Калейдоскоп (гет)

Джеймс Кэлверт повстречал Розу Доусон в 1922 году, когда та уже прочно обосновалась в театре Вандербильта, что на Манхэттене, но еще не придумала, как бы ей обменять сцену на экран. «Наша рыжая звездочка» — так ее там называли, потому что она появилась в театре, как только его основали, и за четыре года сделалась его счастливым талисманом. В мюзиклах от Розы не было никакого толку, слух у нее был неплохой, но голос неважный; зато любая пьеса, обещавшая «мисс Доусон в главной роли», неизменно собирала полный зал.

Она никому никогда не объясняла, как и откуда пришла в Вандербильт, точнее, рассказывала каждому какую-нибудь невероятную историю, всякий раз новую. То ли она была русской княжной, сбежавшей от большевиков, то ли дочерью самого главного Чикагского бандита (тоже сбежавшей), то ли родилась на ферме в Оклахоме, то ли на Аляске. Все это была такая явная неправда, что мало-помалу в театре поняли — мисс Доусон желает сохранить свое прошлое в тайне. Сам мистер Лайл Эндрюс, продюсер, благоволил к ней и, видимо, остался доволен той версией небылицы, которую Роза ему открыла.

Итак, в апреле 1922 в Вандербильте шла «Анна Кристи» (в роли Анны, конечно, Роза) и Джеймс Кэлверт, урвавший наконец свободный от пациентов вечерок, решил посвятить его искусству. Судьба, впрочем, была не на его стороне.

— Во-первых, мои милые, я желаю вам вот что сказать⁽¹⁾, — кривя рот в злой гримасе, процедила Анна-Роза, тихими, кошачьими шажками продвигаясь к краю сцены, поскольку речь свою хотела излить не столько на «возлюбленного» и «отца», сколько на темный зрительный зал. — Оба вы вели себя так, будто я ваша собственность. Но я никому не принадлежу. Я свободная, ясно? Надо мной один господин — я сама. И никому, кто бы он ни был, — возвысила она голос, — не удастся распоряжаться мной! Я сама себе хозяйка! Зарубите себе это… Ой!

— Ой! — хором повторили зрители вслед за Розой и, как один, подались вперед, потому что на вершине этого драматического момента она, отступая к рампе, запнулась и, взмахнув руками, нырнула в сумрак оркестровой ямы.

Вспыхнул свет. В поднявшейся суматохе из ямы послышался чей-то всхлип: «Есть ли в зале врач?!». «Я врач!», — отозвался Джеймс, и заспешил к сцене.

Он не был красив. Впоследствии Роза иногда пересматривала этот вечер в своих воспоминаниях, и всякий раз поражалась тому, что ее первой мыслью при виде будущего на-всю-жизнь мужа было — «что за маленький смешной человечек! надеюсь, он не споткнется на бегу». Маленький, смешной и, будем честны, начинавший понемногу лысеть человечек Джеймс Кэлверт быстро и бережно коснулся ее пылающей лодыжки, и оказалось, что руки у него как бы сделаны из иного материала, чем остальное тело. Сильные, нежные и какие-то разумные руки.

Когда они уже были в гримерке, и он перебинтовывал ее бедную ногу, попутно отдавая распоряжения, в какую больницу ее сейчас лучше отвезти, Роза попыталась сохранить лицо и сказала сквозь слезы:

— Надеюсь, вы простите меня за то, что испортила вам вечер. Эти платья в пол просто мои враги, я чуть не погибла однажды, споткнувшись вот так.

— Ну, сейчас вам гибель не грозит, — сказал Кэлверт, сосредоточенно не глядя на нее. — Скорее всего, это просто вывих. На какое-то время, конечно, сцену придется оставить.

— Ужасно, — мрачно сказала Роза. — Мне ведь надо готовиться к «Фанни Хоторн». Доктор, как вы думаете, к маю я смогу ходить?

— Не могу обещать, — сказал он, и потом спросил: — А в «Фанни Хоторн» вы, конечно, будете играть Фанни Хоторн?

— Ну разумеется. Я так и сказала Эндрюсу, что лучше Фанни, чем я, нет во всем Нью-Йорке.

— Н-да, — сказал Кэлверт, — судя по тому, что я успел увидеть, эти бедовые девчонки из народа даются вам хорошо.

— Но? — приподняла бровь Роза.

— Что — «но»?

— Простите, доктор, мне показалось, что за этим следует какое-то «но».

Кэлверт вынул из кармана платок и обстоятельно промокнул им свой широкий лоб.

— Видите ли, мисс Доусон, — осторожно начал он, — я знаю, что вы восходящая звезда и Вандербильт вами страшно дорожит, но, по-моему, роли вам дают несколько странные.

— О, это интересно! — воскликнула Роза, и даже на миг забыла о боли. — Проясните-ка свою мысль.

— Взять хотя бы Анну, — сказал Кэлверт. — Не поймите меня неправильно, вы прекрасно играете, но именно играете. Анна у вас возвышенная и изящная, как птичка, никакого цинизма, а это никуда не годится. Невозможно представить ее проституткой, или вообще кем-либо, кроме заморской принцессы. Во-вторых, — расхрабрившись, продолжал он, — Анна должна быть брюнеткой, потому что это драматичнее, а вы по этому параметру просто не подходите.

Губы Розы сердито дрогнули — но вдруг она улыбнулась.

— А вы остроумны, доктор, — сказала она. — Кажется, вечер я вам и в самом деле испортила. Но согласитесь, Фанни-то может быть рыжей.

— Э-э, да, — сказал он, радуясь, что может согласиться с ней хоть в чем-то. — Фанни, безусловно, рыжая.

— Вот и славно, — сказала Роза. — Итак, жду вас на премьере. Я скажу Эндрюсу, что для вас вход будет бесплатный, и постараюсь изобразить самую циничную девчонку из народа, которая когда-либо появлялась на сцене.

Всегда такая упрямая и непоследовательная Роза выполняла все указания навещавшего ее доктора Кэлверта безукоризненно, и к маю она уже могла ходить, хоть и не быстро. Ее Фанни Хоторн лишь чуть-чуть хромала, но те, кто о происшествии не знал, легко могли подумать, что это просто штрих к портрету. Счастливый снова видеть свою любимую мисс Доусон, театр рукоплескал, как никогда.

— Поменяли ли вы свое мнение о моей игре, доктор? — спросила раскрасневшаяся Роуз, принимая у него букет.

Кэлверт застенчиво улыбнулся и покачал головой. Роза притопнула здоровой ногой и сделала вид, что дуется, и тогда он вдруг позвал ее отужинать в ресторанчике через дорогу.

— Я знаю, что актерской братии живется нелегко, — извиняющимся тоном сказал он, — и хочу, чтобы мой бесплатный билет не слишком сильно по вам ударил.

— А по-моему, вы ищете повода провести со мной вечер, — сказала Роза, чтобы он не догадался, что она этому рада.

В ресторанчике Роза заявила, что чертовски голодна, заказала большую кружку пива и жареное мясо, и принялась уплетать его с таким аппетитом, как будто не боялась попасться на глаза поклонникам. В этот момент она совсем не походила на заморскую принцессу, о чем Кэлверт немедленно ей сказал — но таким тоном, что обидеться было невозможно.

— Вы меня убедили, доктор Кэлверт, — сказала Роза, промокнув губы салфеткой. — С девчонками из народа покончено. У меня и в самом деле слишком хорошее воспитание, чтобы играть проституток. Я покину Вандербильт до конца года.

— Только не это, мисс Доусон, умоляю, — ужаснулся тот. — Если бы я знал, что мои слова так вас заденут…

Но она уже тихонько смеялась, искоса поглядывая на него лисьим взглядом.

— Не бойтесь за мою карьеру, — сказала она, — ее разрушить могу только я сама. Я, видите ли, решила, что настало время отправляться в Голливуд.

— Еще хуже, — печально сказал он. — Вам нельзя играть в кино, пока не изобретут способ сделать его цветным. Как можно лишать зрителей цвета ваших волос?

Отсмеявшись, Роза выложила ему весь свой план; они выпили за его удачу, потом за театр, потом за врачебное дело, а потом договорились называть друг друга Джеймсом и Розой.

Джеймс Кэлверт не был первым другом сердца Розы с тех пор, как она сошла на берег в Нью-Йорке, не был и вторым. «Друг сердца» — она сама называла так людей, которых выбирала, потому что хозяина у ее сердца не было, или, вернее, он никому не завещал свой пост. Она научилась легко с ними расставаться и всерьез вознамерилась никогда не выходить замуж, но случилось так, что осенью они поехали в Калифорнию вдвоем.

— Но сниматься в кино я буду как мисс Доусон, — сказала Роза, когда пришло время это обсудить.

— Это значит — «да»? — уточнил Джеймс.

— Это значит «да», — сказала Роза не слишком-то уверенно.

Джеймс Кэлверт, маленький лысеющий человечек, не был красив, но стал последним другом сердца Розы, на что она тогда не могла и надеяться. Любить его она училась уже в браке.

Постепенно Роза узнала, что в этом человеке достаточно секретов, чтобы ей не было скучно быть его женой. Первый секрет открылся ей спустя год после замужества, когда на новом месте ей долго не доставались роли, а те, что доставались, приносили сущие копейки. Выяснилось, что приземленный и не слишком любящий искусство Джеймс ни за что не потребует от жены бросать дурацкую затею и будет неизменно ходить на каждую премьеру, даже если Роза мелькнет на экране всего на минуту-другую. Выяснилось, что он полностью поддерживает ее в намерении научиться скакать на лошади, поскольку этого требует долгожданная роль разбойницы в фильме про ковбоев. Когда Роза обмолвилась, что для той же роли ей надо уметь плеваться сквозь зубы, Джеймс взялся ее обучить.

— Вот уж не думал, что это когда-нибудь пригодится, — глубокомысленно сказал он, показав, как это делается. — До сих пор помню, как отец пообещал вычеркнуть меня из наследников, если застанет за этим занятием… Роза, что это с тобой?

Нежность, с которой Роза глядела на него, не поддавалась никакому объяснению.

— Если бы я не согласилась выйти за тебя раньше, то сделала бы это сейчас, — сказала она.

А второе открытие пришло уже много после, одним октябрьским утром 1929 года, когда она развернула газету и вдруг сказала растерянно:

— Джеймс, мой жених умер.

— Да? — отозвался тот. — Как твой муж, я не могу этому не радоваться.

— Нет, ты не понял, — сказала она, медленно приблизилась к нему с газетой в руках и показала на некролог. Пока он читал, Роза подошла к шкафу со своими коробочками и безделушками, и вернулась с Сердцем Океана в руках.

Она опустилась на колени рядом с его креслом и сказала:

— Джеймс, мне надо тебе кое-что рассказать, — и рассказала про помолвку, про бриллиант, про «Титаник», про крушение — словом, про все, кроме одного.

Джеймс осторожно взял Сердце, взвесил на ладони.

— Вы полны сюрпризов, мисс Доусон… Почему ты решила рассказать сейчас? — спросил он, и Роза мысленно похвалила его за то, что он не спросил: «Почему ты молчала?».

— Мне кажется, настало время вас познакомить, — ответила Роза. — Ты будешь настаивать на том, чтобы мы его продали?

— А ты хотела бы его продать?

— Нет, — быстро сказала Роза. — Джеймс, я понимаю, времена настают невеселые, но я не хочу его продавать. Он… Он мне дорог. Не из-за Кэла. Понимаешь, у меня ничего не осталось от той жизни.

Джеймс поцеловал ее в рыжую макушку, которая как раз находилась на уровне его губ.

— С этого надо было начинать, — сказал он. — Если ты хочешь оставить бриллиант, то так тому и быть.

— Ты не ревнуешь? — спросила Роза.

— Разве я когда-нибудь ревновал? — удивился он.

— Раньше я не подавала повода.

Он поцеловал ее в макушку еще раз, потом подтянул к себе и усадил рядом.

— Ты же знаешь, где я был в Великую войну?

* * *

Джеймс Теодор Кэлверт родился в 1890 году в Саутгемптоне. Он и в самом деле был из хорошей семьи, и отец запрещал ему и его братьям плеваться сквозь зубы, но в остальном его детство и юность не были отмечены какими-то роковыми событиями. До войны он подрабатывал корреспондентом в небольшой газете, и даже написал заметку о «Титанике», когда тот покинул их город. Он, может быть, видел Розу в тот день, кто знает. А в 1914 году Джеймс добровольно откликнулся на зов лорда Китченера и оказался в Британском экспедиционном корпусе.

— Это я знаю, — сказала Роза. — И про Ипр знаю, и про Лоос.

— Но ты не знаешь про Лиз, — сказал Джеймс и закрыл лицо руками.

Элизабет Пирс была сестрой милосердия, которая не дала ему уснуть навсегда близ деревни Лос-ан-Гоэль. Она тащила его («знаешь ли ты, Роза, каким тяжелым становится тело человека, когда он без чувств?»), она волокла его по грязи и по трупам, она страшно ругалась на него и, в общем, выглядела крайне неприглядно в этот момент, но почти потерявший сознание Джеймс думал, что за ним спустился ангел.

В этом сражении Англия потеряла почти пятьдесят тысяч человек убитыми и ранеными. Говорят, немцы тоже были в ужасе от такого количества трупов. Может быть, из-за этой неразберихи Элизабет и смогла дотащить Джеймса до полевого госпиталя. «Только посмейте, — сказала она ему, когда они уже были там. — Только посмейте».

И Джеймс не посмел, и, когда снова смог открывать глаза, первым делом постарался вызнать имя ангела, и когда ангел снова явился к нему, он уже знал, что ее зовут Элизабет. Она была там, когда из покалеченной ноги Джеймса извлекали пули, и лечила его рану, когда та нагноилась, и не спала у его койки, когда началась лихорадка. «Молитесь за меня, Элизабет, — сказал ей Джеймс, в полубреду ища ее руку. — Кажется, вы зря меня спасали. Простите, что подвел». «Даже не думайте!», — сказала Элизабет таким голосом, что Джеймс подивился — они ведь там давно уже не плакали, ни мужчины, ни женщины.

Здесь его рассказ стал сбивчив и неточен. Элизабет Пирс родилась в Лондоне на год раньше, чем он. Она не знала ни отца, ни матери, но сумела закончить школу Флоренс Найтингейл и перед войной уже несколько лет работала медсестрой при больнице. У нее немного косил глаз. У нее были густые черные косы, которые Джеймс успел увидеть всего два или три раза, она ведь не показывалась без неизменного белого платка, и как ей шел этот платок! У нее был глубокий нежный голос, который Джеймс до сих пор помнит очень хорошо и вздрагивает, если слышит на улице похожий тембр. С ней было невозможно спорить — незаменимое для медсестры качество. После войны она мечтала стать врачом. Она немного шепелявила. Она злилась, когда нужно было бояться.

— И мы с ней, Роза, полюбили друг друга так, как бывает только у Шекспира, и любили друг друга целую неделю, — сказал Джеймс.

Они сорвали с губ друг друга первые поцелуи. Джеймс попросил ее руки и получил согласие.

— Как тебе объяснить, Роза… — сказал он. — Все это было так давно, а я до сих пор помню всякую мелочь. Я помню, что был ненормально, бесконечно счастлив тогда. Ты знаешь, я человек флегматичный, всегда таким был, но в ту неделю мне казалось, что с меня содрали кожу и бросили в какой-то водоворот смерти и безумия, а в центре этого водоворота была она, и мы знали, знали наверное, что спасемся и дальше все будет хорошо. Я никогда не жил и не чувствовал так, как в те несколько дней. Я очень, очень, очень любил ее, Роза.

Лиз пробыла его невестой несколько часов. Туманной октябрьской ночью немцы попытались отбить захваченный кусок земли, и в эту ночь ее не стало. Когда Джеймс видел ее в последний раз, он не успел вглядеться в ее лицо, только в черные выбившиеся из-под перемазанного красно-бурым платка косы. Там она и лежит до сих пор в братской могиле. После войны Джеймс ездил туда один раз.

— Как тебе объяснить… — повторил он, глядя перед собой. — Я много чего помню, но кое-что забыл, и так боюсь забыть остальное. Помню воронье над полями. Помню, что после ее смерти твердо решил, что тоже лягу где-нибудь там поблизости от нее, и доставил тем самым много хлопот своим товарищам. Помню ее шутки, у нее было, знаешь ли, грубоватое чувство юмора. Помню дословно, что она сказала в тот вечер, когда мы решили пожениться. Помню, что она была совсем одна на этом свете, и считаю себя, возможно, единственным человеком, который помнит Элизабет Пирс. Я только закончил говорить о ней, а хочу начать сначала, чтобы закрепить ее образ… И у меня даже нет ее фотографии, — сказал он.

Роза обхватила его голову ладонями и осыпала его лоб поцелуями.

— Золото мое, — сказала она. — Я отправилась в Калифорнию со своим собственным золотом.

— Ты не ревнуешь? — грустно улыбнулся он. — Все-таки это было очень давно.

— Сердце человека — это океан тайн, — непонятно сказала Роза.

Они посидели молча минуту или две.

— Ты тоже кого-то потеряла, — догадался Джеймс.

Она кивнула.

— Расскажешь?

— Не сейчас, — шепотом сказала Роза. Но это «потом» так и не наступило.

* * *

Больше они об этом не говорили, кроме одного раза. Они хотели назвать Лизой их первого ребенка, но его пришлось назвать Томасом, зато Лизой стала их внучка.

Много, много других открытий ждало Розу на ее пути к собственному мужу. Она теперь знала, что сердце человека — это и в самом деле океан, по которому можно вечно плыть то в шторм, то в штиль, и всякий день приносит что-нибудь новенькое.

Роза как-то слышала раньше, что любовь это-де грандиозное представление, интересное только двоим, и тогда не поняла значения этой фразы — как это можно не хотеть кричать о своей любви на весь мир? Но теперь она чувствовала, что, рассказывая об их с Джеймсом житье-бытье она будто бы разбазаривает семейный бюджет. Ее имя все чаще мелькало на афишах (слава в кино все-таки пришла к ней под именем Розы Кэлверт), но все знали, что они с Джеймсом живут тихо и уединенно. Мало-помалу у них появились свои ритуалы, свои шутки, свой тайный язык. Если за день в больнице случалось что-нибудь забавное, он в красках и лицах рассказывал ей, как было дело; если он возвращался тихий и рассеянный, она знала, как подойти к нему сзади и спросить, кто сегодня умер.

А однажды они поехали в Помону и на полпути у них кончился бензин. Пришлось идти по палящему солнцу до ближайшей заправки. Джеймс сказал, что помнит достаточно анекдотов, чтобы рассказывать их всю дорогу туда и обратно, Роза не поверила и проспорила ему доллар.

Есть такая игра, «ниточка», в ней двое людей пытаются изобразить рисунок руками и при этом не запутаться в нитке, и надо делать все медленно и аккуратно и хорошо чувствовать ту, вторую пару рук. Брак, думала Роза, чем-то похож на игру в ниточку. Однажды у Розы было романтическое настроение, и она поделилась этой мыслью с Джеймсом, но тот ответил, что в ниточку никогда не играл и не может тут что-либо утверждать. Впрочем, добавил он, что-то в этом есть, потому что он любит Розу как свою руку или ногу.

— Вот еще! — фыркнула Роза. — Очень приятно.

— Нет, ты послушай, — сказал Джеймс. — Я не то, чтобы испытываю к своей руке какую-то возвышенную страсть, но представить себя без нее не могу. А если мне ее оторвут, я умру. Плоть едина, дух един.

Иногда они делились открытиями. Так, например, Джеймс был знатоком детской литературы и вообще всего волшебного и сказочного, и познакомил Розу и Томми с Нарнией и Диснеем, а она потихоньку приучила его понимать живопись. Со временем их интересы как бы врастали друг в друга, и иногда ей казалось, что по этому океану они плывут вдвоем.

И еще одно открытие ждало их на финишной прямой, когда весной 1965 года Джеймс умирал от саркомы, и Роза поселилась в его палате, желая стать хотя бы свидетелем всему, что произойдет.

Эта смерть не была мирной. Боль и обезболивающие тянули его бедное тело в разные стороны, каждый на себя, а открытие заключалось в том, что Джеймс переносил пытку с терпеливым достоинством. Тихий стоицизм, который он нес через всю жизнь, как бы заострился в этот момент; он перебрасывался шутками с — теперь уже бывшими — коллегами, когда мог, а когда не мог, Роза читала ему вслух. Они еще раз одолели «Питера Пэна», «Алису в Зазеркалье» и начали было «Властелина Колец», но Джеймс сказал, что не уверен, что у него хватит сил (и времени) добраться до вершины Черной горы. Пусть хоббиты идут дальше сами, а нам надо бы начать что-нибудь покороче. Помнишь того писателя, который придумал Нарнию, спросил Джеймс. У него как раз есть книга, подходящая к случаю, и совсем не длинная.

Книга называлась «Исследование боли». Роза сперва наотрез отказалась ее читать.

— Тебе это не нужно.

— Это нужно тебе, — возразил он. — Она как раз для тех, кто остается.

Роза смотрела на него долго-долго. На то, как его черты тают на ставшей слишком большой подушке. Из знакомого на этом лице постепенно остались только глаза, которые всегда, с самого первого дня поражали Розу каким-то печальным выражением; смеялся ли он или злился, это выражение никуда не девалось.

— Как думаешь, люди могут там встретиться?

— Почему бы и нет? — сказал Джеймс. — «Сон кончился, настало утро»⁽²⁾… Зря, что ли, мы так все в это верим.

— А ты? Лично ты веришь?

— Я надеюсь, — серьезно сказал он. — Я бы хотел еще раз увидеть отца и мать. И брата. Я бы хотел увидеть тебя, но надеюсь, что ты еще потопчешь землю немного. Я бы хотел увидеть Лиз и весь наш взвод, все-таки он там уже в полном составе. Я надеюсь, что так оно все и будет, но ты не спеши на вечеринку. За Томми надо еще присмотреть.

Роза дотронулась до его руки.

— Джеймс, я должна тебе что-то рассказать…

— Должна или хочешь?

— Должна.

— Роза, ты всю жизнь делаешь то, что хочешь, а не то, что должна, — он через силу попытался улыбнуться, — зачем изменять привычке на старости лет?

Роза молчала, и тогда он потрепал ее по руке.

— Помнишь, что мы подарили Томми на седьмой день рождения?

— Хоть убей, не вспомню. Это было тысячу лет назад.

— Зато я помню. Это был калейдоскоп, Роза.

— Ах да, что-то припоминается. Это тот самый, в который ты играл чаще него?

— Вот-вот. Слушай, тебе это покажется бредом, но я думаю, что это и есть то, как мы видим жизнь в течение жизни. Все эти стеклышки… Чуть-чуть повернешь его, и картинка поменяется, и каждая держится до следующего поворота, и каждая неповторима, а потом исчезает без следа и существует только в нашей памяти. В общем-то, имеет значение только то, что мы смотрели на них, пока они были.

— Ты и в самом деле бредишь, — встревожилась Роза. — Позвать сестру?

Льюиса они не читали вслух. Роза примостилась рядом на кровати на второй подушке, и держала книгу так, чтобы Джеймсу было видно текст. Как только она поняла, о чем книга, то старалась не вчитываться и только перелистывала страницы вовремя, но Джеймс то и дело тормошил ее замечаниями одно другого больнее:

— Послушай-ка… «Соломон называл свою жену Сестрой. Можно ли считать женщину совершенной женой, если хоть один раз, в определенный момент, в определенном настроении, мужчина не почувствует потребности назвать ее Братом?»… Брат мой Роза, давай подчеркнем эту строчку. Кажется, это о нас.

«Брат Роза» подняла глаза к потолку, чтобы слезы затекли обратно.

— Ты совсем меня извести хочешь?

— Прости, — он легонько поцеловал ее ладонь. — Глупая была затея. Если хочешь, давай вернемся к Питеру Пэну. Только пообещай мне, что все-таки дочитаешь эту книжку. Ну, как-нибудь потом.

Так они и сделали. Дело шло к полуночи, когда Роза начала клевать носом и склонила свою уже седую голову на его плечо.

И вот она уже не в больничной палате, а высоко-высоко над темно-синим молчаливым океаном, и холодный ветер треплет ее красное платье и расплетшуюся огненную косу. Она летит над водной гладью, стоя в вороньем гнезде «Титаника». В руках у нее подзорная труба, но Роза подносит ее к глазам и понимает, что это калейдоскоп. Одна картинка сменяет другую, одна другую, и все они так же прекрасны, как и неповторимы, и все они длятся всего лишь миг.

* * *

А Джеймса тем временем уже будила Лиззи Пирс.

— Ну и засоня же вы, Джеймси! — хохотала она, тыкая в бок. — Тебя даже ангелы с трубами не разбудят!

Джеймс приготовился зашипеть от привычной боли и вдруг понял, что никакой боли нет. Солнце било в тент над его головой. Он поймал ее руку, но Лиз была ловчее и уже кусала его в нос. Ее косы закрыли ему весь мир.

— Что за шум с утра пораньше? — спросил он, прикрыв глаза.

— А то не знаешь! — весело сказала Лиз. — Солнце мое, любовь моя, объявлен мир, представляешь? Война кончилась, и никаких войн больше никогда не будет. Все мы возвращаемся домой.

Она потянула его на себя, и Джеймс понял, что он больше не смертельно больной старик, а человек, который может подхватить Лиззи на руки и закружить ее, и так он и сделал. Они бросились прочь из палатки, а там его уже дожидались Грег Уэстон и Диггори, лейтенант Китсон, Бобби Коул и Майкл, Пит и Сэмми, и все-все-все они приветствовали их рукоплесканиями и радостными воплями, и кто-то завел музыку; война и в самом деле кончилась, как кончился сон, за которым последовало утро.

Можно было отправляться домой.

1) Юджин О’Нил, «Анна Кристи». В переводе Е. Голышевой.

Вернуться к тексту

2) Цитата из "Последней битвы".

Вернуться к тексту