрся в потолок.

«Не будь трусихой. Скажи всё как есть, — мысль назойливо пульсировала в голове. — Будет проще. Станет легче — ты ведь знаешь, Фанни».

И Фрэнсис Энн закрыла глаза, собравшись с силами, и принялась исповедоваться самой себе:

— Мне не безразличен лорд Честертон. Будь моя воля, я бы хотела проводить с ним больше времени и, желательно, вне приёмов и шумной лондонской публики. И если бы наше общение показало, что его чувства взаимны, то быть может…

Мысль до конца не сформировалась, обрываясь перед страхом надежды. Это слово — то самое возможное — до оторопи пугало Фрэнсис Энн.

«Как и самого лорда Честертона», — она всё-таки удержалась от мысленной шпильки в его сторону, невзирая на внутреннюю борьбу.

Джеральд бегал от женитьбы, как она — от замужества. Удивительно, насколько они были похожи в своём стремлении не быть принужденными к узам брака! Но почему-то ей не была чужда идея обручения именно с виконтом. Возможно, причина скрывалась в чувствах, которые мисс Фортескью испытывала к этому замкнутому джентльмену и которые давно миновали границу обычной дружественной симпатии.

«Ах, я влюблена, влюблена…» — наконец смирилась Фрэнсис Энн с неизбежным, и от принятия ей стало только горче.

И каким образом такой мужчина, как лорд Честертон, сумел найти проход в её живое, пылкое сердце?

Многие девушки старались привлечь внимание виконта, зная о его состоянии и положении в обществе, но Фрэнсис Энн нисколько не прельщали материальные блага. Её интересовал сам Джеральд.

Чем больше она его узнавала, тем больше видела в нём себя — в маленьких, почти незаметных мелочах, в умении видеть саму суть вещей, в нежелании жить по закостенелым, зачастую абсурдным правилам лондонского общества, в тяге к свободе, любви к уединению и книгам.

И, наверное, страсть к литературе была ключевой, поворотной точкой в её отношении к нему.

«Он не был бы против моей любви к писательству. Если бы мы поженились, он не запретил бы мне заниматься им, — рассуждала сама про себя мисс Фортескью. — Он не вынудил бы отказаться от пера, как делают многие мужья, навешивая запреты на своих бедных супруг».

Пожалуй, действительно, литература их смогла связать. Его искренняя, неподдельная любовь к искусству покорила её, а не его отношение к ней.

«И точно не его руки», — решительно подумала Фрэнсис Энн, с отчаянием понимая, что это было напрочь лживо.

Она нередко вспоминала о его объятиях в библиотеке, когда ей пришлось разыграть перед ним небольшой спектакль для разгадки тайны отца. Стыд — в равной степени из-за обмана и из-за скандальности их положения — до сих пор тянулся шлейфом за ней. Но к удушающему чувству позора спустя время приплелось иное желание: томление, жажда ощутить мужское прикосновение вновь.

Будто заколдованная, Фрэнсис Энн тронула щёку. Её руки были нежными и мягкими в отличие от сухих пальцев лорда Честертона, однако ему удалось компенсировать несовершенства кожи другим. Он был так деликатен, столь аккуратен и тактичен, будто девушка была редчайшей драгоценностью, которая могла рассыпаться при неосторожном прикосновении.

Её рука двинулась ниже, прочерчивая линию челюсти и скользя к горлу. Жилка на шее запульсировала чаще, выдавая смущение, накатившее на неё подобно морской волне. Когда подрагивающие пальцы встретили выступающую ключицу, Фрэнсис Энн замерла.

«А как бы он коснулся меня здесь? — рискованная мысль, будто вспышка, пронеслась в её голове. — Бережно или настойчиво?»

По коже прошёл холодок, уже не вызванный свежестью ночи. Губы внезапно пересохли, и Фрэнсис Энн провела по ним языком, желая их смочить. Линия размышлений уходила между тем всё дальше, приближаясь к более опасным местам. Ещё немного — и рука достигла бы выреза ночного платья, а там, спустившись ниже, она сумела бы дотянуться…

«Нет, нет, нет! — Фрэнсис Энн подскочила в постели, усаживаясь. — Хватит!»

К лицу прилила кровь, и мисс Фортескью снова стало жарко, хоть её спальня до сих пор прозябала в прохладе. Ей требовалось успокоиться и отвлечься, и она перевела взгляд на окно — небо бледнело, избавляясь от ночного облачения.

Совсем скоро дом проснётся, начнётся утренняя суета: прислуга возмется готовить завтрак, мистер Брамли с причитаниями будет изучать свежую газету, Дженет — щебетать о предстоящей прогулке в Гайд-парке, а Лавиния — с тихой тоской смотреть в окно, пытаясь задушить остатки чувств к Бастеру.

Жизнь совершит очередной оборот и покатится дальше, даруя Фрэнсис Энн ощущение контроля. Но эта власть будет настолько призрачна, насколько было крепко чувство, что основательно поселилось в её сердце.

«Наступит день — и я стану прежней, — она твердолобо лгала себе. — Забуду о наваждении, что измучило меня минувшей ночью. Взойдет солнце — и свет прогонит тьму».

Но разве любовь могла быть мглой?

Опустив голову на подушку, Фрэнсис Энн закрыла глаза, и перед ней возник задумчивый образ лорда Честертона. Его высокая фигура проступала из темноты, как маяк, стоящий на скалистом берегу у бушующего моря, обещая долгожданную безопасность и защиту. Однако тихая гавань находилась смертельно далеко — и мисс Фортескью понимала, что скорее пойдет ко дну, чем успеет добраться до неё.

«И почему из всех мужчин моё сердце выбрало его?» — тоска нахлынула ядовитым приливом, и Фрэнсис Энн ощутила, как начала тонуть в толще сомнений.

Сон к ней пришёл внезапно — истинное спасение, когда разум принялся бесчинствовать, утягивая в грустные думы. И спустя несколько часов, ничуть не отдохнувшая, мисс Фортескью пыталась забыть о ночных метаниях, как и о том, что в мире грёз она сумела встретиться с Джеральдом свободно.

Позже, сидя за столом с родственниками, Фрэнсис Энн безмолвно пила чай, едва притронувшись к завтраку. Аппетита не было. Бурчание мистера Брамли и разговор кузин смешались в единую какофонию звуков, перебиваемую звоном фарфора и металлическим пением приборов.

Фрэнсис Энн перевела рассеянный взгляд на окно — там вовсю дышало утро, предсказывая погожий день на радость лондонцам. Но никто не мог и помыслить, что на душе девушки затянули долгие, беспрерывные дожди, грозящие похоронить её под водами несбывшихся надежд.

«И только в сновидениях мы можем быть вместе, — смиренно заметила она, поглаживая ручку чашки. — Ведь в реальности компаньонка никогда не станет ровней виконту».

На её лице не дрогнул ни один мускул, пока в груди словно зияла дыра. И Фрэнсис Энн не знала, что было способно исцелить эту рану и избавить её от губительного чувства, которое жгло изнутри.

Очередной глоток чая подарил облегчение на мгновение, заполняя разрастающуюся пустоту. А затем, как в злободневной пьесе, Дженет небрежно упомянула лорда Честертона, и сердце болезненно сжалось до того, как разум успел возвести щиты вокруг себя.

Трещина внутри мисс Фортескью разошлась шире.

Примечания:

мой канал, где творю всякое по визуальным новеллам и в частности по ОРП: https://t.me/fabulousgodofmischief (тгк: склеп коварной госпожи)