Импрессионизм (гет)

Импрессионизм

Городская застройка осталась позади, и в появившейся тишине дороги стало слышно поскрипывание колёс и шуршание шин об асфальт: бескрайняя череда полей, лесопосадок и блеск изогнутой полоски речушки. Парусиновые туфли крутят педали, и завёрнутые штанины льняных брюк цвета холодной пшеницы…

Лёгкий ветерок позднего лета доносит запах скошенных солнечных трав.

Съехав у поворота трассы на просёлочную дорогу, ведущую к дачным домикам, затерявшимся в лесопосадках разноцветными яркими пятнами крыш и торчащими над ними макушками елей и тополей, я вдруг захотел поскорее попасть на веранду старого Дома Художников, где я проводил много времени: работал над эскизами и писал продолжение романа. Большой, прохладный и чуть-чуть шершавый старый стол всё так же стоит у окна веранды, и стеклянная банка с полевыми цветами — из ромашек и зонтиками иван-чая.

Может, кто-то подумает, что я последний романтик на краю небольшого озерца с камышом и важно плавающими по водной глади уточками, и кружащими у бережка стрекозами.

Я сбежал от городской суеты и нерешённых проблем к этюднику и старой печатной машинке, но мысли о тебе бесконечно вплывают разноцветными осколками фильмоскопа и окнами поезда, который увозит тебя от меня в туманную даль бытия.

Может, стакан холодного молока и запах свежего хлеба вернут меня обратно из-за облачных грёз о тебе в этот тихий летний вечер. Всё, надо садиться за роман.

Импрессионизм погрузился в бархат ночи, кружащим у лампы роем мошек.

Синий ультрамарин ложился на холст, задавая образ предночной реальности, и яркий кадмий создавал прообраз звёзд, кружащихся в водовороте иллюзии. Добавлю к ним молока и разломанную горбушку хлеба, может, и озеро, и лампу с мотыльками, да и шляпу летнюю, светлую. Акцентами будут кувшинки и камыши — чем не Ван Гог? Пиши и пиши.

Обуяли фантазии ближе к ночи, творческие порывы — как будто невесть откуда из озера утки за хлебом пришли. Я им начал бросать крошки и корки — ночную тусу устроил для птиц, как когда-то с тобою их вместе кормили, и за цветами в поля мы ходили, и озеро с тёплой молочной водою, и вместе встречали рассветы в стогах…

Да, много с тех пор уже дней пролетело, и лето прошло, и осень с дождями всё чаще заходит. Ну вот, я опять романа ни строки. Пойду я в кровать — завтра рано вставать, ехать обратно мне в душный наш город.

**Импрессионизм. Продолжение**

Тишина ночи обволакивала старый дом, словно мягкий плед. Лампа на веранде ещё мигала, отбрасывая дрожащие тени на стены, но я уже потушил её, оставив только лунный свет, струящийся сквозь листву тополей. Ветер шевелил страницы недописанного романа, лежащего на столе, будто напоминая: «Всё ещё здесь. Всё ещё ждёт».

Но завтра — город. Завтра — асфальт, шум, звонки, дела, которые нельзя отложить. И ты… Ты там, где-то за этим горизонтом, в другом измерении, где нет ни этого озера, ни этих уток, ни запаха свежего хлеба по утрам.

Я лёг на широкую кровать с кованой винтажной спинкой, которая скрипела при каждом движении, как будто вторила моим мыслям. За окном, в тёмной воде, плескалась рыба, и где-то вдали кричала сова. Последний августовский светлячок проплыл в воздухе, словно крошечная падающая звезда.

«А что, если…» — мелькнуло в голове, но я тут же отогнал эту мысль. Нет, не сейчас. Не в этот раз.

Утро пришло с прохладой и лёгким туманом над озером. Я собрал этюдник, машинку, немногочисленные вещи. Один последний взгляд на веранду — на стол, на банку с увядшими ромашками, на следы крошек от вчерашнего утиного пира.

Педали мягко заскрипели, и велосипед, будто нехотя, тронулся с места. Дребезжащий никелированный звонок, который я поднял с земли у бани, глухо позвякивал в сумке — то ли прощально, то ли в такт каждому толчку на ухабах.

Баня, ещё тёплая от вчерашнего жара, дышала сыростью и горьковатым ароматом мочёных берёзовых веников. Дверь предбанника стояла распахнутой, будто манила задержаться, но утки у берега уже вовсю нарушали утреннюю идиллию. Они крякали, гоняясь за гальянами, которые то и дело выпрыгивали из воды, оставляя за собой дрожащие круги. «Мы тут, мы тут!» — бульк, бульк — и снова всплеск.

Большой жук-плавунец, чёрный и блестящий, как капля дёгтя, степенно скользил к камышам, где ещё висела туманная дымка. А в бочке у двери, на самой глади воды, провисала тончайшая паутинка — казалось, вот-вот черпнёт, но нет, лишь дрожит, вся в росе, и ветерок едва колышет её, будто дразнит: «Ну кто тут уедет? Кто тут останется?»

Листья шептали: «Пора…»

Я нажал на педали сильнее. Просёлочная дорога вела к трассе, к шуму, к городу. Но в воздухе ещё витал запах скошенной травы, а в кармане лежала горсть ромашек — последний подарок этого места.

Звякнув на прощание, велосипед уже проснулся ото сна, колёса зашуршали по гравию. Лесопосадки, поля, изгиб речки — всё это снова проплывало мимо, но теперь в обратном порядке. А в голове уже складывались новые строки, новые образы. Может, в городе, среди бетона и суеты, они наконец выльются на бумагу. Или… растворятся, как утренний туман.

Звонок в сумке дребезжал уже не так громко. Наверное, смирился.

Такое чувство, что прожитая мною жизнь и тихо крадущаяся ко мне пенсия уже хотят стащить у меня остатки ощущения, спрятанные где-то глубоко в подсознании, — воспоминания детства, той беззаботной и безмятежной поры, когда мы прыгали по крышам веранд в детском саду, плавали по Чёрному озеру на плотах, играли в хоккей до льда на замёрзших штанинах, в валенках и замотанных изолентой сломанных клюшках.

Но воспоминания о тебе и о том времени, которое мы прожили вместе, пусть недолго, но красиво и с бескрайней любовью и теплотой чувств, уже не вернуть. Это нужно принять и перестать ворошить прошлое — или не принять и просто взять да позвонить тебе. Но я боюсь услышать: «Кто это?» Это как приговор. Пусть ты останешься со мной хотя бы в мечтах. А может, ты скажешь: «Привет!»

Быть может, я позвоню тебе, когда приеду в город, может, когда кончится вечерний концерт и артисты уедут в гостиницу, или когда ночью вернусь в мастерскую… Или, или, или, быть может!

— Ох, кого я обманываю — себя или вас, мои дорогие читатели?

**Гербарий моей души**

Набежавшее барашковое облачко на солнце таяло и, превращаясь в розовую овечку, позволяло лучам, огибая кучеряшки небесного создания, ласкать тонкими золотыми нитями её нежную кожу спины, соскальзывая на пол и теряясь среди паркетных узоров.

Ощущая тепло лучей, она замерла у рояля, на который только что положила цветы, принесённые из сада. Их было много, и все не влезли в небольшую вазу. На веранде под окном стояла ещё одна напольная ваза, в которой был прошлогодний сухоцвет. Вот его она и решила заменить свежими цветами, хотя засохшие цветы и травы тоже были по-своему красивы — даже как-то гротескно смотрелись своей массой и плотностью.

Где-то вдали послышался стук колёс проходящего товарного поезда, заполняя её мысли думами о предстоящем возвращении в шумную городскую суету.

«Может, сразу приехать к нему, не заезжая домой, а утром уже съездить переодеться и на работу», — мечтала она, расправляя цветы в вазоне, превращая их в ещё один будущий годовой сухостой. Прошлый она собирала вместе с ним. Подняв вынутый из вазы «гербарий», она бережно положила его на крышку рояля.

— Пусть тут ещё полежит, так, на всякий случай.

Ей почему-то подумалось, что, выбросив сухостой, она выбросит частицу своей любви к нему — или вообще они разбегутся. Хотя она и не верила особо в приметы, но кто знает…

— Интересно, на веранде он сейчас или уехал уже?

Она прибежала в мастерскую с огромным букетом полевых цветов, и аромат разнотравья дополнился запахом льняного масла, создавая волшебную музыку летнего настроения. Душная жаркая погода и чуть заметный ветерок, который едва колышет огромные листья тополей за окнами, создавали тихий шелест и жужжание шмеля, который сразу залетел в открытую балконную дверь, хотя перед ней висела лёгкая тонкая штора из воздушного газа, чуть-чуть шевелящаяся от незримого и неощутимого ветерка.

Он ушёл за мороженым и колой, и она принесла с кухонной зоны две стеклянные вазочки и круглую ложечку для накладывания шариков мороженого, натёрла шоколада для присыпки.

Скрипнули двери мастерской, и он принёс спасительные колу и пластиковое ведёрце с зелёной картинкой «Star Baks». Найти в такую жару простое мороженое — и то чудо, а он ещё и изыски устраивает! Это так мило.

К вечеру мы планировали на электричке уехать из душного города в старый Дом Художника на все выходные, а сейчас просто немного побыть вдвоём и собрать кое-какие нужные вещи для поездки: бумагу для акварели, краски, кисти и пару телескопических удочек — будем ловить карасиков на уху. Давно хотели, с зимы ещё.

И хлеба свежего из пекарни — уток кормить и себе с молоком. Молоко, кстати, там, на месте, купим в деревушке рядом у бабы Васеньи: она холодное, со льда подаёт, недорого, и десяток яиц у неё же. Боже, а какое копчёное сало её дед творит — шедевр с ароматом дымка тайги! Да что там, всего и не перечесть, чем себя можно порадовать. Уж малина и крыжовник буреют.

Ну и ночью банька протопится, а после — в озеро, и проплыть, и проплыть.

Мечты уводят вдаль из города под стук колёс электрички, до утонувших в зелени разноцветных дачных крыш, над которыми будут шуметь сосны и тополя.

Лето знойными ночами и душными днями захватило наш городок: детишки барахтаются до самых звёзд в фонтане на городской площади, работники магазинчиков и кафе поливают из шлангов водой раскалённую мостовую, от которой идёт пар, как от чайника со свистком, и даже если прислушаться, слышно тихое шипение камней.

Вот в мастерскую через распахнувшуюся штору влетела огромная зелёная стрекоза и важно села на стол, вращаясь из стороны в сторону, разглядывая вазочки с шариками мороженого. Ещё немного волнительных ожиданий на станции вокзала — и в путь…

Жаркий летний день разорвал мои планы на мелкие кусочки, и желание погулять в парке, в прохладной тишине, слушая шелест листвы и пение птиц, неспешно продолжить, сидя на любимой лавочке, написание романа, испарилось. Совершенно невозможно продолжать писать в душной мастерской, да и настрой не тот.

Старая лестница скрипела на все лады, когда молодой унтер пытался залезть по ней к маленькой дверце на крыше баньки.

Начальник полиции шептал ему, как мать нерадивому сыну:

— Не скрипи и наган достань, дурень, вдруг беглый там ждёт. Да тихо вы все! — скомандовал он дворовым и прислуге. — Что вилами и топорами попусту махать?

Унтер осторожно заглянул в приоткрытую дверцу…

Ну невозможно писать — жарища какая! А я про зиму, про Рождество пишу. Надо мороженое хоть купить, что ли, чтобы хоть чуть-чуть войти в нужное русло. Или, может, плюнуть и зиму сделать, чтобы уж наверняка прочувствовать сюжетец. Но все вокруг так ждали лето, и вдруг пойдёт снег, мороз, сугробы… Нет, совершенно невозможно писать продолжение романа — вот напасть…

Купив мороженое и колу, я пришёл в мастерскую и, распахнув балконную дверь, уселся прямо на диване, пододвинув журнальный столик поближе. Открыл большой брикет мороженого и жадно набросился на него. Немного посидев, решил, что теперь я готов продолжить писать, но…

Мысли мои унесли меня в другое место, и вот я уже на веранде старого Дома Художников, около заросшего камышами маленького пруда. По спокойной, чуть с рябью глади воды скользят плавунцы и утки, которые важно плывут и изредка ловят мелких рыбёшек. Осень уже тронула листья, и городская суета где-то вдалеке. Вот эта идиллия и сюжетная линия сама ложится на бумагу. Как вдруг я отвлёкся на уток, которые что-то не поделили и устроили разборки в пруду, крякая друг на друга и брызгаясь водой. И тут не дают мне работать…

Ну всё, в моём мире погода, да и всё вокруг — только моё. И вот я решил идти к истокам. Погодой здесь я верчу как хочу: раз — и стоит только захотеть, и пойдёт снег. Главное — не думать про вокзал: там всегда идёт дождь. Расставание с дорогим мне человеком — это всегда дождь, зонт и несбывающиеся обещания:

— Я приеду, обязательно!

И мы же все знаем, что это путь в один конец и магия руками вслед уходящему поезду.

Так вот и пошёл снег, и вот я уже стою, накинув полушубок, среди дворовых и жду, что там за этой маленькой дверцей на крыше баньки… А может, и не продолжать писать? Пусть ещё немного интрига поживёт…

Импрессионизм жизни яркими красками возвращает меня в мой мир из грёз и мечтаний — в мир, полный бесконечной вселенской концертной суеты и ночных монтажей к очередным мероприятиям и вечерним спектаклям. И мне вдруг захотелось что-то написать про осень.

Глубокое внутреннее осеннее настроение и звонкая пустота после сна, лень и горящее огнём отлёжанное ухо… Осень вызывает покой и умиротворение от пасмурной природы, уже потерявшей яркость красок, и жухлости лежащей на земле листвы. Воздух наполнен запахом грибов и дождя, а деревья обнажают свои нервы и нежные ветви, словно просительно тянутся к небу. Ясное, холодное утро настраивает на расслабление и созерцание окружающего мира в спокойствии, будто природа призывает нас уйти от мирской суеты.

Тишину безмятежного утра нарушила кукушка, которая неизвестно зачем начала свой годовой отсчёт времени. И я просто заткнул уши, чтобы не слышать ничего, но настроение уже было испорчено, и я решил, что, позавтракав, буду собираться и ехать обратно в город, хотя планировал задержаться до следующего дня.

Вот и не верь в приметы после этого. Тихий ветерок творил мелкую рябь на поверхности воды в старом пруду, и одинокий, тонкой палочкой чёрного тела, жук-плавунец скользил на своих невидимых коньках, как по зеркалу, отражаясь в прозрачной воде. Где на отмели уже плавали мальки гальянов, играя в догонялки, а чуть поглубже, из-под затонувшей коряги, торчали усы старого сома, которого никто ни разу не видел — только усы, ну иногда и часть его любопытной головы, особенно когда идёшь купаться: глянет и сразу под корягу, только усы, как сенсоры, поднимет чуть выше обычного. Мы зовём его «Бубликов» — это как в «Служебном романе», — и любим его, кидаем ему хлеб под корягу.

Ладно, пойду поделю хлеб между ним и утками — они тоже хлеб любят. Да и поеду уже. Да, вспомнил, что ещё по зиме так и не дописал сказку, где было что-то про вкусные конфеты с яркими фантиками. И там ещё на одном была буква «Т»…

Я подошёл к пруду с хлебом и подумал: «Почему здесь, за городом, хлеб такой ароматный и вкусный, хотя один и тот же я всегда беру? Да и борщ тоже в разы вкуснее, да и всё аппетитно выглядит, и чувства обостряются. Может, просто приток кислорода больше в мозг, даже все нерешённые проблемы кажутся мелкими и неважными. Загадка, которую мне ещё предстоит отгадать вместе с вами, театральные вы мои».