Встреча (гет)

Лес… дальше и дальше…

Большие города, где всё выверено и расчерчено по линейке, остались где-то далеко — а здесь всё бесконечно: и стволы деревьев, уходящие в поднебесье, и сами эти леса… ни конца им, ни края. Воистину — "леса немеряны". Зелёным морем назвал один мудрый человек здешние леса. Только сейчас это море не зелёное, а белое: раскинула Метелица белый плат, разгулялась в пляске неистовой… Мягко стелет Метелица — но бойся уснуть под её покрывалами!

… Елена стряхнула с себя дремоту. Так, останавливаться нельзя больше! Только идти — вперёд и вперёд, до самого рассвета, а там, при свете дня — особенно если метель уляжется — может, и выйти удастся… хоть куда-нибудь. Говорили же ей в деревне — нельзя сейчас идти! Привыкла по временным-то экспедициям мотаться — то на драккаре, то в застенке инквизиторском окажется — так уж думала, что на Пинеге и бояться нечего! Эти края жестоко мстили за легкомыслие.

… А хоть бы и замёрзнуть тут! Всё равно — нет ей радости от этой жизни. А ведь когда-то всё было иначе. И прошло-то меньше четырёх лет, как воссела под распятием в Доме Братства Дунаданов! То ли бремя власти состарило её раньше времени, то ли экспедиции во времени, которые щадили тело — но не душу. А потом Американское дело высосало её силы… в конце-то концов, она всего лишь человек! Человек, совершивший невозможное… это можно сделать — но после этого нельзя жить.

Вот она и не жила. Управляла делами Братства, продолжала учиться (вот, и в очередную фольклорную экспедицию отправилась — на сей раз на Пинегу), но не жила, а доживала — от приступа до приступа. После возвращения из Нью-Йорка братья боялись, что она умрёт. Она знала это, но не разделяла их страха — смерть представлялась избавлением. В былые времена от таких ран, нанесённых Тьмой, излечивались, уходя в Валинор — ей туда хода не было.

Побывав в гостях у Мананнана, поняла: жить всё-таки придётся… Там, в Тир-на-Сорхэ, её подлечили — но вылечить от этого совсем, видимо, было уже нельзя. Единственное, чего она опасалась — что последствия соприкосновения с Адом лишат её Правды Вождя, что её болезнь ударит по Возрождённому Нуменору. Ради того хотела сложить с себя правление и податься в монастырь; это не было ей позволено. И то верно: какая из неё монахиня! Да и Три Великих Удара, предсказанные Тар-Сильмариэнь… её это крест — негоже на Ксению-то его перекладывать!

…А метель всё не унималась.

Елена уже не чувствовала собственных ног, когда увидела свет между деревьев. Надежда придала сил и даже вернула способность ясно мыслить. Вспомнился разговор с деревенскими жителями перед самым уходом… не та ли это изба, которую ей дружно советовали обходить стороной? Сказывали — живёт одинокий охотник по имени Мануйло … молодые посмеивались — мол, со странностями мужик, старики испуганно крестились — оборотень! А хоть бы и оборотень — всё лучше, чем в лесу замерзать! Да и ей ли, видевшей Ад и оставшейся в живых, бояться оборотней!

Елена решительно постучала в дверь лесной избушки.

* * *

В облике хозяина и впрямь почудилось ей что-то волчье. Выбирать, однако, было не из чего — хоть так и не смогла она заговорить с этим человеком. Не страх был тому причиной, нет. Что-то иное, чему, может, и имени-то нет, наложило запрет на любые слова, что-то иное не давало потом уснуть…

* * *

Елена лежала на лавке в полной темноте. Она не знала, сколько уже лежит вот так, без сна. Нет, её не тяготила обстановка лесной избушки. Где только не приходилось ей ночевать за время экспедиций и Нуменорского служения! Просто не шёл из головы разговор с хозяином… стоп, какой разговор! Он же не произнёс ни слова… даже войти не пригласил… то есть пригласил, но — молча. И потом — ни слова. Да о чём им было говорить! И всё же — это молчание… Она вдруг поймала себя на том, что думает именно о молчании. Да, было такое молчание, которое не стесняло её никогда… оно было даже лучше слов — слова почему-то всегда выходили на редкость глупыми — впрочем, даже этой глупостью можно было играть и наслаждаться… И снова заныла эта незаживающая рана, которую не могло до конца излечить ни время, ни целительная Сила её наставницы…

"Мертвякова невеста" — вот как прежде называли в народе таких женщин, живущих одной лишь памятью и закрывших своё сердце для живых. Уже потом, много позднее поэты научились восхищаться такой верностью — но изначально не восхищение сопровождало её, но осуждение, смешанное со страхом. Те, кто ушёл, не отрезаны от живущих — но они ушли. Явь и Навь существуют порознь, живым не место в мире ушедших — и горе тому, кто забыл об этом законе Бытия. Горе тому, кто ослабил Границу — ибо Враг не дремлет…

Елена неплохо знала фольклор и представляла себе, что, в конце концов, происходит с такими женщинами — но никогда не относила этого к себе. Елена догадывалась, что у Ада (особенно после Американского дела) есть серьёзные основания для стремления убрать её с дороги…

Она не подумала обо всём об этом, когда кто-то тихо позвал её из темноты: "Лена, Лена!"

Голос… тот самый голос — тот, который она узнала бы из тысячи других!

"Лена… Лена, да что ты — в оркестре своём, что ли, оглохла?" Опять он за своё! Живой был — тоже всё шутил по поводу её музыки!

Она сидела неподвижно, глядя в темноту — и боясь оглянуться. Какое-то шестое чувство — как последняя защита — сковало её неведомым запретом: нельзя! Но что-то в ней уже знало, что и этот запрет не продержится долго — она была уже схвачена — и тот голос из темноты затягивал её запредельным наслаждением.

"А что, в Карелии так и не была? Знаешь, если бы не эта проклятая АЭС, мы бы с тобой съездили туда. Непременно!"

К чему об этом теперь…

"А что это ты всё молчишь? Совсем как тогда, у Волги — помнишь? Часа три там были — не меньше, а ты только и сказала, что "Мы с тобой как Семаргл и Купальница".

Силы Небесные! Это мог знать только он!…

Защита рухнула. Тар-Эленна оглянулась — и увидела знакомое лицо… может ли что-нибудь остановить обезумевшую женщину!

— Сергеюшка!…

Она шагнула к нему — как некогда Горлим Злосчастный шагнул навстречу призраку своей жены… она поздно поняла, что и это был призрак, созданный адским чародейством.

Елена однажды видела Ад — и теперь слишком хорошо понимала, что снова входит туда. Но на сей раз входила не по своей воле — и потому защищаться было почти невозможно — её словно связали по рукам и ногам. Но вырвалась-таки — призвала Имя Божие! Что помогло, что дало силы — она не могла бы ответить в тот миг… но что-то помогало ей, что-то удерживало на краю бездны. На миг всё перестало существовать… а потом вдруг схлынуло.

* * *

В избе по-прежнему было темно. Как славно было вновь оказаться в этой обычной темноте людского жилища, не имеющей ничего общего с запредельной тьмой! И как славно, когда тебя обнимает живой человек!

…Елена вдруг поняла, что её действительно кто-то обнимает. И как хорошо, как спокойно было ей у него на груди!

Из этого блаженного полузабытья её вывел голос:

— Не испугаешься меня, Владычица?

Знал бы, чем её пугать-то… стоп, почему он её так назвал?

— Откуда ты меня знаешь?

— Да кто ж теперь тебя не знает! Говорили в наших краях про ваше Братство.

Ну конечно, Знак Звезды и Креста! А по медальону узнал Владычицу.

И тут сообразила, что знак её власти сейчас спрятан под одеждой. Мануйло не мог видеть медальон!

— А то, что я — Владычица, как узнал?

— Да как же тебя не узнать-то можно! Я же слыхал про тебя. Ты одна такая и есть. Думал весной к вам на Совет ехать.

Здравый смысл подсказывал Тар-Эленне, что негоже вождю замирать на груди у человека, который думает то ли помощи просить, то ли вступить в дружину хочет — но что-то мешало ей высвободиться из объятий оборотня (почему-то именно теперь она не сомневалась, что перед ней оборотень).

— И что у тебя за дело к нам?

— Увезти тебя хотел.

— Как это — увезти? Зачем?

— А затем, что не дело это — девке с мафией да прочей нечистью схлёстываться. На то мужики есть. А тебя — беречь надо… Да вот, не пришлось ехать — сама ты ко мне пришла.

Подняла, наконец, голову, поглядела в глаза зелёные… и будто луч Миндон Эльдалиэва завидела — и дрогнул голос:

— Силы Небесные! Как же я давно ДОМА не была!

У Елены вдруг подкосились ноги. Мануйло взял её на руки и перенёс на лавку. Она поспешила утереть глаза, не желая, чтобы этот человек увидел её в слезах. Третий раз после того, как стала Тар-Эленной, она изведала слёзы… Но одно она сейчас понимала очень ясно: её Нуменорское служение подходит к концу.

* * *

Зимний брат Ярилы — Морозко — бушевал за бревенчатыми стенами, а в избе царствовала златокудрая Леля. Долго же тянулась ниточка на веретене матушки Макошь, прежде чем завязаться в этот узелок счастья. То не была безоблачная радость юности или спокойное блаженство благополучной зрелости. То было горькое счастье, что лишь тем дано изведать, кто забыл уже, что есть иное счастье — кроме боли, памяти и бесконечной дороги. И два много переживших человека припали к этой калиновой горечи со всей страстью неутолимой жажды.

Тар-Эленна и Мануйло сидели рядом на лавке. Владычица жалась к плечу оборотня, а он её обнимал. Она всё рассказывала, рассказывала — благо, было о чём. Он иногда спрашивал о чём-то — и, казалось, его не удивляло ничто. Совершенно спокойно воспринял рассказы о её экспедициях во времени [1]

— Ну, значит, я тебе стариком не покажусь.

— А сколько тебе?

— Сорок три.

* * *

Они проговорили всю ночь. К рассвету Елена, наконец, решилась сказать:

— Мануйло, ты только погоди меня запирать. У меня ещё одно дело есть — помимо того, что "Гнесинку" надо закончить.

— Что ж за дело?

— Тар-Сильмариэнь Три Великих Удара предсказывала. Первый отбили, Второй тоже — в Америке-то. Чую — третьего ждать недолго. Не хочу на сестру Ксению взваливать!

— Ты же говорила — ей в помощь Предводителя изберут!

— Избрать-то изберут, да только… Два Удара под моим началом отбили — значит, и Третий мне встречать. Для новых Владык время новое будет — долг иной… всё иное. А я до конца этой битвы не могу с поля бежать. А то как перед Всевышним встану, что скажу!

Мануйло молчал. И вдруг снова обнял её:

— И хотел бы тебя запереть — не запер бы.

Тар-Эленна поняла, что ещё немного — и она не сможет отсюда уйти… слишком уж долгим был путь сюда! А уйдёшь — вернёшься ли ещё? Ей ли не знать, как легко всё может рухнуть… сколько отпущено им двоим? … Но сейчас — сейчас он здесь, рядом, и в его руках так спокойно…

усилием воли она высвободилась из объятий Мануйло.

— Я весной приеду… обязательно приеду. Привязана я здесь теперь!

— Значит, весной…

— Да, в мае. Вот, чтобы ты не сомневался.

Расстегнув кофту, она сняла с груди брошь — серебристый цветок яблони, казавшийся (только ли казавшийся?) живым.

— Что это?

— Подруга подарила в Тир-на-Сорхэ. У них там такие растут. Сказала, здесь у нас он от любого оружия сбережёт.

-Тогда при себе держи. Я и так знаю, что ты вернёшься.

* * *

Идя по лесу рядом с Мануйло, Тар-Эленна совсем не заботилась о том, чтобы запомнить дорогу: почему-то она не сомневалась, что не заблудится, когда приедет сюда весной. Её мысли были заняты сейчас другим.

Все песни, что успела она услышать и записать за время экспедиции, слились для неё в одну неизъяснимую Песню — песню этой земли. Она смотрела на деревья — длинные, тонкие, как свечи в церкви — и думала о том, как много солнца в этих краях. Оно здесь везде — на козулях, что пекут к Рождеству, на прялках, на избах… и даже орган в Архангельске украшен солнцем… сколько здесь света!

— Мануйлушка, а сполохи я увижу?

— Всё увидишь, родная, всё увидишь.