Брак по расчёту (гет)

Скади поднималась третий час, и с каждым шагом гул Асгарда отступал куда-то в память, как далёкий и скучный сон. Горы здесь были не те, что на побережье, где властвовал Ньорд со своим запахом соли и рыбы. Здесь камень был старше, суше, острее — хребты Тримхейма вставали друг за другом, как зубья сломанной пилы, и снег на них лежал не пушистым покрывалом, а жёстким настом, который скрипел под полозьями лыж коротким, почти хищным "крак".

Это были горы её отца. Тьяцци водил её сюда ребёнком — задолго до того, как асы решили, что её место в золотых залах, задолго до Ньорда и его терпеливой, усталой вежливости. Тогда эти склоны принадлежали только ей и старому ётуну, и она знала здесь каждый перевал наизусть.

Трюмхейм асы отдали ей сами — после того, как она пришла в их золотые залы с мечом, требуя крови за отца. Не вернули то, что принадлежало ей по праву, а "подарили", как откупаются от неудобного гостя: возьми горы, возьми тишину, только не требуй больше. Скади тогда казалось, что это победа. Только годы спустя она поняла: подарок от убийц редко бывает свободен от их тени.

Здесь должен был быть её дом. Здесь — и ещё девять дней из каждых восемнадцати, в Ноатуне, у моря, рядом с Ньёрдом. Так они когда-то решили, не сумев выбрать что-то одно: девять дней в горах, девять — у воды. Компромисс, который должен был примирить несовместимое — и какое-то время держался, упрямо, через силу, как держится лёд в начале весны. Не время оказалось их врагом, а сама природа вещей: Ньёрд задыхался без крика чаек, без солёного ветра, без своих кораблей у причала — горы пугали его тишиной, давили высотой, отнимали сон. А она сама, едва возвращаясь в Ноатун, считала дни до возвращения сюда, наверх, туда, где воздух режет лёгкие морозом, а не пахнет рыбьей чешуёй.

Можно было прожить так и дольше — обоим хватало упрямства. Но какой смысл, если каждый день — это день, прожитый наполовину, в ожидании, когда наконец можно будет вернуться к себе настоящему?

Девять и девять не сошлись. Слишком разной была их кровь — его, текучая, как вода, и её, холодная, как лёд горных рек. Горы вокруг стояли так, как стояли всегда — серые, в коронах вечного снега, острые, будто кто-то нарочно вытесал их зубьями, чтобы напомнить любому гостю: здесь не место мягкости. Облака цеплялись за вершины, рвались о них в клочья, и сквозь разрывы изредка пробивался узкий, почти ледяной луч солнца — он не грел, только очерчивал контуры хребтов холодным серебром. Где-то внизу, у подножия, шумел невидимый отсюда поток, скованный по краям тонким панцирем льда, а здесь, на высоте, царила та особая, звенящая тишина, что бывает только там, где нет ничего живого, кроме ветра и снега.

Ущелье, к которому она поднималась, было дальним краем её владений — туда, где хребты смыкались особенно тесно, она в последний раз заглядывала ещё девочкой, с отцом. Тогда тропа казалась бесконечной, а сейчас, поднимаясь, она вспомнила, почему: добраться сюда можно было только в обход трёх перевалов, через узкий проход, который зимой почти всегда заметало так, что и опытный охотник дважды подумал бы, прежде чем соваться.

Так что эта земля, в каком-то смысле, и правда осталась без присмотра. Не вся — только эти забытые края, дальше, выше, куда не доходили её короткие девять дней.

Здесь, думала она, наверняка всё так же, как в детстве — нетронутый снег, тишина без чужих следов, ни единого голоса, кроме ветра. Здесь точно никто не посмеет назвать её ётуншей, напомнить о происхождении, требовать объяснений. Здесь — наконец-то — покой будет принадлежать только

Она ошибалась. Ущелье открылось перед ней внезапно — узкая щель между хребтами, куда солнце заглядывало едва ли на час в сутки. Она помнила это место полупустым, диким, нетронутым. Сейчас здесь были следы стрел в стволе сосны. Аккуратный круг из камней, где ещё тлела зола — кто-то разжигал костёр не один раз. Шкура какого-то зверя, растянутая сушиться на ветке.

— Обжито, — пробормотала Скади, и слово прозвучало как оскорбление в адрес собственной памяти.

Снег впереди шевельнулся — не упал, а именно шевельнулся, словно сама метель решила обрести форму. Из белой пелены выступила фигура: высокий мужчина, он двигался легко, будто вес лука за плечами для него ничего не значил. Одет он был просто — меха и плотная кожа, ничего показного, ничего золотого, как любят асы; на поясе — широкий охотничий нож, лыжи закинуты за спину рядом с луком, словно он только что спустился с какого-то особенно крутого склона и не подумал их снять. Лицо спокойное, чуть насмешливое, глаза — пронзительно-голубые, с бирюзовым оттенком, холодные и внимательные, как у охотника, привыкшего разглядывать добычу задолго до того, как она его заметит.

— Гостья, — произнёс он без удивления, рассматривая Скади, будто давно ждал. её появления. — За столько зим — первая.

— Эти горы принадлежали моему отцу, — нахмурилась Скади, не утруждая себя приветствием. — А ты кто такой, чтобы хозяйничать на чужой земле?

— Улль, — коротко ответил он. — А эта земля давно ничья. Слишком высоко, слишком сурово — здесь даже снег ведёт себя не так, как должен. Если за этим не следить, лавины сходят, где не нужно, а мороз спускается ниже, чем положено, и тогда страдают все — и звери, и те, кто живёт у подножия, в долине. Кто-то должен был держать здесь порядок.

Улль. Скади не узнала его сразу. Где-то в памяти мелькнуло имя, слышанное мельком — на пирах, в разговорах асов, которые упоминали его так же редко и неохотно, как упоминают соседа, которого никто толком не видел. Бог-охотник, повелитель лыж и лука, обитающий где-то в самых дальних, самых суровых горах. Она даже не была до конца уверена, что он существует на самом деле, а не является просто красивой легендой, которую асы рассказывают, чтобы объяснить, откуда в их землях берутся внезапные снежные бури и слишком меткие стрелы.

Она прищурилась.

— Ничья? Тьяцци владел этими хребтами раньше, чем кто-либо из асов вообще узнал дорогу в Ётунхейм.

— Тьяцци мёртв. — Сказано было не жестоко, а ровно, как факт о погоде. — А ты ушла к Ньорду и не возвращалась. Горы не ждут вечно, Скади.

Кровь ударила ей в лицо — и от имени, произнесённого без той осторожности, с которой асы обычно его выговаривали, и от правды, которая в его словах была.

— Откуда тебе известно моё имя?

— Здесь немного соседей. — Он чуть наклонил голову, разглядывая её, как разглядывают незнакомый след на снегу. — Слухи доходят и до тех, кто живёт выше облаков.

Она шагнула ближе, к границе того самого круга из камней.

— Это моё наследство.

— А это, — он коротко указал на кострище, на шкуру на ветке, на едва заметную тропу, протоптанную в снегу за годы, — моя работа. Я не сторожил твою память, богиня. Я просто не давал волкам и оползням то, что осталось без присмотра.

Слово опять зацепило слух раньше, чем Скади осознала его смысл. "Богиня". Не "ётунша", не привычная пауза перед напоминанием о происхождении. Просто факт, брошенный мимоходом, как будто иначе и быть не могло.

Она не дала себе задержаться на этом.

— Так ты ждёшь благодарности?

— Я ничего не жду. — Он пожал плечами, абсолютно невозмутимый. — Но и подвинуться просто потому, что кто-то вспомнил о наследстве через столько времени, я тоже не намерен.

— Это моя земля.

— Тогда докажи это горам. — Он кивнул в сторону хребта, где снег уходил вверх крутыми складками. — Не мне.

Повисла тишина — не враждебная, скорее взвешивающая, как затишье перед тем, как двое зверей решают, стоит ли территория схватки.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Раз уж ты так печёшься о порядке — проведём черту. Вот этот гребень, — она указала на каменный выступ, разрезавший ущелье пополам, — твой. Дальше, к перевалу, — мой.

Улль смерил гребень взглядом, потом посмотрел на неё — дольше, чем требовала обычная перепалка.

— Идёт. — Он развернулся, готовый уйти, и бросил через плечо, почти лениво: — Только не жги костры с моей стороны. Не люблю, когда пахнет чужим.

— Я бы и не подумала делить с тобой дым, — отрезала она ему вслед.

Он не ответил. Снег снова сомкнулся вокруг его силуэта, словно проглотил его целиком.

Скади осталась стоять, глядя туда, где он исчез, и только теперь почувствовала, как холод добрался до неё по-настоящему — не тот, горный, внешний, а другой, поселившийся где-то под рёбрами.

Она не стала разбивать лагерь здесь. Дворец отца стоял выше, у самого перевала — полузанесённый снегом, тихий, нетронутый годами её отсутствия. Туда она и направилась, поднимаясь по узкой тропе вдоль хребта, который теперь, по странному молчаливому уговору, делил эти горы на "её" и "его".

Подъём был долгим. Ветер усиливался ближе к вершине, бросал в лицо колючую снежную крошку, и где-то на середине пути она остановилась — перевести дыхание, оглядеть свои земли сверху. Отсюда хребет, который она назвала границей, казался тонкой, едва заметной линией на белом полотне. И за этой линией — дым. Слабый, прямой, поднимающийся в неподвижном вечернем воздухе. Он развёл костёр.

Она усмехнулась — почти против воли.

Дворец встретил её привычной пустотой. Он был вырублен прямо в скале — стены изо льда и серого камня, которые не таяли даже летом, своды терялись где-то высоко в полумраке, и каждый шаг отдавался гулким эхом, словно сами стены вспоминали, как давно здесь не звучали голоса. Никакой позолоты, никакой нарочитой роскоши асов — только чистые, строгие линии, высеченные с тем суровым достоинством, которое умеют создавать только великаны. Кое-где с потолка свисали тонкие нити инея, похожие на застывшие кружева, а в главном зале, у дальней стены, стоял огромный камин, выложенный тёмным камнем — Скади сама когда-то следила, чтобы трубочисты-цверги держали его в порядке, хоть и наведывалась сюда теперь нечасто.

Пыль снежных лет лежала на немногих вещах, что остались здесь от отца — но не та пыль запустения, что превращает дом в руину, а скорее лёгкий, едва заметный налёт, какой бывает у места, что просто ждёт хозяйку дольше, чем следовало. Скади сбросила лыжи у входа, развела огонь в старом камине, села у пламени, и только теперь позволила себе вернуться мыслями к разговору в ущелье.

"Ётунша' — это слово она слышала сотни раз. Оно всегда звучало как клеймо, как напоминание, что среди золотых залов Асгарда она — нежеланная гостья, а не своя, равная. Она научилась не реагировать, носить это слово как броню, заранее надетой, привычной, не ранящей.

А он сказал "богиня". Без иронии, без насмешки, будто иного варианта попросту не существовало.

Она поймала себя на том, что мысленно прокручивает фразу заново: "не сторожил твою память, богиня". Не оскорбление. Почти — признание её статуса. И от этого что-то внутри неприятно качнулось, будто равновесие, к которому она привыкла, вдруг сместилось на миллиметр.

"Глупости, — сказала она себе, глядя на огонь. — Просто слово. Случайно выбранное слово".

Покой не приходил долго. Мысли упрямо возвращались к разговору в ущелье, цеплялись за одно и то же слово, не давая отвлечься ни на огонь, ни на привычную тишину дворца. А где-то на границе двух владений, по другую сторону хребта, в темноте ущелья тоже горел огонь...