Эхо подо льдом (гет)

Лондонский вечер наваливался влажной духотой, просачивающейся даже сквозь стены этого заведения. Я сидел в углу, где тени были достаточно густыми, чтобы скрыть лишнее любопытство, и с отстраненным отвращением наблюдал за обстановкой.

Бар назывался «Роза и корона» или что-то столь же унылое и претенциозное. Здесь пахло полированным деревом, дорогим табачным дымом и тем специфическим, приторным ароматом лондонского приличия, от которого меня воротило. В полумраке слышался приглушенный гул голосов — смесь жалоб на налоги и пустопорожней болтовни о футболе — он сливался в монотонный шум, от которого звенело в ушах.

На стенах висели гравюры, изображавшие что-то до зевоты скучное — парусники или оленей на охоте, — а барная стойка из темного красного дерева блестела так, будто её натирали воском каждые пять минут. Освещение было ровно таким, чтобы скрывать лица тех, кто не желал быть узнанным, но не настолько тусклым, чтобы вызвать вопросы у магловской полиции. Я сидел за столиком, на вид совершенно расслабленно, но на самом деле чувствуя себя неуютно в этой чужой одежде. Мой пиджак казался мне тесным, как смирительная рубашка.

Я скользнул глазами по стакану. Янтарная жидкость в тусклом свете бара казалась подозрительно похожей на разбавленное зелье, приготовленное первокурсником, у которого не хватило ума даже правильно измельчить корень валерианы. Впрочем, этот «Чивас Ригал» был куда безобиднее большинства творений моих студентов.

Я позволил своему взгляду, до этого лениво блуждавшему по бару, на мгновение остановиться на фигуре в дальнем углу. Он сидел там уже двадцать минут — достаточно времени, чтобы примелькаться, но недостаточно, чтобы вызвать подозрения. Ни одного лишнего жеста, ни одного взгляда в мою сторону.

Я не шелохнулся. Даже пальцы, сжимавшие стакан, не дрогнули. Но внутри, в тех глубоких и темных коридорах разума, где я годами возводил свои баррикады, я совершил почти незаметное движение.

С легким, почти физическим ощущением, похожим на то, как сдвигается тяжелая каменная плита, я приоткрыл защитный клапан своего сознания. Именно в этот выверенный, крошечный просвет я вывел нужный фрагмент информации — четкий, спрессованный, словно готовый к немедленному использованию архив. Это был опасный маневр, требующий виртуозного владения ментальной дисциплиной; малейшая небрежность могла выдать нас обоих.

Человек за соседним столиком не шевельнулся. Он продолжал смотреть в сторону, но я почувствовал, как тонкая, почти эфирная нить невербальной легилименции коснулась моего барьера. Он действовал аккуратно, мастерски: изъял нужные сведения с грацией профессионального вора. Вся сцена заняла не более пары секунд.

Закончив, он сделал глоток и вернулся к своему безразличному созерцанию. Я же, вернув барьер на место с привычной холодностью, ощутил легкое удовлетворение от безупречно проделанной работы.

Спустя несколько минут он, наконец, допил свой бокал. Его движения оставались нарочито медленными и скучными. Он небрежно бросил на стол несколько монеток и с глухим стуком отодвинул стул. Поднявшись, он размеренным шагом направился к выходу. Дверь бара с тихим звоном колокольчика открылась и тут же захлопнулась, поглотив его в промозглом вечернем воздухе Лондона.

​Я остался сидеть, даже не шелохнувшись. Покинуть заведение сразу вслед за своим связным было бы верхом неосторожности — поступком, достойным разве что мальчишки, впервые играющего в шпиона. Ощущение невидимого присутствия, не сводимых с меня глаз не давало мне покоя, хотя логика подсказывала: мой контакт прошел безупречно. Я сделал медленный, тягучий глоток виски, чувствуя, как торфяная горечь обжигает горло.

Я продолжал меланхолично созерцать дно своего стакана, когда на столик, освещенный тусклой лампой, висевшей на потолке, легла чья-то тень. Я поднял глаза, сохраняя на лице выражение ледяного безразличия.

Возле моего столика стояла женщина. ​Я зафиксировал её появление в тот самый миг, когда она переступила порог заведения — не из праздного любопытства или мужского интереса, а исключительно по профессиональной необходимости. Сканирование окружающего пространства было для меня столь же естественным процессом, как дыхание. Теперь, когда она соскользнула с высокого барного стула, пересекла зал и остановилась прямо у моего столика, я лишь едва заметно приподнял бровь.

Женщина мягко опустила ладонь на спинку свободного стула.

— В этом заведении не так много мест, где можно укрыться от навязчивого шума, — произнесла она, чуть склонив голову. — Я заметила, что ваш столик — единственное подобие оазиса в этой толпе, и подумала, что одиночество в компании другого одинокого гостя может оказаться чуть менее невыносимым.

Я не спешил с ответом, позволив себе секунду на то, чтобы оценить её тон — без тени вульгарности, граничащий с безупречной светской вежливостью. Мой взгляд оставался непроницаемым.

— Ваша наблюдательность делает вам честь, — отозвался я, едва заметно приподняв уголок губ в подобии холодной улыбки. — Впрочем, как вы справедливо заметили, это заведение вряд ли можно назвать оазисом — скорее, временным прибежищем для тех, кто предпочитает оставаться незамеченным.

Она едва заметно качнула головой, словно принимая мой уклончивый выпад как должное, и её взгляд оставался таким же спокойным.

— Именно поэтому я и осмелилась нарушить ваше уединение. Иногда даже в самом неподходящем заведении приятная компания лучше, чем пустой бокал и собственные мысли. Надеюсь, мое общество не покажется вам слишком навязчивым?

Я позволил себе паузу, необходимую для того, чтобы все взвесить. Моё одинокое бдение в этом баре уже выглядело подозрительно. Если я сейчас, с присущей мне язвительностью, отошью эту женщину, подозрения лишь усилятся. Приняв же её компанию, я превращусь во вполне понятного персонажа — мужчину, решившего не упускать случайного знакомства. Это было прагматично, предсказуемо и, что важнее всего, абсолютно правдоподобно.

Я слегка подался вперед и жестом указал на свободный стул напротив.

— Пожалуй, вы правы, — ответил я, стараясь, чтобы мой тон звучал как можно более вежливо. — В этом шуме найти собеседника, не склонного к излишней болтливости, задача не из легких. Присаживайтесь.

Я позволил себе изучить её, пока она устраивалась на стуле напротив. Около тридцати, неброская, мягкая красота, которую она, по-видимому, не считала нужным подчеркивать косметикой. Лишь легкая тень усталости под глазами выдавала в ней человека, чей рабочий день затянулся гораздо дольше положенного. Дорогой костюм безупречно сидел на её фигуре, выдавая достаток, но не выставляя его напоказ.

— Эмили, — произнесла она, когда наши взгляды встретились. — Я работаю в крупной фармацевтической компании. Весь день провела в попытках убедить совет директоров, что их последние разработки — это не инновации, а пустая трата ресурсов. Утомительный процесс, который требует немедленного антидота в виде чего-то более крепкого, чем кофе из офисного автомата.

Я едва сдержал внутреннюю усмешку. Фармацевтическая компания? Надо же было встретить коллегу в магловском мире.

— Северус, — ответил я, сохраняя на лице вежливую маску. — Преподаватель химии в университете.

Я произнес это с абсолютно спокойной уверенностью. Магловская химия не представляла для меня никакой сложности: те же законы взаимодействия материи, тот же порядок, требующий дисциплины ума, только лишенные того изящества, которое дает алхимия.

— Университет, — задумчиво повторила Эмили, слегка пригубив напиток, который она заказала у подошедшего официанта. — Должно быть, это утомительно — пытаться привить любовь к науке тем, кто чаще всего думает лишь о том, как бы поскорее закончить семестр. Мои будни в не менее монотонны: бесконечные отчеты, попытки выжать максимум из бюджета и вечная борьба с бюрократией. Иногда мне кажется, что я трачу больше времени на бумажную работу, чем на само исследование.

— Бюрократия — это та универсальная константа, которой, боюсь, подвержены все сферы деятельности, будь то фармацевтика или академическая наука, — ответил я, лениво покручивая стакан. — Студенты — это отдельная головная боль, но, признаться, именно рутина и делает эти редкие часы вдали от кампуса столь необходимыми. Признаюсь, сегодня меня сюда привело не столько желание отпраздновать окончание дня, сколько необходимость сменить декорации. Ваш случай, полагаю, схож?

Эмили кивнула, глядя на отражение света лампы в своем стакане.

— Именно так. Когда стены лаборатории начинают давить, а цифры в отчетах сливаются в невразумительный поток, этот бар кажется единственным местом, где можно просто выдохнуть. Здесь никто не ждет от тебя достижений или ответов на срочные письма.

Эмили допила свой бокал, и последний кубик льда глухо звякнул о стекло. Я жестом подозвал бармена, бросил на стол несколько банкнот, поднялся и почти механическим жестом помог ей надеть пальто.

— Лондон ночью обладает своеобразным очарованием, — произнес я, когда мы направились к выходу. — Если вы не против небольшой прогулки, это может быть куда приятнее, чем душная атмосфера «Розы и короны».

Все шло безупречно. Одинокий мужчина, покидающий бар в компании приятной женщины — сценарий настолько банальный, что если у теней, затаившихся в углах этого вертепа, еще оставались сомнения в целях моего визита, то теперь они должны были окончательно развеяться.

Мы переступили порог. Прохладный, влажный воздух ночного города ударил в лицо, смывая остатки табачного дыма и приторного аромата парфюма. Я сделал шаг в сторону, пропуская Эмили, и, якобы проверяя карманы пальто, позволил себе на долю секунды замешкаться. Мой взгляд скользнул по тяжелой дубовой двери бара — лишь на мгновение, но этого было достаточно.

Сразу за нами, почти вплотную, вышел человек. Он остановился в паре шагов, неторопливо извлекая из кармана пачку сигарет и зажигалку. Его движения были слишком размеренными, слишком выверенными для случайного посетителя, решившего прерваться на перекур. Он не смотрел на нас, но я чувствовал, что именно его навязчивое внимание я ощущал на себе весь последний час.

Мы отправились в путь по вымощенным булыжником улицам. Курильщик так и остался стоять у входа. Теперь за нами шла иная тень — любой, кто хоть раз в жизни оказывался на прицеле, знает, как ощущается это специфическое давление на затылок.

Я вел себя как подобает джентльмену: придерживал Эмили за локоть, когда мы переступали через выбоины, и несколько раз оборачивался, якобы проверяя безопасность перехода перед тем, как пересечь пустую проезжую часть.

И каждый раз, отражаясь в витринах магазинов или мелькая в промежутках между неоновыми вывесками, за нашими спинами мелькал неуловимый, почти призрачный силуэт, который держался на грани видимости, словно тень, оторвавшаяся от своего хозяина. Ищейка.

Ну что же. Я не собирался водить этого любителя прогулок по всему Лондону. Мои шаги стали чуть более размеренными, когда мы свернули в сторону дома, в котором я арендовал жилье два дня назад. Это был викторианский доходный дом, где сдавались квартиры приезжим, желающим погрузиться в аутентичную лондонскую атмосферу. Жильцы здесь менялись с частотой, не позволявшей ни одному из них запомнить соседа в лицо.

— Вы живете здесь? — Эмили удивленно взглянула на фасад, когда мы остановились у кованой ограды.

— Временно, — я позволил себе легкую усмешку, хотя краем глаза уже фиксировал, как на другом конце улицы снова шевельнулась тень.

Я придержал тяжелую входную дверь — одну из тех, что так умиляют туристов, ищущих «старую добрую Англию», — и пропустил Эмили вперед. Она ступала по лестнице спокойно, с тем же достоинством, с каким держалась в баре; в её осанке не было ни колебаний, ни лишней суетливости женщины, случайно оказавшейся в незнакомом доме. Она вела себя так, будто прекрасно понимала и принимала происходящее.

Мы поднялись на второй этаж, где в полумраке лестничной площадки я достал ключ. Пропустив её внутрь, я шагнул следом и с глухим стуком захлопнул дверь, окончательно отсекая нас от внешнего мира и от тех, кто, вероятно, до сих пор дежурил на улице в надежде проследить за моими перемещениями.

* * *

Утро пробивалось в кухню сквозь узкое окно, дробясь на пыльные лучи, которые высвечивали каждую деталь этого пространства. Кухня была оформлена с нарочитой претензией на девятнадцатый век: темное дерево фасадов, медные рейлинги и тяжелая фурнитура, имитирующая старину. Однако при ближайшем рассмотрении становилось очевидно, что это лишь современный ремонт, выполненный в расчете на неприхотливых туристов, падкиx на дешевый псевдо-ретро-шик. Всё здесь выглядело слегка театрально, словно декорация, лишенная подлинного дыхания эпохи.

Я стоял у плиты, наблюдая, как поверхность джезвы начинает мелко подрагивать — кофе был на пороге того момента, когда тонкая кофейная пенка вот-вот готова была сорваться с краев. Рядом, на чугунной сковороде, шипел завтрак. Бекон, поджаренный до золотистой хрустящей корочки, лежал в соседстве с пышным, аппетитно свернутым скрэмблом. Традиционный английский завтрак наполнял воздух комнаты ароматом жареного масла и специй, контрастируя со стерильностью этой фальшивой обстановки. Я внимательно следил за процессом.

Тишину нарушил скрип кровати из соседней комнаты, за которым последовал мерный шум воды в ванной. Я не дрогнул. Мое лицо осталось абсолютно бесстрастным, а все внимание было сосредоточено на джезве, с которой я снимал пенку в нужный момент.

Через несколько минут Эмили вошла на кухню. На ней были брюки от костюма и небрежно застегнутая рубашка. Волосы были распущены, а глаза еще хранили припухлость после сна. В них сиял тот самый приглушенный, спокойный свет, который бывает лишь у женщины, проведшей прекрасную ночь с мужчиной, чье общество оставило её полностью удовлетворенной. Мягко ступая по плитке босыми ногами, она подошла ко мне и, улыбнувшись, поцеловала в щеку. Я притянул её к себе, проводя рукой по её волосам.

— Доброе утро, — негромко произнесла она.

— Доброе утро, — ответил я. — Надеюсь, ты выспалась, несмотря на то, что место здесь едва ли можно назвать отелем класса люкс.

— Бывало и хуже, — отозвалась она, мягко отстраняясь. — Но после вчерашнего вечера мне, пожалуй, не помешает двойная порция кофе.

Я поставил на стол тарелку с еще дымящимся беконом и скрэмблом, а затем налил кофе в чашку с изображением королевской семьи.

— Присаживайся, — сказал я, и в моем голосе промелькнули нотки несвойственной мне мягкости. — Надеюсь, завтрак поможет тебе прийти в себя. Я опасался, что ты будешь чувствовать себя разбитой после наших вчерашних развлечений.

Эмили опустилась на стул, с благодарностью принимая чашку, и чуть заметно улыбнулась.

— Всё в порядке, — ответила она, делая первый глоток. — Хотя я должна признать, что после такой ночи возвращаться к реальности будет крайне непросто.

— Тем не менее, — ответил я, — реальность не ждет. У тебя же сегодня то самое важное совещание совета директоров, верно? Боюсь, кофе — это всё, что я могу предложить тебе для бодрости перед тем, как тебе придется окунуться в корпоративные отчеты.

— Да, — она вздохнула, отставляя чашку. — И, судя по всему, оно будет долгим и утомительным.

— Понимаю, — я коснулся её руки. — Мне тоже пора собираться. Как я и говорил вчера вечером, мой рейс до Буэнос-Айреса улетает в полдень. Не хотелось бы опоздать в аэропорт, учитывая, сколько времени уходит на дорогу по лондонским пробкам.

Эмили спокойно кивнула, приняв мои слова как должное. В её глазах не промелькнуло ни тени обиды, ни следа разочарования — лишь то глубокое равновесие женщины, которая точно знала, чего хотела, и получила именно это.

Мы молча допили кофе. Эмили достала из сумки блокнот, вырвала из него листок и, быстро набросав на нем несколько цифр, протянула его мне через стол.

— Это мой номер, — сказала она, и в её голосе вновь проскользнула мягкая, интимная нотка. — Если когда-нибудь снова окажешься в Лондоне по своим университетским делам, буду рада, если позвонишь. Повторение — мать учения, не так ли?

Я взял листок, не сводя с неё глаз, и едва заметно кивнул, позволяя себе легкую, понимающую усмешку.

— Что ж, Эмили, — ответил я, придавая голосу ту степень многозначительности, которая не оставляла места для сомнений в моих намерениях. — Полагаю, против столь заманчивого предложения будет сложно устоять.

Эмили поблагодарила за завтрак, легко поднялась из-за стола и направилась в прихожую. Она обулась, быстрыми, отточенными движениями нанесла минимум косметики, глядя в старинное зеркало в тяжелой раме, и привычным жестом собрала волосы в элегантный узел, закрепив его парой шпилек. Взяв свою сумку, она вновь превратилась в ту деловую женщину, какой я увидел её вчера в дверях бара.

Я остановился у тяжелой дубовой двери, чтобы проводить её. Прежде чем переступить порог, она обернулась.

Поцелуй был глубоким, обволакивающим и невероятно чувственным, словно время в этой прихожей на мгновение остановилось, позволяя нам сосредоточиться только на тепле наших тел и привкусе утреннего кофе на губах.

— Береги себя в Буэнос-Айресе, — прошептала она, нехотя отстраняясь.

— До встречи, Эмили, — ответил я, коротко кивнув.

Она вышла в парадную, и её легкие шаги быстро затихли на лестнице. Когда звук её ухода окончательно растворился в утреннем шуме улицы, я захлопнул дверь.

Я вернулся в гостиную, где воздух ещё хранил слабый аромат её парфюма — тонкий, едва уловимый след, который скоро исчезнет без остатка. Налив в бокал вина, я опустился в глубокое кресло и позволил себе расслабиться. Что ж, всё сложилось как нельзя лучше.

Даже если те, кто шёл по моим следам, решат переключить внимание на Эмили — в чём я, впрочем, глубоко сомневался — и попытаются заглянуть в её разум, их ждёт разочарование. Никаких заговоров, никаких секретов. В глубине её памяти они найдут лишь самую естественную, почти будничную картину: случайная встреча, вечер в баре, спонтанная ночь и вежливое утреннее прощание двух людей, не обремененных обязательствами.

Я едва заметно усмехнулся, глядя на тлеющие угли в камине. Забавно было осознавать, как сильно пострадает моя репутация в их глазах. Из сурового, нелюдимого отшельника, который проводит всю жизнь в пыльных подземельях, не подпуская к себе ни единой живой души, в их отчетах я превращусь в заурядного гедониста, который ищет легкомысленного досуга в объятиях случайных подружек на одну ночь.

Но это были лишь издержки профессии, неизбежная плата за безопасность. Пусть думают именно так. Теперь у них нет никаких сомнений: я пришел туда не за информацией, не для передачи шифров и уж точно не ради тайных встреч. Я пришел лишь для того, чтобы скоротать ночь, потакая своим низменным порывам.

Единственное, что всё же отягощало мою совесть, — это осознание того, что я использовал Эмили. Но это неизбежность моего рода занятий. Любой агент, вынужденный действовать в тени, постоянно использует людей, не ставя их в известность и не испрашивая согласия. Однако меня утешало одно: по крайней мере, я оставил Эмили воспоминание, от которого у неё ещё долго будут дрожать колени и учащаться сердцебиение. Я постарался на славу. Эта ночь останется в её памяти как нечто невероятное.

Я сделал ещё глоток терпкого вина, чувствуя, как оно разливается приятным теплом по телу, и прикрыв глаза, начал перебирать в памяти подробности, одну за другой. Обжигающий жар поцелуев в дверях, едва мы оказались внутри, и тяжелый шелест одежды, падающей на пол, когда мы, не в силах сдерживаться, срывали её друг с друга. Соприкосновение её нежной, податливой, смуглой кожи с моей, бледной и испещренной шрамами. Медленные и уверенные прикосновения моих пальцев к самым чувствительным точкам её тела, заставлявшие её вздрагивать. Её сбившееся, прерывистое дыхание, переходящее в сдавленные, низкие стоны, и то, как она выгибалась навстречу мне, теряя последние остатки контроля. Наконец, резкое, всепоглощающее напряжение, сменившееся долгой тягучей истомой, после которой наши разгоряченные, обмякшие тела бессильно упали на подушки.

Что ж, всё идеально. Ничего не упущено, ни одна деталь не вызывает сомнений. Ложное воспоминание, которое я кропотливо выстроил в её сознании, погрузив её в глубокий спокойный сон заклинанием Somnus, было безупречно.

​Я хмыкнул, глядя на пустое кресло напротив. Мало кто из мужчин, окажись они на моем месте, смог бы не просто сымитировать физическую близость, но сконструировать саму ткань женских чувств, вплетая их в память так искусно, что у жертвы не возникло бы и тени подозрения. Большинство из них — примитивные эгоисты, движимые лишь собственными импульсами, совершенно не интересующиеся тем, что и как чувствует женщина, которой они обладают. Но я — иной случай.

Каждое ощущение, которое она якобы испытала, каждая вспышка в её теле, каждая судорога — всё это было тщательно, до мельчайших нюансов выверено. Она не распознала бы подделку, даже если бы стала анализировать её под микроскопом. Она была непоколебимо уверена, что всё произошло именно так, как запечатлелось в её памяти.

Я сделал ещё глоток вина, лениво размышляя о том, что прощальный поцелуй в дверях, строго говоря, был излишеством. Его тоже можно было сгенерировать ментально и вложить в её сознание вместе с остальными деталями. Но я тут же отмахнулся от этой мысли: ничего страшного. Мне это было не в тягость, а ей — приятно.

​В этот миг, словно эхо из самых темных уголков моего собственного подсознания, прозвучал язвительный, холодный голос: «Ей приятно? Не нужно лукавить, Северус. Это тебе было приятно».

Я постоянно лгал, лгал всем вокруг. Вся моя жизнь состояла из сплошного облака лжи, и именно поэтому у меня был незыблемый внутренний принцип: никогда не лгать самому себе. Так что я не стал отрицать очевидного.

Этот поцелуй действительно был мне приятен. В тот момент, когда мои губы коснулись губ Эмили, когда я почувствовал тонкий аромат её волос, у меня слегка задрожали пальцы, а по венам, которые я считал навеки заледеневшими, пробежала теплое, мягкое ощущение. Словно старый, заржавевший механизм, вопреки всему, оказался ещё способен прийти в движение.

Я продолжал потягивать вино, глядя, как играют тени на стенах гостиной. Да, я не собирался кривить душой. Мне было приятно.

Голос внутри меня, однако, не унимался. Он продолжал звучать с той же въедливой настойчивостью, будто проверяя мою выдержку на прочность.

«Более того, Северус, — прошептал он, и — признайся, ты сейчас жалеешь о том, что вчера не поступил так же, как сегодня. Кому нужны все твои ментальные экзерсисы? Ты мог просто провести эту ночь с ней наяву — по-настоящему, без заклинаний, без подмены реальности. Ты мог оставить ей не фальшивый слепок ощущений, а живое, настоящее воспоминание, которое не пришлось бы вкладывать в её сознание».

Я вновь не стал спорить и мысленно признал: и это правда. Как только дверь закрылась за Эмили, оставляя меня в этой пустой тишине, я осознал, что испытываю к ней едва ли не жгучую зависть.

Она уносила с собой нечто осязаемое, живое, то, что в её сознании было реальностью. У меня же вместо настоящей, горячей, будоражащей кровь ночи осталась лишь отметка об успешно проделанной ментальной работе.

Мой взгляд упал на листок, оставленный Эмили на столе — номер телефона, записанный уверенным, четким почерком.

Что ж, не всё потеряно. Стоит лишь позвонить, сказать, что обстоятельства изменились, что злополучный вылет в Буэнос-Айрес откладывается, что я вынужден задержаться в Лондоне еще на несколько дней. Всего один звонок — и эта ложь, так искусно выстроенная в её сознании, могла бы обрести плоть, превращаясь из ментального фантома в реальность.

Я протянул руку и взял листок. Секунду помедлив, я сжал пальцы, сминая бумагу в тугой комок, и бросил его в камин. Пламя вспыхнуло, быстро поглощая номер телефона, не оставляя ни единого шанса на возвращение.

Я допил вино — остатки казались горькими. Выйдя из квартиры, я бросил ключ в почтовый ящик, как того требовали условия найма и, не оглядываясь, шагнул навстречу привычному одиночеству.