Для графа де Ла Фер - слишком мало... (гет)

Атос не понимал, что происходит с ним в присутствии этой женщины. Точнее понимал и даже помнил, когда подобное случалось в последний раз, но слишком давно запретил себе даже взглядывать на женщин.

Да, Рауль изменил в его жизни непомерно многое. И это она подарила ему его. Теперь бравый мушкетёр, всегда с особой тщательностью и удовлетворением находивший в поступках женщин природу обмана, намеренного зла, был просто благодарен ей. Он не вспоминал даже, что первой целью её было свести несчастного сельского священника в ад, что она — авантюрная, дерзкая дама, совершенно спокойно нашедшая развлечение на одну ночь будучи замужем. Нет, всего этого он не помнил. Или же просто не обращал внимания. Но прекрасный Рауль был перед ним каждый день.

Одному Богу было известно, как тяжело отцу называться "благодетелем", с пелёнок внушать сыну, что он вовсе не сын, а после почти каждый день слышать это нежное, радостное "Отец!", тут же скрывающееся за извинениями. В какой-то момент Атос просто перестал поправлять. И теперь "граф" все чаще становился "отцом".

Да, все это благодаря ей. Но никто не мог знать, что кроме этих трепетных, совершенно возвышенных благодарственных дум, вечерами графа де Ля Фер посещали и другие. Её тонкое идеальное тело, такое гибкое и нежное, извивающееся в ответ на его ласки, срывающийся голос, шепчущий что-то про священника, который на удивление очень умел в земных утехах. Изящные ручки с аккуратными ноготками, оставляющими на сильной, мускулистой спине краснеющие полосы. Бархатистые розовые губки, покрывающие нежными поцелуями его грудь и лицо. Тонкие, щекочущие мягкими светлыми волосками ножки, обвившие его торс, когда она засыпала. Эти воспоминания будоражили, не давали покоя, возвращались непрошенными гостями.

Но в конце концов он смирился. Чего ещё требовать от жизни? У него были друзья, а теперь подрастал и сын, наследник. Появление Мари во снах граф стал воспринимать как приятное дополнение к тихим размеренным сельским будням, старался игнорировать то, что иногда надеется увидеть её.

Но тихие размеренные будни вдруг перестали быть таковыми, когда одним пасмурный днём он получил письмо от аббата д'Эрбле. О, яркая, пусть и покрытая флёром философии натура графа тут же осветлилась радостью, как искриться хрусталь на вышедшем солнце. Превратившись снова в Атоса, он загорелся идеей, пламя дружбы охватило его. Ленивое, безмятежное безделье сменилось постоянной занятостью ума, рук или ног — не важно.

Теперь Мари всё реже посещала его думы. Он так уставал, что сон его был пуст и приносил только новые силы. В дне не было лишней минуты. Рауль остался в Бражелоне, а он спасал Бофора, Карла I или самого себя и Арамиса, ругался с д'Артаньяном и Портосом, переживал, мирился с ними.

И вот теперь именно эта деятельность привела его к ней. Рауль нуждался в покровительстве — он был ещё ребёнком если не телом и возрастом, то чистой открытой душой. Кто может лучше и полнее позаботиться о ребёнке, чем его мать? Да и идти было больше не к кому с этой просьбой... Все друзья были с ним, завязаны одной верёвкой.

Рассуждения казались здравыми. Но кто-то очень противный и злой внутри твердил без устали, что прикрываться столь благостными делами ради свидания с женщиной, пусть и самой прекрасной во Франции, — низость. Этого кого-то Атос старательно пытался заткнуть, но мерзавец выл громче.

Перед резными дверьми в особняке на улице Святого Доминика его сердце невольно пропустило удар (будто такое случается по воле). Она приняла его, хотя никогда не была знакома с графом де Ля Фер. Отчего-то это показалось ему добрым знаком. Впрочем, и он знал только Мари Мишон, поэтому не мог поручиться за то, каким выйдет разговор. Она выслушала его. О, каким сладким бальзамом разливалось по душе её волнение. Конечно она помнила всё — наверное, трудно забыть сына и то, что ему предшествовало. Она не только помнила, она переживала, страдала. Сейчас граф мог бы поручиться, что являлся самым счастливым человеком, когда герцогиня упала ему на грудь, шепча слова благодарности. Неужели теперь он дарил ей счастье, как когда-то это сделала она?

Тот злой, неверящий в искренность голос снова затароторил, что-то про нечестность, про изменчивость женской натуры, и, хоть слушать его совсем не хотелось, граф не мог полностью от него откреститься, признавая его голосом ледяной совести и долга и оставаясь, ему в угоду, исключительно вежливым, предупредительным и аккуратным с этой женщиной. Даже когда ему на прощание был послан воздушный поцелуй.

Рауля он оставил у герцогини дома, теперь за него он почти не переживал.

После он вспоминал (а в тюрьме времени для этого было предостаточно), что его фраза "А я, герцогиня, смотрю и восхищаюсь!" не была искуственным, элегантным, расчётливым комплиментом, нет. Она была живой, самой настоящей, пышущей искренними эмоциями, как цветок в середине весны — уже набравший силу, но ещё не успевший увясть.

Вообще полумрак камеры располагал к размышлениям и воспоминаниям. Холодный камень он застелил своим плащом кремового цвета и, соорудив более менее приличную лежанку, устроился по-удобнее. Случай выйти пока не представился, а следовательно, можно было выдохнуть и осмыслить кое-что из последних событий.

Те воспоминания, что он в герцогине вызвал, не были ей неприятны, это он видел точно. Следует ли из этого, что они были ей приятны? Отнюдь. Она была слишком ими взволнована, чтобы понять свои чувства. Ну а ему-то это и вовсе не под силу. А как он? Да, теперь было тяжело отрицать и игнорировать факт, что его эти воспоминания тоже не оставляли равнодушным, вызывая внутри и юношеский, давно позабытый трепет, и глубокое странное чувство, которому всё никак не находилось название. В этом-то чувстве была вся соль. За столько лет граф привык жить без всего этого сентиментального напыления, получая удовольствие от философски спокойной, простой жизни, но бывали дни... Раньше он топил их в вине, заливая красной, греющей жидкостью свистящую пустотой дыру внутри. Он никому не нужен. Бывало, дыра эта даже насыщалась. С появлением Рауля пустота немного заполнилась, жизнь на пару лет напиталась огромным смыслом, как маяк для неё зажгли. А потом снова её затянула трясина рутины, и вновь стали появляться дни, невозможные на подъём, даже когда радостное личико Рауля не спасало.

Он бы мог смириться с этим и смирился, заполняя их, эти пустоты, воспоминаниями. Нет, не об Анне, — слишком болезнены и злы они были — но о Марии.

Теперь же, увидев её, почувствовав её, граф вдруг понял, что просто воспоминания стали недостаточными. Да, если он только выйдет из этого каменного мешка и доберётся до Бражелона, то не сможет больше довольствоваться воспоминаниями и ночными грезами. Жизнь его изменила. Сухой, немногословный, мрачный Атос был не привередлив — граф желает большего. Его душа во многом очистилась, он стал мягче в обращении, терпимие в понимании мира, требовательнее в окружающих условиях. В условиях ли? Неужели тяга к бархатной женской коже и нежным словам — это только требование улучшенных условий существования? Нет. Это зов души. Стремление получить от жизни то, чего она упорно не желала ему дать — совершенное и полное единение с другим человеком. С друзьями он был един душой, с Анной — телом, но этого было мало.

Это чувство, соседствующее с любовным (он вдруг себе в этом признался) трепетом, можно было бы назвать удовлетворением, насыщением, возможно. Да, он наконец почувствовал, что нашёл недостающий элемент прекрасной жизни. И через столько лет кромешного кошмара, беспросветной боли излечение, начатое появлением Рауля, будто заканчивалось, затягивалась резаная рана. Только вот получит ли он тот бальзам, что окончательно сотрет след шрама?

Подобные мысли, когда осознаёшь самого себя, утомляют, глаза слипаются, даже если ты лежишь на жёстком венсенском камне. Из глубоко сна, в котором, к сожалению, она не появилась, графа выдернула крепкая хватка на плече и тихий, но настойчивый призыв: "Атос!".

Д'Артаньян вытащил их из тюрьмы, д'Артаньян помог Фронде. А потом появилось то письмо. Рауль... Одному Богу известно, что испытал граф, когда наконец пришло осознание того, что хотел донести этот корявый почерк. Его сын... Его сын! был в руках этого ужасного человека. И даже тут не получилось обвинить герцогиню в небрежности. Юноша взрослел, желал свободы, и нельзя же приставить к нему охрану. Нужно было делать что-то сейчас. Ах, Анна... Даже после смерти ты исхитряешься испортить жизнь! Сам он готов был умереть хоть 4 раза. О, если бы это помогло.

Рауль был жив, Мордаунт был мёртв. Друзья были счастливы своим воссоединением. Радостная пьянка без попойки, громкие тосты за Францию, за капитана и будущего маршала, за барона и за аббата, за графа и за прекрасное будущее виконта, за новую весёлую встречу.

Спокойная ночь в "Козочке", тихое сопение Рауля на соседней кровати. Граф, лёжа на немного жёстком матрасе, закинув руки за голову, разглядывая потолок в разводах лунного света, благодарил Бога, что всё так удачно сложилось.

С утра сын поднялся раньше и, растормашив отца, с виноватым взглядом тихо заговорил:

— Граф, простите, что позволил себе нарушить ваш сон, но...

— Не бормочите, Рауль, — с добротой напомнил он, потягиваясь, — говорите чётко.

— Я просто подумал, что неправильно поступил с герцогиней, она, должно быть, волнуется. Я ведь шёл к ней с прогулки, когда меня схватили.

— Что ж, тогда нам следует поторопиться, — граф сел на кровати и осмотрел уже почти совсем одетого сына. — Милый Рауль, пойдите расплатитесь с хозяйкой. Хотя, нет, внизу наверняка та пожилая мадам, отдайте деньги ей.

Какую сцену может устроить волновавшаяся всю ночь мать? Кажется, им предстоит это увидеть.

— Ах, господин виконт! Госпожа вся извелась со вчерашнего вечера, чуть не каждые десять минут спрашивала не пришли ли, — так встретила их служанка, которую Рауль назвал Кэтти, а граф тут же узнал.

Такое напоминание о волнениях, которые он причинил герцогине, заставили юношу покраснеть. Но граф стоял рядом и, поймав его ободряющий взгляд, Рауль оправился и уже спокойно сказал:

— Кэтти, передай, пожалуйста, герцогине, что её хотели бы видеть граф де Ля Фер и виконт де Бражелон.

— Конечно, ваша милость, сию минуту.

Когда она вошла, из-за приоткрытых резных дверей они услышали высокий взволнованный голос герцогини:

— Граф? Ну впусти же его скорее, Кэтти! — видимо, служанка не успела даже договорить, поэтому госпожа требовала впустить, кажется, лишь графа. Конечно, они могли войти вместе, но Атосу пришла в голову мысль, и он сделал знак виконту обождать, заходя к герцогине один.

Бедная, истерзавшаяся мать тут же бросилась к нему и схватила за руку, не дав даже поклониться, как того требовал этикет.

— Ах, граф! — кажется, у неё даже покраснели глаза. — Виконт... — она не смогла договорить, уронив на руку слезинку.

Атос легко, будто мальчик, упал на колено, поцеловал мокрое пятнышко, оставшееся на её гладкой кисти, и, также свободно поднявшись, заговорил умоляющим тоном:

— Сударыня, прошу вас, не нужно так волноваться. Виконт здесь, со мной.

Женщина несколько секунд смотрела на него мало что понимая, а потом тревожный блеск глаз сменился гневными молниями, чудные бровки сошлись к переносице в очаровательно-злобном выражении.

— Так это вы его забрали... Граф! Это просто... просто...

— Сударыня, ваши упрёки не совсем справедливы, — мягко, с улыбкой возразил Атос. — О том, что виконта с таким волнением ждёте вы, я узнал лишь полчаса назад. А до этого моё волнение за его судьбу было, смею заверить, немногим меньше вашего.

— Как... Что... Я уже совсем ничего не понимаю! — воскликнула герцогиня, возвращая графу руку, которую отняла в гневе.

— Позвольте ему самому просить у вас прощения за причинённое вам беспокойство, — кивнул Атос, снова чуть касаясь губами её руки и проходя к двери, чтобы позвать сына.

Рауль поспешно вошел и тут же преклонил перед герцогиней колено, не подозревая, насколько в этот момент похож на отца (пусть и с разным вектором чувств).

— Герцогиня, я прошу простить мне моё внезапное исчезновение, которое, возможно, заставило вас волноваться. Я... попал в не самую приятную историю, из которой мне помог выпутаться граф. Право, если бы не он...

— Что же это за история? — спросила она, сдерживая слезы теперь радости и поспешно поднимая сына с колен.

— О, она не стоит вашего внимания, — чуть покраснев ответил юноша, бросив вопросительный взгляд на Атоса и тут же получив одобрение своим действиям.

— Как, неужели я не могу узнать, что именно лишило меня вашей чудной компании вчерашним вечером? — место отхлынувшего волнения заняло привычное, чуть кокетливое, но невероятно очаровательное, естественное выражение.

Рауль покраснел заметнее, но теперь граф не спешил прийти ему на помощь.

— Один господин решил, что граф позволит ему очень небрежно обойтись с его воспитанником, но всё же он не учёл склад характера этого мужественного человека.

Герцогиня улыбнулась Раулю и лукаво поглядела на графа. Конечно, она поняла, что подвиг последнего и сама опасность были ну уж слишком приуменьшены виконтом, не хотевшим показаться неразумным юнцом, попавшим в беду, из которой его пришлось спасать. Но сколько было благодарности и восхищения в её взгляде, обращённом к Атосу, когда Рауль отошёл и присел в указанное ему кресло. Виконт и граф тоже остались довольны — один самим собою, другой своим воспитанником. Действительно, юноша довольно ловко и обходительно обрисовал ситуацию, вознеся графа, не задев своей гордости и не взволновав излишне герцогиню.

Через 15 минут размеренной беседы, в ходе которой ни разу не затронули вечернее происшествие и выяснили, что виконт охотно избрал бы военную карьеру, к которой готовил его граф, Рауль откланялся, мотивируя свой уход необходимостью предупредить господина д'Артаньяна об их внезапном исчезновении и порасспросить господина д'Эрбле и господина дю Валлона де Брасье де Пьерфона о превратностях военной жизни, пока один не сорвался в Лотарингию, а другой не отправился выгуливать баронский герб. Правда, Атос знал, что д' Артаньян ещё не поднимался, а друзья, даже если и встали, то не разъедутся, не простившись с ним. В общем-то, всё было куда проще — виконт де Бражелон был сыном своих родителей (хотя и не знал об этом) и имел очень чувствительный внутренний барометр, который позволил ему тонко почувствовать подвешенность своего положения. Иначе говоря, он увидел, что граф и герцогиня были бы не против поговорить наедине и поймал по очереди два благодарственно-одобрительных взгляда, когда уходил.

— Так значит, все четверо друзей снова в сборе? — с улыбкой спросила де Шеврез, когда юноша ушёл.

— Да, но боюсь ненадолго.

— И вы собираетесь покинуть Париж вслед за Портосом и Арамисом? Уж не в Лотарингию ли и вы собрались?

Атос рассмеялся этой женской чуть язвительной и собственнической натуре.

— Ну что вы, герцогиня, меня там никто не ждёт, — ответил он, показывая, что понял её намёк. И добавил на стыке вопроса и утверждения: — Однако ведь и в Париже мне делать особенно нечего.

Его внимательный взгляд заставил её отвести глаза и подняться с кресла в попытке скрыть смущение (с чего это вдруг её — матёрую интриганку — мучает это чувство). Он тоже встал, не представляя возможным сидеть, когда дама на ногах.

— Так что я вернусь в Бражелон, к своей тихой размеренной жизни землевладельца, — заговорил граф, когда она двинулась медленными, почти осторожным шагами в его сторону.

— А быть может... вы могли бы немного задержаться в городе, — искренний простой тон прятал будто скользнувшую просьбу и немного отвлекал от того, что подойдя, герцогиня положила свою тонкую руку ему на плечо, как бы чтобы разгладить складу плаща. — Ведь Раулю наверняка понадобится поддержка в первые дни столичной жизни... А вас он так любит...

Нет, на эту игру он больше не мог спокойно смотреть!

Она ахнула, когда графские руки обхватили её талию и легко приподняли над полом. Его чуть шершавые, обветренные губы впились в её жадным поцелуем, выбивая воздух, выпивая предвкушение, но оставляя приятно-зудящее ощущение желания. Крепкие руки мягко, но уверенно перешли с талии на спину и обхватили её жарким кольцом, прижимая точёный стан ближе. Она сама, не испытывая того девичьего трепета, почти страха, но получая чистое удовольствие, обняла его за плечи под плащом, цепляясь за серебряное шитье, как за возможность продлить поцелуй.

Но воздух стал кончаться, и граф осторожно отстранился, застав на её лице блаженное выражение с прикрытыми глазами. Он прошептал:

— Вы прекрасны...

— А вы очень интересный собеседник... — произнесла она, все ещё тяжело дыша, и чуть опустила глаза, так на него и не взглянув. — У вас приятный голос.

— Но боюсь проповедей я вам больше не прочту, — улыбнулся Атос.

Мари задорно рассмеялась и, вдруг понимая, что из объятий он её так и не выпустил, случайно вспомнила, что являлась самой очаровательной женщиной Франции. Пускай 16 лет назад, но сейчас она всё также прекрасна — сам граф сказал это! А потому, выразительно хлопнув густыми ресницами, герцогиня заглянула ему в глаза с почти щенячьей просьбой:

— Но может ваш совет мне пригодиться, — и чуть отклонившись, опершись на его руки, беззаботно продолжила щебетать: — Я сейчас стараюсь вернуть былое положение при дворе. Анна со своим макаронником совсем сошла с ума, но соглашение с парламентом подписано, в частности благодаря вам и вашим друзьям (тут она снова провела рукой по его плечу, высматривая складку, которую разглаживала). Возможно, в память о нашей дружбе и её увеселениях королева забудет это небольшое разногласие. А ваш политический ум может помочь мне в этом.

— Мой политический ум? — Атос в удивлении вскинул брови, абсолютно подыгрывая герцогине.

— Да, именно ваш! Я думаю, вам это чутье передалось от вашей матери. Ведь быть статс-дамой Марии Медичи не так легко, особенно 30 лет подряд⁽¹⁾, — лукаво поглядела она на него из-под ресниц. — А вы сами, наверное, великий дипломат, если ни разу во время детских игр с вами покойный король не заплакал от обиды и уважал свои проигрыши.

Атос молчал, не зная, что сказать. Эти фрагменты биографии графа уже почти стёрлись даже из его собственной памяти, откуда она могла узнать всё это.

— Герцогиня, мне кажется, вы чересчур преувеличиваете мои способности, отводя внимание от своих. Откуда, чёрт возьми, вы всё это узнали?

— Ах, нет! И вы потеряли вашу прославленную сдержанность! — она забавно надула губки и легко выпуталась из его рук. — Кто же ругается в присутствии дамы?

Граф направился вслед за ней к креслу, чтобы упасть рядом на колено, все больше убеждаясь, что женщина эта потомственная ведьма, чудом избежавшая костра.

— Прошу простить, но, как мне показалось, моя сдержанность была сломленна немного раньше, чтобы теперь делать её нестойкости упреки.

Мари де Шеврез довольно улыбнулась, но, тут же подавив улыбку, очаровательно строго посмотрела на Атоса сверху вниз.

— Но право, скажите, каким образом вы узнали, или я окончательно уверюсь, что Святая Инквизиция обошла вас лишь чудом! — проговорил Атос, припоминая, как когда-то она называла его сатаной за такое же знание без видимого источника.

Герцогиня рассмеялась своим приятным радостным смехом и ответила:

— Нет ничего проще, дорогой граф, чем смахнуть пыль со знаний, полученных на уроках генеалогии и геральдики. Род Ля Фер ведь очень знатен?

— Достаточно, — скромно и лаконично ответил Атос.

— А графиня оставила довольно отчетливый след в дворцовой жизни, чтобы быть упомянутой в истории, хотя и не участвовала в интригах. Мне кажется, она могла бы превзойти всех. Чего стоила только история с получением должности статс-дамы, — Шеврез чуть прикрыла глаза, задумываясь, видимо, о том, как могла бы ей помочь эта дама своими советами.

— Она никогда не считала интриги нужным и уж тем более благовидным занятием, — с иронической усмешкой уточнил Атос.

— Да, такое часто случается с поистине мудрыми людьми. Они достигают в своих делах совершенного успеха, но часто просто не видят смысла в том, что увлекает большинство, — философским тоном заключила она и, вернув до этого задумчивому взгляду просящую живость, поглядела на всё ещё стоящего подле неё графа. — Так вы останетесь в Париже?

— Чтобы помочь вам вновь укрепиться рядом с королевой? Нет. Я всё же не моя мать, а при дворе не был так давно, что мои советы вам скорее повредят, — и скловнив голову, он начал было подниматься, но она его удержала, схватив за руку.

— Но если я прошу вас!... О них... — в её глазах блеснула тревога.

Атос замер и задумался.

— Очень просите? — эта наглость была ему нужна, чтобы не изменить принципам, чтобы получше рассмотреть её намерения и чувства. Ведь если она думает просто играть с ним...

— Очень прошу, — ровно ответила она, понимая, что он вправе ей не верить.

Атос снова задумчиво замолчал. Разве Атос когда-нибудь упускал шанс?

— Хорошо, возможно я могу задержаться на неделю другую, — тихо проговорил он с каким-то предупреждением в голосе. Или это было простое признание себе, что сдаётся он почти без боя?

* * *

Друзья, как и предполагал Атос, ждали только его. Юный виконт развлекал их покуда своими расспросами, но баронская карета и иезуитский конь уже стояли у крыльца "Козочки" совсем готовые в путь.

Прощание было поистине душевным, не смог сдержать слез даже расчетливый хитрюга Арамис. И когда они уже раз в пятый сжимали друг друга в объятьях, стоя на улице, этот иезуит заговорщиским шёпотом спросил:

— Так значит герцогиня де Шеврез? Я давно заметил, что Рауль похож не только на вас, но знакомые черты всё не находили имени.

Атос на это лишь улыбнулся.

Виконт был на седьмом небе от счастья, узнав, что граф решил не покидать его так скоро. Как, впрочем, и д'Артаньян, который мог ещё немного побыть в компании своего друга.

Рауля герцогиня представила принцу Конде и герцог Орлеанскому как своего протеже, и он стал быстро осваиваться в этом обществе. Чаще он стал пропадать на званых вечерах, заводя связи, ходить с д'Артаньяном в полк, а перед сном с таким восторгом рассказывал обо всем Атосу, что тот будто снова переживал моменты своей ранней юности.

Но граф и сам не скучал в Париже. Д'Артаньян его несколько раз приглашал в полк поглядеть на нынешних мушкетеров, которые по их общему заключению уже не дотягивали до прежних. Рауль первое время просил его о сопровождении и постоянных советах на случай, если он разволнуется и позабудет уроки, но всё обошлось, и вскоре юный де Бражелон завоевал модные салоны, ни разу не бряцнув подаренной графом шпагой.

Но основным местом пребывания де Ля Фера был дворец на улице Святого Доминика. Туда он отправлялся исправно почти каждый день, за исключением случаев, когда с герцогиней они встречались на званом вечере. Тогда Атос провожал её во дворец на улице Святого Доминика.

Несколько раз герцогиня добилась личной аудиенции у королевы, улучила две или три случайные встречи в переходах Пале-Рояля, но, увы, ничего не помогло ей вернуть былого расположения и доверия её величества. Ни воспоминания о былых их делах и совместных развлечениях, ни обращение к дружеским чувствам, ни упоминания верной службы, ни заверения в преданность и искренности. Но, сказать по правде, она даже не успевала по-настоящему погрузиться в отчаяние от своих неудач: граф, появлявшийся в поле зрения практически каждый день, не оставлял места ни гневу, ни панике, ни отчаянию, ни похоронному маршу по её положению при дворе. Она смеялась над его остротами, пока рушилась её жизнь, забывались её подвиги. А он их помнил. И она гордилась. Ей было легко, она рассказывала ему всё: всё, что сказала ей королева, всё, что она из-за этого почувствовала, всё, что она придумала для сына, и всё, что когда-то было с ней. Удивительно, но ностальгия стала приносить ей удовольствие, ей теперь нравилось вспоминать молодость, она... перестала чувствовать себя старой! Ей будто вернули юность, только с настоящим опытом.

И всё это время они были по отношению друг к другу исключительно вежливы, предупредительны, как старые знакомые. Трудно даже было бы сказать, что у этих друзей есть сын. Но он был, и было кое-что ещё, чего оба пока не признавали...

В тот день королева дала ей очередную, как уверила герцогиня графа, "последнюю" отставку.

— Я просто не желаю больше унижаться! — негодовала она. — Я понимаю, граф, вашу дворянскую преданность королевской семье и, поверьте, некоторое время назад вполне разделила бы это недоумение, что вижу в ваших глазах. О, я служила её величеству верой и правдой больше 20 лет! И что же я получаю за это?

Пока герцогиня, будто негодующая молния, сверкала жемчугами, золотым шитьем и драгоценными камнями то в одной, то в другой стороне комнаты, граф встал и случайно оказался на её пути.

— Она снова выгоняет меня, словно чумную! Меня... — развернувшись в очередной раз, де Шеврез оказалась непозволительно близко с графом, прямо перед ним, и поперхнулась словами.

— Вас любит весь двор, — негромко проговорил он, и она смущённо опустила глаза (удавалось ли это кому-нибудь до него — заставлять с завидной регулярностью эту всесильную, яркую герцогиню смущаться?).

— Но они чураются меня, глядя этим ужасным сочувственным взглядом, — ответила она, но не бурно и злостно, как до этого, а также негромко, будто оправдываясь.

— Они просто слишком зависят от королевской милости, а вы прекрасны в своём своеволии, — не ожидав сам от себя, граф сделал небольшой шаг вперед, ещё более сокращая расстояние между ними.

— Вы потомственный дворянин, вам должно быть противно такое неповиновение, — поборов мелкую дрожь, герцогиня подняла на него кокетливый взгляд и "волнительно" прикусила ноготок.

— Неужели ваша бабушка была простолюдинкой? — также притворно изумился граф, не переставая однако глядеть ей в глаза. — Кажется, вы забыли, что я также участвовал во Фронде. И даже был за это арестован. Так что, милая герцогиня, ваш упрёк в моей слепой преданности двору безоснователен.

— Верно, — не выдержав столь прямого взгляда, Мари отвела глаза, но вместо этого принялась играть завязками графского плаща на его груди. — Тогда вы, должно быть, понимаете меня в полной мере.

Он дождался, пока она поднимет на него вопросительный взгляд, и ответил:

— Разумеется.

Она медленно, будто боясь показать излишнее волнение, выдохнула и, приподняв к нему лицо, прикрыла глаза, позволяя, даже прося.

Легкая, довольная улыбка появилась на красивом лице Атоса. Также медленно проведя большим пальцем по бархатной щёчке, он нарочито растянуто, осторожно склонился и мягко коснулся её нежных, как пионовый лепесток, губ. В этом поцелуе не было безумной страсти, неудержимого чувства, как в тот раз, когда он действительно дал волю, и которых она, возможно, ожидала (ведь не зря почти в точности повторила свой тот жест с завязками плаща). Нет. Граф целовал нежно, с "проверенным", если можно так сказать, чувством, а не с сиюминутно нахлынувшим желанием. Тягуче, уверенно. Да, он знал в какую игру играет и что хочет выиграть.

В памяти герцогини вдруг промелькнула та незабвенная ночь, и что перед самым уже сном священник — ах! к чему эта несправедливость! — граф подарил ей почти такой же, нежный, глубокий, отозвавшийся во всем теле поцелуй. Она не вспомнила бы ещё такого просто потому, что его не было. Все, кто целовал её, кто был удостоен любви, все сгорали страстью. Им хотелось брать, владеть. А граф... отдавал нежность. Также неожиданно появилась и мысль, что хочется испытывать подобное каждый вечер, и герцогиня почти ахнула, со вздохом отрываясь от графских губ.

Де Ля Фер тут же отпустил её, развёл в стороны руки, давая полную свободу, а она, совсем как девочка, ткнулась лбом в его грудь.

— Граф... — тихо выдохнула герцогиня, и он вернул горячие ладони ей на плечи. — Может, вам вовсе не стоит покидать Париж?

Она услышала лёгкий смешок и подняла голову.

— Милая моя герцогиня, — добро проговорил он, чуть поглаживая острые плечики, — вы же понимаете, что я никогда не стану вашим любовником.

Она смотрела на него как ребёнок, которому только что открыли такую чудную и небывалую истину, что она с большим трудом встраевается в его мировоззрение. Ведь... практически все хотят этого. Любой другой был бы не просто счастлив, любой другой прыгал бы до неба от радости, а граф...

Вдруг в глазах её мелькнуло понимание и, сжав руки, лежавшие на его груди, в кулачки, она опустила глаза:

— Да, конечно... Вас это не достойно...

Атос медленно кивнул.

Мари де Шеврез прикрыла глаза, стараясь справиться с нахлынувшими печалью, отчаянием, гневом. Как же так? Она всегда была желанна, мужчины рядом с ней забывали обо всем! Им была всегда нужна лишь она и её расположение, чтоб стать счастливыми. А граф... Он и сейчас помнит о долге и чести. Но неужели именно так чувствует себя отвергнутый человек? Раньше она не знала и не думала, какого это...

— Ну как же так! — быстро отворачиваясь и пытаясь сдержать слезы печали и беспомощности, воскликнула она. — Как...

Атос с грустной улыбкой смотрел за этими метаниями и чувствовал, как внутри, где-то у солнечного сплетения, разрастается огромный теплый, щекочущий шар чувств. Он буквально разрывал ему грудную клетку, и граф, шагнув к герцогине и снова накрыв её плечи своими ладонями, вдруг легко ткнулся носом в её шейку, освобожденную высокой прической от кудрей, под затылком. Её окутывал запах... груши! Сладкой груши с лёгким, почти незаметным отзвуком пряной корицы. Удивительный, неожиданно пьянящий аромат.

— Герцогиня, — прошептал он, а по её плечам пробежала мелкая дрожь. — Я не стану вашим любовником, но...

Мари вся замерла в ожидании, что он скажет.

— Мужем.

Она резко обернулась, задев его щеку упругим локоном и увидела в глазах вопрос, волнение, интерес и даже что-то очень похожее на страх.

А он не увидел гнева и неприязни, которых ожидал. Наоборот, это было изумленное неверие и... надежда?

Они стояли совсем близко и, глядя друг другу в глаза, не могли поверить в происходящее.

Неожиданно граф упал перед ней на колено. Атосом правил какой-то совсем юношеский задор, азарт. Всё серьёзное он передумал в тюремной тишине и в ночной бессонной темноте, а теперь почти забавлялся исполнением когда-то несмелой, случайно допущенной мысли.

Герцогиня молчала, понимая, что его нужно остановить, но не имея никакого желания сделать это. Как же так...

— Мари... — проговорил Атос, беря её за руку. — Мари, вы окажете мне честь... стать моей... женой?

Слова застревали у него в горле, но он настойчиво и даже успешно отгонял совершенно не нужные сейчас воспоминания. Здесь, сейчас всё совсем по-другому.

— Да! — с первым порывом ответила она и присела (да что там, практически упала!) к нему на колено.

Атос всмотрелся в эти голубые глаза в поиске насмешки, шутки, лжи, но они были чисты как вода Луары под полуденным солнцем и также блестели. Он так и не выпускал её руки и теперь прижался к ней лицом, до сих пор не слишком веря в эту реальность.

— Да? — переспросил он, касаясь губами нежной кожи.

— Да, — повторила она, зарываясь свободной рукой в его темные шёлковые волосы.

И тут же её начал разбирать немного нервный смех. Атос с испугом оторвался от её руки и поглядел в глаза. Неужели снова насмешка...

— Но, граф, ведь это безумие, — проговорила герцогиня, стараясь сдержать этот нервный порыв.

Нет, это было просто осознание счастья. Ведь не так давно она смирилась с одинокой старостью и смертью, а теперь...

Всё это выразилось в её глазах и брызнувших из них слезах так явственно, что у Атоса совсем отлегло от сердца.

— Я знаю, — просто и с улыбкой ответил он. — Но а когда же нам ещё безумствовать, если в юности не всё успели?

И Мари залилась радостным смехом, когда граф, вставая, легко подхватил её на руки и прижал к себе.

* * *

Через неделю граф де Ля Фер и герцогиня де Шеврез покинули Париж, о чём знали только господин д'Артаньян и виконт де Бражелон. Объясняется это просто: всегда шумной и весёлой интриганке захотелось покоя и грандиозной шутки перед тем как на него уйти. В Париже её знали многие, дом почти не пустовал — постоянно приходили гости. Что же они узнают, когда снова придут? Что никакой герцогини де Шеврез более нет во дворце на улице Святого Доминика, а графиня де Ля Фер находиться в одном из поместьев своего мужа — Бражелоне — и если досточтимые гости захотят её повидать, то они могут разумеется приехать — их всегда будут рады принять.

Да, шутка эта в самом деле удалась и потрясла Париж. Даже королева, которой донесли об этом очень скоро, тайком с некоторым сожалением и завистью вздохнула, поражаясь и удивляясь, как неугомонная Мари после стольких лет нелёгких политических перипетий не утратила вкуса ни к жизни, ни к мужчинам и даже в опале (вынужденной надо сказать) оставалась удивительно радостной особой.

Ну а ещё через месяц виконт де Бражелон, господин д'Артаньян, аббат д'Эрбле, барон дю Валлон де Брасье де Пьерфон и старый священник из селеньица Рош-Лабейль получили письма, в которых сообщалось, что через две недели их ждут в Бражелоне отметить свадьбу графа де Ля Фер и герцогини де Шеврез. Больше всего, конечно, были поражены священник, которого просили к тому же и провести эту благостную церемонию для двух столь родовитых господ, и Портос, который был убежден, что Атос жениться только после того, как семьёй обзаведётся аббат д'Эрбле, то есть никогда. Но, оказывается, жизнь очень непредсказуемая вещь, и быть в ней в чём-то уверенным — всё равно, что биться сразу с ними четырьмя — очень глупо.

1) Согласно Дюма, мать Атоса была статс-дамой Марии Медичи. Если посмотреть историю, то на эту роль подходит Антуанетта де Понс, маркиза де Гершевиль, графиня де ла Рош-Гийон. Известно, что она являлась статс-дамой королевы (руководила свитой её величества) в течение 30 лет, сопровождала её в ссылках, при этом не участвовала в политических интригах.

Любопытна также история её становления в этой должности. Генрих IV, большой ловелас, решил заполучить графиню в свои фаворитки. Она сопротивлялась долго и успешно, но однажды король в дождливую ночь заявился к ней в дом, прося убежища от стихии. Короля нельзя оставить за дверью, зато можно выйти за неё самой. Собственно, это хитроумная графиня и сделала, предоставив в распоряжение монарха свой дом и уйдя из него. После этой истории Генрих проникся к ней уважением и полюбил как сестру. Назначение Антуанетты на должность статс-дамы королевы было способом дать ей положение независимо от мужа. И это место она занимала до самой смерти Марии Медичи, несмотря на то, что подругами они не стали.

Вернуться к тексту