Молодежка Альтернативная версия. (гет)

Сегодня меня официально назначили спортивным психологом клуба, и это мой первый рабочий день. Казанцев, даже не дав мне толком осмотреться, сразу направил меня к главному тренеру «Медведей».Я уверенно толкаю дверь и захожу в тренерскую.Ты сидишь за столом, намертво обхватив голову руками. Атмосфера в кабинете такая душная и тяжелая, что её можно резать ножом. На столе перед тобой белеет какой-то скомканный клочок бумаги с размашистым почерком — судя по твоему убитому виду, это явно не план на сегодняшнюю тренировку, а что-то глубоко личное. Из коридора в этот момент доносится дикий, отборный ор — кто-то из твоих парней в раздевалке явно устроил кулачные разборки.Ты медленно поднимаешь уставшие глаза, переводишь взгляд на мой бейдж «Юлия Борисовна», и у тебя буквально каменеет лицо. Немая сцена.

* * *

В голове набатом стучал ор из раздевалки, а перед глазами плыли строчки из записки жены. Я был готов ко всему — к скандалу, к увольнению, к драке. Но когда дверь открылась, и я прочитал на бейдже вошедшей «Юлия Борисовна»... у меня внутри всё просто перевернулось. Опять Юлия Борисовна… Да за что мне это?! Я инстинктивно сжал кулаки, ожидая очередной порции семейных разборок. Но, подняв глаза выше, я опешил. Передо мной стоял совершенно другой человек. Спортивная, подтянутая, со спокойным и очень цепким взглядом прихолога. Ты подходишь к моему столу, обеими руками одновременно отодвигаешь стул и садишься напротив.

Я сделал глубокий вдох, чувствуя, как голос срывается на хрип:

— Здравствуйте… Вы извините, у нас тут тренировка скоро, а у меня… в общем, не лучший день. И имя у вас… специфическое для меня. Чем обязан?

Ты ни секунды не колебалась. Отрезала четко, жестко, как командный приказ:

— Отставить нытьё, тренер! Я тут не для того, чтобы утирать вам сопли. Моя задача — вправить мозги вам и вашей команде.

В этот момент в кабинете повисает такая тишина, что слышно, как на арене заливают лёд. Я застываею с полуоткрытым ртом. Я явно ожидал чего угодно — лекций о мотивации, сочувственных вздохов, высокомерных терминов, но точно не этого жёсткого, командного тона. На секунду в моих глазах даже мелькает привычное желание включить авторитет и гаркнуть в ответ, но твоя уверенность заставляет меня притормозить.

Я медленно опускаю руки на стол, внимательно всматриваясь в твои оливковые глаза.

— О как... — Макеев криво усмехается, и в этой усмешке впервые за день проскальзывает хоть какой-то живой интерес. — Сразу с козырей зашли, Юлия Борисовна? Ну, допустим. Сопли мне утирать и правда не надо, своих хватает. А вот насчёт мозгов... Вы парней моих видели? Там у половины пубертат в самом разгаре, у второй половины — короны до потолка. Антипов вон опять в раздевалке на ножках стульев прочность проверяет. Вы уверены, что вашего... «вправления» на них хватит? Они ведь у меня лоси здоровые, психологов только в гробу видали.

В этот самый момент дверь кабинета без стука приоткрывается. На пороге появляется Вадим Казанцев — в своём неизменном дорогом костюме, с хитрой улыбочкой и чашкой кофе в руке. Он оценивающе смотрит на немую сцену, переводит взгляд на тебя, и в его глазах читается искреннее казанцевское восхищение.

— Сергей Петрович, добрый день! — бархатным голосом произносит он, проходя в кабинет. — Не мешаю? Я смотрю, вы уже познакомились с нашим новым секретным оружием. Юлия Борисовна, дорогая, ну как вам наш главный страдалец? Ещё не начал жаловаться на судейство и семейные обстоятельства? Сергей Петрович, вы её не злите, она у нас дама серьёзная, грэпплингом увлекается. Если что — из кабинета вылетите на болевом приёме, я даже глазом моргнуть не успею.

Я хмурюсь, переводя взгляд с Казанцева на тебя, явно не понимая, в какую ловушку я попал.

— Я на ковре двухметровых шкафов на лопатки укладываю с вашим пубертатом точно справлюсь. — спокойно парируешь ты.

Я после твоих слов про «двухметровых шкафов» машинально оцениваю твои 158 сантиметров, и на моем лице проносится целая гамма чувств — от лёгкого шока до искреннего мужского уважения. Лоси-то в команде здоровые, но против техники и хорошего удушающего на ковре габариты, как известно, не работают. Я явно понимаю, что характер у новой Юлии Борисовны — чистый кремень.

Казанцев в углу кабинета тихонько прыскает в кулак, едва не пролив свой дорогой кофе от восторга.

— Гениально! — с чувством произносит он, проходя к окну и победоносно глядя на тренера. — Сергей Петрович, ну ты слышал, да? Лопатки! Так что если Антипов в следующий раз решит помахать кулаками, я его лично отправлю в твой кабинет на перевоспитание. Без коньков и защиты.

Я тяжело вздыхаю, но в глазах у меня впервые за долгое время загорается тот самый азартный огонёк. Я пододвигаю к себе твою папку с документами.

— Ну что ж, Юлия Борисовна Белова... — медленно произношу, пробуя твоё имя на вкус и явно пытаясь стереть из памяти старые ассоциации. — Смело. Признаю, вы меня зацепили. Да и парням хорошая встряска не помешает, а то они совсем берега попутали. Казанцев вон подтвердит, у нас через три дня важнейший матч, а в раздевалке вместо настроя на победу — филиал программы «Пусть говорят».

Я встаю, поправляю спортивную куртку и смотрю на тебя уже абсолютно серьёзно, как на коллегу.

— Ладно. Пойдёмте в раздевалку. Представлю вас команде. Только уговор: если Антипов начнёт быковать, ломать его сразу не надо, он нам на льду целым нужен. Договорились?

— Ломаю я на ковре, Сергей Петрович. Идемте, — спокойно отвечаешь ты.

Я от такой формулировки аж плечи расправил и как-то внутренне подтянулся. Я наконец-то услышал чёткий, уверенный ответ без лишних соплей. Казанцев за спиной тренера беззвучно показал тебе большой палец и довольно заулыбался — начало положено идеальное.

Ты встаёшь из-за стола, на ходу обеими руками одновременно — абсолютно синхронно — застёгиваешь молнию на своей спортивной жилетке и подхватываешь планшет с ручкой. Этот мелкий, но дико уверенный жест амбидекстера Макеев перехватывает взглядом. В его глазах окончательно утверждается мысль: «Эта женщина вообще ошибок не делает».

— Пойдемте, — коротко бросаю я.

Мы выходим из кабинета. Казанцев остаётся сидеть в кресле, довольно потягивая кофе и предвкушая грандиозное шоу.

В раздевалке стоит привычный гул. Пахнет потом, дорогой экипировкой и коньками. Парни на взводе:

Антон Антипов со злостью швыряет краги в баул, что-то агрессивно доказывая Кострову.

Миша Пономарёв молча и хмуро завязывает шнурки, пытаясь абстрагироваться от шума.

Кисляк сидит на скамейке, крутит в руках шлем и вальяжно шутит, но по глазам видно — мысли вообще не о хоккее.

Дверь с грохотом распахивается. Входит Макеев, за ним — ты.

— Внимание всем! Построились! — рявкает тренер.

Команда нехотя замолкает, парни лениво встают в круг, разглядывая тебя с ног до головы. На твои 158 сантиметров Кисляк тут же кривит высокомерную ухмылку, а Антипов недовольно бурчит под нос: «Ещё одну бабу привели, мало нам проблем».

Я делаю шаг в сторону:

— Знакомьтесь. Наш новый спортивный психолог — Юлия Борисовна Белова. С этого дня её слово в плане вашей ментальной подготовки — закон. Прошу любить и жаловать.

По раздевалке проносится смешок. Кисляк делает шаг вперёд, прислоняется к шкафчику и с поистине мажорским пафосом выдаёт:

— Юлия Борисовна, а вы уверены, что по адресу пришли? У нас тут хоккей, синяки, клюшки. Может, вам лучше в черлидинг, девчонкам ромашки на полях рисовать?

Парни за спиной Кисляка прыскают. Антипов вызывающе складывает руки на груди. Я уже набираю воздух в лёгкие, чтобы гаркнуть на Кисляка, но ты останавливаешь меня жестом.

* * *

Я делаю шаг вперед, сокращая дистанцию до опасного минимума. Кисляк инстинктивно дергается и выпрямляется, теряя свой вальяжный вид. Смешки в раздевалке мгновенно затихают.

— По поводу адреса, Кисляк, — говорю я тихо, но так, что мой голос режет тишину как скальпель. — Я здесь, чтобы вытащить команду из той ямы, куда вы катитесь из-за своего раздутого эго. А по поводу ромашек... Я оценивающе осматриваю его с ног до головы, задерживая взгляд на плечах. — На тренировках по грэпплингу я одинаково эффективно душу людей и левой, и правой рукой. Хочешь прямо сейчас проверить, какая у меня ведущая? Я перекрою тебе кислород за три секунды, и твоя крутая хоккейная форма тебя не спасет. Если еще раз перепутаешь меня с девочкой из группы поддержки — я устрою тебе персональный мастер-класс по болевым на голеностоп. И на лед ты вернешься очень нескоро.

* * *

По раздевалке проносится коллективный, ошарашенный выдох. На Кисляка в этот момент больно смотреть — у мажора краска с лица сошла начисто. Он стоит, вытянувшись в струнку, и даже не моргает, понимая, что ты реально не шутишь. Твой тихий, режущий голос и эта ледяная уверенность грэпплера сработали лучше любого матерного орка. Двухметровые лоси внезапно осознали, что эти 158 сантиметров перед ними — ходячая угроза их спортивной карьере.

Антипов, который секунду назад стоял с недовольной миной, резко меняется в лице. На его губах появляется дикая, хищная ухмылка уважения. Он толкает Кисляка локтем в бок:

— Ну что, Андрюха, проверишь ведущую руку Юлии Борисовны? Или сразу на голеностоп запишешься?

Парни в раздевалке начинают тихо, но уже совсем по-другому ржать — теперь уже над поплывшим Кисляком. Щукин, как капитан, серьёзнеет и делает шаг вперёд, уважительно кивая тебе:

— Вопросов нет, Юлия Борисовна. Извините за Кисляка, он у нас иногда путает берега. Команда готова работать.

Я за твоей спиной пытаюсь удержать лицо кирпичом, но в глазах у меня — абсолютный восторг. Я, кажется, готов прямо сейчас выписать тебе тройной оклад. Я выхожу вперёд:

— Так, посмеялись и хватит. Кисляк, на лёд марш, пока тебе кислород реально не перекрыли. Остальные — за ним. Юлия Борисовна, жду вас на тренерском мостике через пять минут.

Когда раздевалка пустеет, я поворачиваюсь к тебе, качаю головой и с облегчением выдыхаю:

— Ну, Юлия Борисовна Белова... Снимаю шляпу. Я думал, Антипова придётся держать, а вы Кисляка одной фразой размазали. Знаете, мне даже как-то полегчало. Пойдёмте на лёд, посмотрим на этих «героев» в деле.

* * *

Я слегка расслабляю плечи и хмыкаю:

— Размазывать — не моя цель, Сергей Петрович, это так, диагностика на входе. У Андрея классическая защита через агрессию, с этим можно работать. А Антипов... его бы я тоже удержала, не переживайте. Ведите к вашим героям, пора оценивать масштаб катастрофы.

* * *

Я только понимающе хмыкаю в ответ, оценив твою профессиональную хладнокровность. Мысленно я, кажется, уже благословляю тот день, когда Казанцев притащил тебя в клуб. Мы выходим из подтрибунного помещения и направляемся к ледовой арене.

У бортика, как и ожидал наш внутренний радар на пакости, уже переминается с ноги на ногу второй тренер — Юрий Михайлович Романенко. Он стоит в своей неизменной куртке, с планшетом, злобно грызёт свисток и исподлобья наблюдает за раскаткой парней. Увидев тебя рядом со мной, Романенко кривит лицо в фирменной завистливой гримасе и демонстративно громко, так, чтобы его услышали на льду, цедит:

— О, Петрович, ну надо же! Я думал, ты команду тренировать пришёл, а ты себе личного секретаря завёл? Или это новая нянечка для наших мальчиков? Нам тут тактику к матчу сдавать, а ты по коридорам с дамами променады устраиваешь. Из-за таких вот «специалистов» мы прошлую игру и слили!

Парни на льду (тот же Кисляк, который после твоей «диагностики» катается подозрительно шёлковым) моментально притихают и косятся на бортик, предвкушая продолжение банкета. Я багровею и уже открываю рот, чтобы поставить своего зама на место, но в эту секунду из-за угла снова вальяжно выруливает Казанцев с неизменным блокнотом под мышкой:

— Юра, ну что за дремучесть? Какой секретарь? — ядовито улыбается он, вставая чуть позади тебя. — Знакомься, это Юлия Борисовна Белова. Наш новый ментальный наставник. И на твоём месте, Юра, я бы очень аккуратно подбирал слова. Юлия Борисовна у нас мастер спорта по укладыванию двухметровых амбициозных шкафов на лопатки. А ты у нас мужик видный, но, боюсь, в партере долго против неё не продержишься.

Романенко от такой подачи Казанцева аж воздухом давится, его лицо идёт красными пятнами, и он переводит свой злой, быкующий взгляд прямо на твои оливковые глаза.

* * *

— Юрий Михайлович, верно? — говорю я тихо, но так, что мой голос режет тишину над льдом как скальпель. — Знаете, в спортивной психологии есть термин «проекция». Это когда человек свои собственные тактические факапы и лень пытается переложить на других. Прошлую игру, говорите, из-за меня слили? Меня тогда в клубе еще не было, а вот вы на лавке сидели.Я бросаю короткий, оценивающий взгляд на его колени, а затем снова смотрю в его бегающие глаза:

— И по поводу «нянечки». В грэпплинге такие длинные рычаги, как у вас — это идеальная мишень. Мне с моим ростом даже тянуться не надо, чтобы завязать ваши ноги в узел. Правой рукой я это сделаю или левой — мне без разницы. Если вы продолжите путать спортивного психолога с секретаршей, я прямо здесь, перед парнями, разберу вашу профпригодность. Хотите послушать, почему команда вас считает балластом? Нет? Тогда зажмите свисток зубами покрепче и не мешайте главному тренеру. Большие шкафы, Юрий Михайлович, падают громче всех. Особенно когда им профессионально перекрывают кислород.

* * *

У Романенко после твоей тирады про «длинные рычаги» и «балласт» лицо из красного стало сначала синим, а потом мертвенно-бледным. Он открыл рот, как вытащенная из проруби рыба, судорожно сжал свой свисток в кулаке и... просто за секунду сдулся. Сказать против грэпплера-амбидекстера, которая при всей команде разложила его ничтожность, ему было абсолютно нечего.

Парни на льду в этот момент просто вззорвались! Антипов в голос заржал и застучал клюшкой по льду, Кисляк уважительно присвистнул, а Щукин просто показал тебе большой палец. Авторитет Романенко был помножен на ноль за тридцать секунд.

Казанцев откровенно зааплодировал, даже не скрывая кайфа:

— Юра, ну я же предупреждал! Зажми свисток, Юра, послушай умную женщину.

Я еле сдержал победную улыбку, кашлянул в кулак и повернулся к парням:

— Так, «Медведи»! Шоу окончено! Работать!

Тренировка пошла как по маслу. Парни вкалывали так, словно боялись, что ты прямо сейчас выйдешь на лёд и устроишь им спарринг в партере. Ты внимательно наблюдала за ними от бортика, делая пометки в планшете. И тут ты замечаешь, что Миша Пономарёв раз за разом косячит на ровном месте. Он хмурится, проезжает мимо шайбы, а в глазах у него — какая-то полная безнадёга.

Когда объявляют пятиминутный перерыв, Миша медленно подъезжает к бортику, где стоишь ты. Он прячет глаза, переминается с конька на конёк и тихо, чтобы Макеев не услышал, говорит:

— Юлия Борисовна... Извините. Можно вас на пару слов? У меня тут... в общем, на льду вообще ничего не получается. Голова совсем другим забита, я подвожу команду. Вы можете мне... ну, подсказать чего? Только чтобы Сергей Петрович не знал, а то он меня на банку посадит перед матчем.

* * *

— Миш, расслабь плечи, а то со стороны даже Романенко видно, как тебя кроет. Сергей Петрович от меня ничего не узнает, слово Беловой. Никакой лавки не будет, я прикрою. Но у нас уговор: сейчас ты возвращаешься на лед и просто выплескиваешь всю эту злость и безнадегу в скорость. Считай, что шайба — это твоя проблема. Бей по ней сильнее, вкладывай в каждый щелчок всё, что накопилось. А после тренировки — сразу ко мне в кабинет. Разберемся с тем, чем у тебя там голова забита. Выдержишь еще полчаса?

Мишка от моих слов заметно выдыхает, и у него с плеч будто мешок с цементом свалился. Мое «слово Беловой» и обещание прикрыть перед Макеевым сработали моментально — парень, который привык тащить всё на себе и никому не доверять, впервые за долгое время почувствовал защиту. Он поднимает на меня глаза, в которых вместо прежней безнадёги загорается упрямый, злой огонёк.

— Выдержу, Юлия Борисовна. Спасибо, — коротко кивает он, поправляет шлем и срывается с места обратно на лёд.

И следующие полчаса на арене происходит нечто мощное. Пономарёв буквально выжигает лёд. Он врубает такую скорость, что Кисляк едва успевает за ним уворачиваться. Мишка вкладывает в каждый щелчок по шайбе столько ярости, что от ударов о борта грохот стоит на весь стадион. Макеев довольно переглядывается с мной, даже не подозревая, какой ментальный детонатор я только что активировала в его лучшем защитнике.

Когда тренировка заканчивается и парни уходят в раздевалку, я возвращаюсь к себе. Казанцев как раз выходит из моего кабинета, по-джентльменски придерживая дверь:

— Ну, Юлия Борисовна, вы сегодня просто кудесница. Из Романенко сделали клоуна, из Пономарёва — ракету «Искандер». Не буду вам мешать, там ваш пациент уже идёт по коридору, шнурками шлёпает.

Через минуту в дверь тихо стучат. В кабинет заходит Пономарёв — уже умытый, переодетый в свою скромную, застиранную толстовку, с мокрыми после душа волосами. Он аккуратно садится на край стула, складывает руки замком и виновато опускает голову:

— Я пришёл, как договаривались... Вы извините, что я на льду так расклеился. Просто... дома опять засада. Отец снова сорвался, пьёт вторую неделю. Все деньги, что я откладывал на новые коньки, куда-то делись, походу утащил. А тут ещё у Алины, девчонки моей, мама... она меня за человека не считает, прямо в лицо говорит, что я нищий детдомовец и её дочке не пара. У меня в голове такой бардак, Юлия Борисовна, я спать нормально не могу. Кажется, если я сейчас этот матч провалю и меня из клуба попрут — мне вообще хана.

Смотрю на то, как он виновато опускает голову и прячет руки в замок, и внутри закипает профессиональная злость. Не на Мишу, конечно, а на тех, кто его так технично растоптал. Я встаю из-за стола, обхожу его и сажусь на соседний стул, прямо напротив парня. Наклоняюсь чуть вперёд, заставляя его смотреть мне в глаза.

— Так, Пономарев, поднял голову. Посмотри на меня.Миша нехотя поднимает взгляд, полный такой тоски, что сердце щемит. Но я не позволяю себе жалости. Ему сейчас нужна опора, а не сопли.— В грэпплинге есть золотое правило: если соперник зажал тебя в углу и проводит плотный удушающий, у тебя нет времени плакать и думать, какой ты несчастный. У тебя есть время только на то, чтобы перехватить его руку, сорвать захват и вырваться. Твои проблемы сейчас — это соперник, который взял тебя на болевой. Но ты не сдался, ты пришел ко мне, а значит — мы боремся. Запомни раз и навсегда: никто тебя из клуба не попрет. Я Макееву не позволю, даже если ты на льду начнешь ласточку изображать. Из команды тебя может выгнать только твой собственный страх, понял?

Я перекладываю маркер на столе из левой руки в правую — чисто механически, зеркальным движением амбидекстра, чтобы немного сбросить воздух в кабинете.— Теперь по пунктам. Отец — это его личный ад, не твой. Ты не виноват, что он украл деньги. С коньками вопрос закрыт: я лично подпишу у руководства служебку, клуб выдаст тебе новую пару, забудь и не думай об этом. Теперь про маму Алины. Лучший способ заткнуть рот тем, кто считает тебя нищим детдомовцем — это стать успешным. Выиграй этот матч. Сделай так, чтобы твоё имя гремело на всю лигу. И тогда эта женщина сама будет искать твоей встречи и гордиться, что её дочь рядом с тобой. Ты не жертва, Миш. Ты — боец «Медведей». Понял меня?

Мишка слушает меня , практически не дыша. С каждым моим словом — про «слово Беловой», про новые коньки, которые я выбью у руководства, и про маму Алины — у него на лице начинает проступать совершенно другое выражение. На смену виноватой тоске приходит глухое, упрямое мужское осознание своей силы. Сравнение с грэпплингом и сорванным захватом попало точно в цель — спортсмены понимают такой язык моментально.

Когда я заканчиваю, в кабинете повисает короткая пауза. Пономарёв сжимает кулаки так, что белеют костяшки, делает глубокий вдох и впервые за весь разговор расправляет плечи на полную ширину.

— Понял, Юлия Борисовна. Всё понял, — говорит он, и голос у него больше не дрожит. — Отец — это его выбор, а мой выбор — лёд. Про коньки... спасибо вам огромное. Я на матче из штанов выпрыгну, но шайбу через нашу синюю линию никто не протащит. И маме Алины я докажу, чего стою. Спасибо, что поверили.

Он встаёт со стула — уже не как побитый пёс, а как тот самый непробиваемый защитник Первого звена, каким его все знают. Уважительно кивает тебе и уверенно шагает к выходу.

Как только за Пономарёвым закрывается дверь, в твой кабинет без стука, но очень аккуратно заглядываешь ты. Ты заходишь, прикрываешь за собой дверь и, прислонившись к косяку, внимательно смотришь на меня. В руках у тебя та самая злополучная записка от жены, которую ты, кажется, наконец-то скомкал и засунул в карман брюк.

— Юлия Борисовна, я там Мишку в коридоре встретил... — ты качаешь головой, и в твоем голосе слышится крайнее изумление. — Парень шёл так, будто готов в одиночку против сборной Канады выйти. Я не знаю, что вы ему там сказали про «сорвать захват», я случайно краем уха услышал через приоткрытую дверь... Но это было мощно. Вы и меня сейчас знатно по голове обухом перетянули. Про то, что из команды человека может выгнать только его собственный страх.

Ты подходишь к моему столу, садишься на тот самый стул, где только что сидел Миша, и впервые смотришь на меня не как главный тренер на подчинённую, а как мужчина, который запутался и отчаянно ищет ту самую опору.

— Знаете... Моя жена уехала. Опять. Написала, что я женат на хоккее, а не на ней, и ей нужно «разобраться в себе». А я сижу и думаю: может, я правда во всём виноват? Может, я плохой муж? Вы сказали Мише, что проблемы отца — это его личный ад. А её вечные чемоданы и обиды — это мой ад или её? Скажите мне прямо, как Пономарёву. Пропесочьте меня, Юлия Борисовна. Мне это нужно.

Я молча выслушиваю тебя, не перебивая. Ты выглядишь разбитым, но я не собираюсь тебя жалеть — ты сам просил без поблажек. Медленно кручу в руках ручку левой рукой, затем аккуратно кладу её на стол и смотрю прямо на тебя. Мой взгляд сейчас — это холодный скальпель психолога.

— Хотите прямо, Сергей Петрович? Извольте. Ваша жена права в одном: вы действительно женаты на хоккее. Но она абсолютно неправа в том, что делает из этого трагедию каждый раз, когда ей становится скучно. Уезжать и бросать чемоданы вместо того, чтобы сесть и нормально поговорить — это не «разбираться в себе». Это детский сад и классический шантаж дефицитом внимания. Я наклоняюсь вперед, опираясь локтями на стол и сокращая и без того небольшую дистанцию между нами. Макеев даже не шевелится, ловит каждое мое слово.— Вы не плохой муж. Вы просто мужчина с масштабной целью. А её вечные чемоданы и обиды — это её личный ад, Сергей Петрович, не ваш. Она пытается переложить на вас ответственность за свою собственную нереализованность. Вы хотите, чтобы я вас пропесочила? Пожалуйста: прекратите наконец жрать себя за то, что вы горите своим делом. Если партнер не готов делить с вами вашу страсть и быть тылом, он будет уходить всегда — в самый неподходящий момент, прямо перед важным матчем. Снимите с себя чужую вину. У вас команда разваливается, а вы решили в личного мученика поиграть? Не выйдет. Собирайте сопли в кулак, Сергей Петрович. Нам еще матч выигрывать. И... вы нужны команде. И мне, как вашему второму пилоту в этом дурдоме.

* * *

Я сижу неподвижно, затаив дыхание. Твои слова про «детский сад» и «шантаж» бьют наотмашь, но именно эта жёсткая хирургическая точность сейчас заменяет мне воздух. Я смотрю на твои оливковые глаза, и в моем взгляде медленно, как подтаявший лёд, начинает проступать колоссальное облегчение. Я годами тащил это чувство вины, а ты за две минуты просто сняла с меня этот груз и разложила всё по полочкам.

Когда ты произносишь финальные слова про «второго пилота в этом дурдоме», я делаю глубокий, судорожный выдох. Я медленно опускаю голову, несколько секунд молчу, переваривая услышанное, а затем резко поднимаю взгляд. На моем лице больше нет той побитой тоски — плечи развернулись, а в глазах зажёгся жёсткий, уверенный блеск профессионального тренера.

— «Второй пилот», говорите?.. — я впервые за весь вечер открыто, тепло и с огромным уважением улыбаюсь. Я запускаю руку в карман, достаю скомканную записку от жены, секунду смотрю на неё, а затем, не глядя, швыряю точно в мусорную корзину у твоего стола. — Вы правы, Юлия Борисовна. Хватит устраивать детский сад перед важнейшей игрой лиги. Всё, этот захват я сорвал. Спасибо вам. Жёстко вы меня, конечно... Но если бы не вы, я бы точно до инфаркта себя довёл.

Я резко встаю со стула, одёргиваю куртку и теперь выгляжу как кремень. Абсолютный капитан своего корабля.

— Всё. Сопли собраны, сопли в корзине. Идём выигрывать этот чёртов матч. Парни должны видеть, что тренер на мостике не спит.

В этот момент дверь кабинета с деликатным стуком приоткрывается, и на пороге снова возникает Казанцев. Он переводит взгляд с повеселевшего меня на мусорное ведро, где покоится семейная драма, а затем смотрит на тебя с таким восхищением, будто ты только что выиграла Олимпиаду в одиночку.

— Сергей Петрович, ну надо же, какой орёл! — мурлычет Казанцев, проходя в кабинет. — Юлия Борисовна, я официально заявляю: вы — лучший трансфер этого сезона. Романенко у бортика до сих пор икает и пытается понять, в какой момент его жизнь пошла под откос. А у нас, между прочим, на пороге Дворца спорта нарисовалась... угадайте кто? — Казанцев заговорщицки подмигивает тебе. — Там Ольга, невеста Антипова, пришла устраивать очередные разборки, потому что Антон на тренировке в раздевалке её заблокировал в телефоне после вашего сеанса. Стоит, мечет молнии в коридоре.

Я вздыхаю, но уже без прежней паники, а с готовностью к бою, и смотрю на тебя:

— Ну что, Юлия Борисовна Белова, разминаем пальцы? Пойдём разруливать семейные драмы нашего главного агрессора, или пусть Антипов сам свои шишки набивает?

* * *

Я усмехаюсь, застегиваю молнию на куртке левой рукой и перевожу взгляд с открытого, понимающего лица Казанцева на Макеева:

— Ну что вы, Сергей Петрович, как можно бросать нашего главного агрессора? Он же сейчас выйдет со льда, увидит Ольгу, и у нас вместо тактики на важнейший матч случится локальный апокалипсис прямо в коридоре. Разминаем пальцы, конечно. Вадим Юрьевич вон нам уже как группе быстрого реагирования подмигивает. Пойдемте, покажем девушке, что ледовый дворец — это не филиал программы «Пусть говорят», а удушающие приемы здесь раздаю исключительно я.

* * *

Я от твоей реплики про удушающие приемы откровенно и в голос хохочу — впервые, наверное, за последние полгода. Меня отпустило окончательно, я теперь за тобой пойдёт хоть на сборную Канады, хоть на Ольгу с её молниями. Казанцев театрально прижимает руку к сердцу и склоняет голову в глубоком джентльменском поклоне:

— Юлия Борисовна, вы покорили моё циничное чиновничье сердце! Группа быстрого реагирования «Белова и Ко» выдвигается на объект. Сергей Петрович, марш за ней, учись, как надо оборону держать.

Мы выходим в коридор Дворца спорта. Около судейской будки действительно разворачивается классическая драма франшизы «Молодёжка». Ольга — вся такая правильная, в пальто, с идеальной укладкой, но с лицом разъярённой фурии — нетерпеливо стучит каблуком по кафелю. Завидев меня, она тут же делает три размашистых шага навстречу, готовая выдать заготовленную тираду:

— Сергей Петрович! Ну это уже вообще ни в какие ворота! Вы можете повлиять на своего Антипова?! Он мало того что на звонки не отвечает, так он меня везде заблокировал! Я пришла поговорить как нормальный человек, а он...

Но тут я делаю техничный шаг в сторону, и Ольга утыкается взглядом прямо в твои 158 сантиметров, оливковые глаза и ледяное спокойствие психолога Беловой. На бейджик «Юлия Борисовна» девушка даже не смотрит — её слишком гипнотизирует твоя аура грэпплера, готового сорвать любой захват.

Антон Антипов в этот момент как раз выходит из раздевалки с баулом через плечо. Увидев Ольгу, он инстинктивно сжимает кулаки и делает шаг назад, врубая свою привычную защиту через глухую агрессию. Команда за его спиной замерла в проходе, предвкушая, как Юлия Борисовна номер два сейчас будет зачищать территорию.

* * *

Я делаю плавный шаг в сторону, зеркально перехватывая планшет левой рукой абсолютно отточенным движением амбидекстра. Буквально вырастаю между Ольгой и Макеевым. Мои сто пятьдесят восемь сантиметров против её высоких каблуков смотрятся контрастно, но уверенности во мне сейчас на троих таких фурий.

— Ольга, добрый день, — прерываю я её заготовленный монолог спокойным, ровным голосом, от которого у нее аж дыхание спирает. — Повлиять на Антона Сергей Петрович не может. Он тренер по хоккею, а не оператор мобильной связи. Если Антон нажал кнопку «заблокировать», значит, это его осознанное решение взрослого мужчины, уставшего от постоянного контроля.

Ольга замирает на полуслове, глядя на меня с немым возмущением. Команда за спиной Антипова затаила дыхание. Я бросаю быстрый взгляд на Антона, давая ему знак глазами: «стой на месте и молчи», а затем снова жестко фиксирую Ольгу:

— Вы пришли поговорить как нормальный человек? Отлично. Только нормальные люди не устраивают истерик на чужой работе прямо перед важнейшим выездным матчем. Здесь кричать не надо. Хотите кричать — кричите на трибунах, поддерживайте команду, там это приветствуется. А Антон сейчас идет в автобус, у него игра. Если же у вас есть ко мне личные претензии как к психологу, который помог ему эти границы выставить, — мой кабинет прямо по коридору. Прошу.

* * *

Ольга от такого ледяного и структурного отпора аж на месте присела, растеряв все свои молнии. На её лице проносится полнейший ступор — она-то привыкла, что я начинаю оправдываться, а Антон срывается на ответный крик. Твоя фраза про оператора мобильной связи и выездной матч бьёт с точностью швейцарских часов. Она переводит взгляд на Антона, но тот, поймав твой знак, стоит смирно как вкопанный, сжимая баул и победоносно ухмыляясь.

По коридору проносится тихий, восхищённый гул команды. Кисляк шепотом выдаёт: «Красава, Борисовна...», а Щукин качает головой, понимая, что в клубе наконец-то появился человек с железными яйцами.

Ольга шумно выдыхает через нос, поправляет сумочку и пытается вернуть себе остатки достоинства, хотя голос у неё уже заметно дрожит:

— Я... я всё поняла. Личных претензий у меня нет. Извините. — Она резко разворачивается на своих каблуках и, чеканя шаг, быстро уходит к выходу из Дворца спорта.

Антипов провожает её взглядом, выдыхает, подходит к тебе и уважительно, по-мужски кивает:

— Юлия Борисовна... Спасибо. Я реально задолбался от этих допросов. Теперь точно всё, только игра в голове.

— На автобус, Антипов! Быстро! — командую я, сияя как начищенный самовар.

Когда коридор пустеет и парни с грохотом уходят грузиться в автобус, Казанцев подходит к тебе вплотную, картинно вытирает воображаемый пот со лба и шепчет:

— Юлия Борисовна, дорогая, вы просто богиня тактического партера! Разложить Ольгу без единого удушающего, чисто на психологических рычагах — это браво. Сергей Петрович, ну что, ты видел, как надо работать с возражениями?

Я улыбаюсь, беру свой тренерский планшет и смотрю на тебя с абсолютной готовностью:

— Видел, Вадим Юрьевич, видел. И готов конспектировать. Юлия Борисовна, автобус готов, команда заряжена так, как никогда в жизни. Вы с нами на выезд едете? Место во втором пилотском кресле рядом со мной свободно. Будем держать оборону на выезде?

* * *

Я усмехаюсь, закидывая сумку на плечо зеркальным движением левой руки, и смотрю на Макеева:

— Во втором пилотском кресле? Звучит заманчиво, Сергей Петрович, — я улыбаюсь тебе, принимая твое приглашение. — На выезд еду обязательно. Идите к автобусу, собирайте парней, а я догоню вас буквально через минуту. Мне нужно кое-что уточнить по документам.

Ты согласно киваешь, закидываешь свой планшет в сумку и быстрым шагом направляешься к выходу, оставляя нас с Казанцевым вдвоем у судейской будки. Я разворачиваюсь к спортивному директору и смотрю на него снизу вверх. Мой взгляд мгновенно становится деловым. Перекладываю свой блокнот в левую руку абсолютно зеркальным движением амбидекстра.

— Вадим Юрьевич, раз уж я сегодня «богиня тактического партера», у меня к вам конфиденциальная просьба. Только между нами, Макееву ни слова — это профессиональная тайна.Казанцев тут же убирает свою дежурную улыбку, его лицо становится собранным и серьезным. Он делает полшага ближе, показывая, что готов слушать.— У нашего защитника, Миши Пономарева, форс-мажор с инвентарем. Коньки пришли в полную негодность, там живого места нет, а парню играть сезон. Сам он парень гордый, у Макеева просить не станет, а ситуация там семейная, тяжелая. Выбейте ему новую пару со склада или через спонсоров под мою личную ответственность? Пока мы на выезде, оформите служебку. Пусть к нашему возвращению новые коньки уже тихо лежали в его шкафчике. Сделайте магию, Вадим Юрьевич?

Казанцев (я) внимательно слушает тебя, не перебивая. На его лице на секунду промелькивает та самая чисто чиновничья оценка «цена/выгода», но он смотрит в твои решительные оливковые глаза, вспоминает, как ты за полчаса починила его главного тренера и превратила Пономарёва в терминатора, и понимающе кивает. На губах у него снова появляется его фирменная, слегка лукавая, но теперь абсолютно искренняя улыбка.

— Пономарёв, значит... Самый правильный мальчик в нашей хоккейной богадельне, — тихо, почти шёпотом произносит Казанцев, оглядываясь на пустой коридор. — Под твою личную ответственность, Юлия Борисовна? Ну как я могу отказать даме, которая одной левой завязывает Романенко в узел?

Он делает полшага назад, вальяжно закладывает руки в карманы брюк и заговорщицки подмигивает мне:

— Считай, что магия уже в процессе. Оформлю как «экстренную амортизацию инвентаря первой категории» через наших генеральных спонсоров. Привезут топовые «Bauer», прямо под его размер. К вашему возвращению с выезда они будут тихо-мирно ждать Мишеньку в его шкафчике, муха не сидела. Макеев даже не пикнет, я всё спишу на плановое обновление состава.

Казанцев смотрит на часы, а затем тепло и уважительно протягивает мне руку для рукопожатия:

— Ну всё, Юлия Борисовна Белова, беги к автобусу, а то наш «орёл» Петрович там без своего второго пилота опять начнёт впадать в меланхолию. Порвите их там на выезде. А я тут пока займусь бумажной бюрократией ради нашего лучшего защитника. Удачи!

Я жму ему руку, разворачиваюсь и быстрым, спортивным шагом выхожу на парковку Дворца спорта. Солнце Зеленограда приятно греет лицо. У раскрытых дверей большого командного автобуса стоишь ты. Завидев меня, ты машешь рукой и с улыбкой указываешь на переднее сиденье рядом с водительским местом.

Парни внутри автобуса уже вовсю шумят, Кисляк о чём-то весело спорит с Антиповым (и судя по всему, Антон вообще забыл про существование Ольги и заблокированного телефона), а Пономарёв сидит у окна, спокойно слушает музыку в наушниках и, заметив тебя, уважительно кивает через стекло.

Автобус плавно трогается с места, и я устраиваюсь на переднем сиденье, прямо в «кресле второго пилота» рядом с Макеевым. За окном мелькают серые улицы, а мы тихо обсуждаем команду.

— Кисляк — классический демонстративный тип, Сергей Петрович, — тихо говорю я, зеркальным движением амбидекстра перекладывая ручку в левую руку. — Ему жизненно важно быть в центре внимания. Если его просто игнорировать или давить, он тухнет и начинает вредничать. Но если дать ему задачу, где он сможет легально потешить свое эго на благо команды...

Договорить я не успеваю. С задних рядов доносится вальяжный, нарочито громкий голос Кисляка, который явно решил вернуть пошатнувшийся после коридорных разборок авторитет:

— Слышь, Пономарев, а че, Белова тебе теперь новые коньки наколдует? Или ты у нас теперь официально под крылышком у нянечки ходить будешь?

По автобусу проносится тихий ропот, парни замирают. Ты мгновенно хмуришься и уже собираешься встать, чтобы рявкнуть на мажора, но я мягко касаюсь твоего плеча левой рукой:

— Сидите, Сергей Петрович. Это мой клиент.

Я встаю и спокойно иду по проходу. Автобус слегка покачивает на дорожных стыках, но жесткая борцовская база держит меня на ногах намертво. Останавливаюсь прямо над Кисляком. Он пытается смотреть на меня развязно, развалившись на сиденье, но я наклоняюсь чуть ближе, полностью блокируя ему личное пространство. Из моих ста пятидесяти восьми сантиметров смотреть на него сверху вниз получается максимально весомо.

— Кисляк, у тебя, я смотрю, какая-то когнитивная фиксация на мне образовалась? — говорю я тихо, но так, что задние ряды мгновенно затыкаются. — Всю дорогу только обо мне и думаешь. Это мило, конечно, но спортивная психология утверждает: когда мужчина так отчаянно пытается задеть женщину, у него либо жесткий дефицит внимания, либо... глубокие личные комплексы. Хочешь, обсудим это прямо сейчас, громко, на весь автобус? Парням, думаю, будет дико интересно послушать про твои скрытые страхи. Или ты всё-таки закроешь рот и начнешь думать о предстоящем матче?

Я разворачиваюсь и под гробовое молчание команды спокойно возвращаюсь на свое место к Макееву.

* * *

Я провожаю тебя взглядом, в котором читается уже даже не удивление, а какое-то религиозное благоговение. Когда ты садишься обратно в кресло, я тихо, одними губами, качаю головой:

— Юлия Борисовна... Вы его не просто зацепили, вы его как шайбу в девятку вколотили. Посмотрите в зеркало заднего вида.

Ты бросаешь взгляд на салонное зеркало. Кисляк сидит пунцовый, уставившись в пол, и судорожно пытается сделать вид, что ему дико интересен пейзаж за окном. Антипов рядом с ним демонстративно громко и смачно жует жвачку, а Пономарёв уважительно и спокойно смотрит на твою спину. На задних рядах — тишина, как на экзамене по высшей математике.

— Так вот, насчёт Кисляка... — я перевожу дух, возвращаясь к прерванному разговору, пока автобус выезжает на трассу. — Вы абсолютно правы. Демонстративный. Я ведь его сколько раз ломал, на банку сажал, орал — а он назло только хуже делал. А вы ему за секунду выдали его же монету. Так какую легальную задачу мы ему дадим на этот матч, чтобы его эго сработало на команду, а не против неё? У нас соперник сегодня жёсткий, «нефтяники», они в обороне как бетон стоят.

* * *

Я слегка поворачиваюсь к нему в кресле, закидываю ногу на ногу и спокойно объясняю, крутя маркер в левой руке:

— Если «нефтяники» стоят как бетон, то идти на них напролом — это самоубийство. В грэпплинге, если соперник ушел в глухую защиту и закрылся, его не бьют. Его выманивают на себя. Кисляк обожает быть в центре внимания и красиво финтить? Отлично. Сделайте его сегодня приманкой. Выпустите его в первом звене и дай установку: его задача — вытащить на себя их ведущего защитника. Пусть финтит, крутится, бесит их своей мажорской техникой. «Нефтяники» жесткие, они быстро психанут, сорвутся на него и откроют зону. А в эту брешь на скорости вкатятся Антипов или Костров и заколотят шайбу. Кисляк получит свои аплодисменты за красивый ассист, а команда — гол. Его эго будет сыто, а бетон соперника треснет.

— И еще, Сергей Петрович, — я улыбаюсь, глядя тебе прямо в глаза, и мой голос становится чуть мягче. — Давайте на «ты» и меня можно просто по имени? А то мы с вами как на приеме у министра спорта. Мы в одном пилотском кресле, впереди сложный матч, да и этот дурдом нам разгребать вместе. Идет?

* * *

Я слушаю твой тактический расклад, и в моих глазах загорается такой бешеный восторг, какого у меня не было со времён моей собственной карьеры в НХЛ. Я даже слегка хлопает ладонью по коленям, поражённый тем, как круто ты переложила философию борьбы на хоккейную схему. Сделать Кисляка легальным раздражителем для бетонной обороны «нефтяников» — это была чистая гроссмейстерская победа ещё до стартового свистка.

Но когда ты переходишь на «ты» и предлагаешь убрать этот официальный пафос, я на секунду замираю. Я перевожу взгляд с дороги на твои оливковые глаза, ловлю твою мягкую улыбку, и мое лицо окончательно расслабляется. Вся эта скованность и триггеры на имя «Юлия Борисовна» окончательно испаряются в воздухе.

— Идёт, Юля, — я улыбаюсь в ответ — искренне, открыто и очень тепло, крепко пожимая твою руку. — На «ты» так на «ты». Мне и самому этот официоз уже поперёк горла стоял. И схема твоя — просто бомба. Кисляк от такой задачи из штанов выпрыгнет, он же спит и видит, как бы его финты по телевизору показали.

Ледовая арена «Нефтяников»

Спустя три часа Дворец спорта соперника гудит как растревоженный улей. Трибуны ревут, поддерживая своих. На табло идёт третий период, счёт 2:2, напряжение такое, что воздух можно резать ножом. «Нефтяники» реально играют в кость, их оборону не пробить.

Остаётся две минуты до конца матча. Я беру тридцатисекундный таймаут. Команда тяжело дышит, обступив бортик. Я подмигиваю тебе и заговорщицки кричу:

— Так, «Медведи», слушай мою команду! Кисляк, выходишь в центр. Твоя задача — устроить им там персональный цирк. Крути улитку, финти, делай что хочешь, покажи всё своё мажорство, растащи их защитника на себя! Антипов, Костров — караулите синюю линию. Как только бетон треснет — вкатываетесь в зону и шьёте без жалости! Пономарёв — держишь тыл, чтобы ни одна мышь не проскочила. Погнали!

Парни вылетают на лёд. Кисляк, поймав твой короткий одобряющий кивок от бортика, заводится с пол-оборота. Что он творит на льду — это надо видеть! Он буквально издевается над защитой «нефтяников», крутит финты, прокидывает шайбу между ног соперника. Защитник хозяев, здоровый двухметровый шкаф, дико психует, теряет позицию и с рёвом бросается подминать Кисляка под себя.

Зона открыта! Кисляк в падении, спиной, выдаёт гениальный, слепой ассист назад. Туда на бешеной скорости уже летит Антипов. Щелчок — и шайба со звоном вонзается в дальнюю девятку! 3:2 в нашу пользу!

Финальная сирена! Трибуны соперника затихают, а лавка «Медведей» взрывается сумасшедшим криком. Парни налетают друг на друга, Кисляка качают на руках, Антипов орёт от восторга. Романенко в углу молча грызёт свой свисток от зависти, понимая, что его песенка спета.

Миша Пономарёв подъезжает к бортику, тяжело дыша, и счастливо улыбается тебе:

— Юлия Борисовна... Юля... Мы сделали их! Спасибо.

Я резко поворачиваюсь к тебе, подхватываю тебя на радостях за талию и, легко оторвав от пола твои 158 сантиметров, кружу прямо у бортика под аплодисменты команды.

— Мы выиграли, Юлька! Мы их просто разорвали! Твоя схема сработала на все сто! — я ставлю тебя на ноги, не выпуская твоих плеч, и смотрю на тебя с такой бешеной благодарностью и восхищением, что становится понятно: междв нами только что вспыхнуло то самое пламя, которое уже не потушить ни одним ледяным свинцовым взглядом.

Твой ход, Юлия Борисовна Белова!