Жюли (гет)

Жюли сидела за бюро, погруженная в скуку хозяйственных забот. Тяжело вздохнув, она приложила ладони к бледному лбу и грустно поглядела на стопку бумаг, которую следовало разобрать еще до полудня. С тех пор как Константин Петрович, ее дядюшка, стал жаловаться на слабость глаз, племянница сделалась его верным секретарем. Обычно после завтрака они вместе разбирали утреннюю почту, слушали доклад поверенного или принимали деревенского старосту. Пред ней пестрели письма и петербургские газеты, но мысли ее то и дело возвращались к вчерашней охоте, где неосторожное слово князя Краснохолмского произвело не меньшее смятение, чем неловкое падение дядюшки с лошади. Константин Петрович на весь день закрылся в спальне, сентиментально переживая свой несчастный случай, а князь Краснохолмский, часто и весьма радушно принимаемый в его доме, сегодня не был приглашен на пятничный ужин. Жюли собиралась провести весь день в одиночестве.

Дверь отворилась. На пороге явилась Глаша.

— Юлия Александровна, молодой князь Георгий Николаевич пожаловали, — прошептала она с тем видом, какой бывает у комнатных девушек, посвященных в сердечные тайны барышень. — Справляются о здоровье Константина Петровича. В передней ожидают-с.

Жюли нахмурилась. Вчерашняя колкость князя все еще жгла её самолюбие. Как он сказал? “Вы нарочно посылаете мне такие взгляды, а потом отталкиваете”. Надо отдать ему справедливость: ей правда нравилось смотреть, как он сидит на коне или как проводит рукой по светлым волосам. Но она и подумать не могла, что он это замечает.

— Ты сказала ему, что дядюшка занемог и не принимает?

— Так и сказала-с, барышня. Но Его Сиятельство и слышать не хотят: говорят, совесть не велит уехать, не узнав подробностей падения. Стоят, глаз с лестницы не сводят.

Жюли вздохнула, убрала на место выбившийся из прически темный локон и велела просить в гостиную. Ушиб дядюшки скорее давал тому возможность для старческих капризов, чем причинял страдания. Молодой князь не мог этого не понимать.

Он встретил её поклоном, в котором читалось более страсти, нежели почтения.

Георгий Николаевич, или Джордж, хотя Жюли никогда его так не называла, сохранял свои английские манеры, но взгляд голубых глаз был прямым и неотступным.

— Как здоровье почтенного соседа? — спросил он осторожно.

— Дядюшка почивают, — сухо отвечала Жюли, — и лекарь не нашел причин для беспокойства.

— Нынче пятница, Юлия Александровна. Я ждал утреннего приглашения на ужин, но вы не прислали.

Она ничего не ответила, только присела на диван и указала гостю на самое дальнее от дивана кресло.

Джордж с неудовольствием посмотрел на предложенное кресло и решительно занял место на диване рядом с Жюли.

В комнате вдруг сделалось душно. Казалось, что печи растоплены докрасна, хотя в камине стыло чернели угли. Зной разливался по её жилам, воротник платья показался ей неожиданно тесным. Она невольно потянулась бы к вееру, если бы не знала, что жар этот рожден не огнем в камине, а близостью человека, чей вчерашний упрек всё еще звучал у неё в ушах.

— Вы сердитесь, Юлия Александровна, — продолжал князь, подавшись вперед и преступно нарушая границы дозволенного. Его лицо было очень близко, Жюли могла проследить взглядом прямую линию его челюсти, найти небольшой шрам, который она сама и оставила. Прошлым летом Джордж задумал показать ей новую мельницу в своей деревне, до которой скакать было три версты. Пока он помогал ей влезть на лошадь, она зацепила его острым концом зонтика. Жюли извинялась в слезах, а он только смеялся. Но в эту минуту он был чрезвычайно серьезен, и ей трудно было поднять на него глаза. Он продолжал:

— Вчера я был дерзок. Но ваша холодность ... и ваша горячность... Вы играете мною, зная, что я безоружен.

— Вы несправедливы, князь, — возразила она, и ее голос дрогнул. Дыхание Джорджа обжигало ее шею. — Моя сдержанность — мой долг. А моя горячность... Позвольте быть честной с вами?

Жюли, набравшись решимости и презрев стыдливость, вопросительно взглянула ему прямо в глаза. Он кивнул, огненный взгляд обжег ее душу, но она продолжила:

— Я не играю, Георгий Николаевич. Я не умею сполна укрывать свои желания. В этом только моя вина.

Ее слова произвели немедленное действие. Расстояние между ними сократилось до предела. В следующее мгновение всё потонуло в ослепляющем жаре: Джордж привлек её к себе, и его губы, настойчивые и сухие, накрыли её рот. Кругом все исчезло. Жюли чувствовала лишь обжигающее дыхание и тяжесть его рук. Головокружительный зной, который она приписывала печи, теперь сосредоточился в одной точке, где ладонь князя, скользила вниз по платью, сминая ткань юбок. Она представила на мгновенье, как они выглядели бы в глазах нежелательного свидетеля: юная барышня, растерянная, но не отвергающая, и молодой князь, забывшийся, но не безрассудный. Она содрогнулась от страха и острого предвкушения.

Его пальцы нащупали край подола и с пугающей решительностью проникли под тяжелую ткань. Жюли ахнула бы, если бы могла. Рука князя, горячая и требовательная, медленно поднималась вверх по ноге, затянутой в гладкий шелк. Каждое движение по этому пути рождало в груди лихорадочную дрожь. Когда пальцы Джорджа достигли колена и коснулись нежной плоти выше края чулка, Жюли зажмурилась.

Вдруг за окном, прямо под подоконником гостиной, раздался взрыв грубого, нестройного хохота.

— Гляди, Степка, никак мешок лопнул! — прокричал чей-то хриплый голос, и двор огласился новым залпом мужицкого веселья.

Этот звук, ворвавшийся из мира будничного и грубого, подействовал как ушат ледяной воды. Жюли вздрогнула и выпорхнула из объятий князя. Наваждение рассеялось. Она стояла с пылающим лицом, тяжело дыша и слушая, как за окном дворовые люди продолжают громко перебраниваться из-за какой-то нелепицы.

— Георгий Николаевич… — выдохнула она, поправляя сбившиеся юбки. — Вы… вы на правах соседа вольны сами подняться к дядюшке. А я должна вернуться к письмам. Они не терпят отлагательств.

Джордж порывисто вскочил на ноги и застыл на месте, полный противоречивых стремлений. Неосуществленное желание требовало остановить Жюли, джентльменское воспитание требовало просить прощения за дерзость, благоразумие — убедиться, что их никто не видел. Его дыхание оставалось тяжелым, а взгляд — бурным.

Жюли избавила их обоих от объяснений и решительно вышла из гостиной, стараясь не сорваться на бег. Оказавшись в кабинете, она прислонилась к двери. Тишина комнаты давила на уши. Кожа выше колена всё еще горела от прикосновения чужих пальцев.

Ее руки дрожали. Все тело ее горело, как если бы она вышла из ледяной проруби. Одновременно ей казалось, что она распухла как губка, напитанная водой. На ум Жюли пришли те слова, что она осмелилась вслух сказать князю перед самым поцелуем. Благородной девице следовало бы устыдиться. Мораль, воспитание и примеры добродетельных матрон шептали ей о грехе и позоре. Но Жюли не было стыдно, ей было любопытно. И страшно.

* * *

Жюли постаралсь вернуться к размеренной жизни в имении и к своим обязанностям. Константин Петрович, обладавший крепким здоровьем старой закалки, быстро оправился от падения. Жюли проводила утренние часы в кабинете с дядюшкой за чтением газет и петербургских депеш, затем как обычно удалялась в библиотеку, неизменно сопровождаемая одобрительными замечаниями о своем трудолюбии в науках.

Однако никто не знал, что место Монтеня и Вольтера заняли книги совсем другого рода. Барышня нашла ключ от книжного шкафа, стоящего у дальней стены библиотеки, и питалась запретными плодами просвещенного века. Проводя пальцами по тяжелым створкам красного дерева, она, один за другим, доставала томики в потертой коже.

На страницах Кребийона-сына или де Лакло она искала не сюжета, но драгоценные сведения о том, как ей быть со своими снами, в которых она утопала, плавилась и задыхалась. Она читала о «томлении чувств» и «нескромных желаниях», и буквы расплывались перед глазами, а колено, которого коснулась рука Джорджа, начинало нестерпимо ныть, точно требуя повторения. В один из таких предвечерних часов Жюли оставила "Заблуждения сердца", чтобы зажечь свечи. Услышав голоса из гостиной на первом этаже, она поняла, что у дяди кто-то в гостях.

В ту же минуту в дверь постучала Глаша:

— Юлия Александровна, барин просят вас спуститься к ним.

— Кто к Константину Петровичу пожаловал, Глаша? — спросила Жюли, идя с горничной по коридору.

— Князь Краснохолмский-с, барышня. Уж более часу сидят, теперь вот барин за вами послали. — Глаша бросила на лицо молодой хозяйки внимательный взгляд, но Жюли ничем себя не выдала, хотя по спине прошла дрожь, которую Жюли поспешила унять.

Джордж сидел в гостиной Константина Петровича с видом самым непринужденным и смеялся вместе с хозяином, рассказывал о пользе турнепса и клевера. Его английский фрак сидел безупречно, светлые волосы — причесаны по последней лондонской моде. Жюли вошла в комнату и, поздоровавшись с гостем, спросилась у дядюшки, зачем она ему понадобилась.

— Жюли, душенька, князь поспорил с другом о морском дне, — старик радостно рассмеялся. — Вот же повесы! И теперь он должен прибегнуть к книжным сведениям, вопрос чести, душенька! Забыл, как называется…

— Физическая история моря, — Джордж посмотрел на Жюли, — достопочтенного Марсильи труд. Свой ценный экземпляр я в прошлом году обменял на лошадь.

— Так это об этой книге вы тогда говорили. Помните, Константин Петрович, я тогда удивлялась, как можно книгу отдать за лошадь. Хотя… Молли — замечательная кобылка.

— Не всякая книга ценнее лошади, Жюли. А князь у нас человек хозяйственный. Верно я говорю, Георгий Николаевич?

— Абсолютно, Константин Петрович. И кроме того, вам же нравится на ней кататься, Юлия Александровна.

Жюли мягко улыбнулась.

Константин Петрович, посмеиваясь, кивнул в сторону своей племянницы:

— Жюли вас проводит, князь, в библиотеку.

Никто в доме — ни старый дядюшка, оставшийся сидеть в кресле, ни прислуга — не мог бы заподозрить, что́ на самом деле стоит за их вежливыми поклонами и книжными беседами.

— Находите ли вы, Георгий Николаевич, что "Физическая история моря" позволит вам дознаться до морских глубин? — спросила Жюли, легко ступая по ступеням лестницы на пути в библиотеку.

— Я нахожу, Юлия Александровна, — он помедлил и продолжил лишь когда закрыл за собой дверь — что книга эта должна избавить меня от сомнений.

Они были в библиотеке одни, и Жюли отметила, что жар, прокатившийся по ее спине, снова шел не от камина. Тихонько переведя дыхание, она прошла к книжному шкафу за книгой, которая, очевидно, Джорджу была совершенно не нужна. Она повернулась к нему и её голос, обычно ровный, приобрел ту едва уловимую глубину, которая выдает волнение сильнее, чем дрожь в руках:

— В чем же вы сомневаетесь, князь?

Он стоял около стола, за которым Жюли читала сегодня целый день, и неотрывно смотрел на нее. Лицо его, обычно изображавшее вежливое любопытство, сейчас имело выражение волнения, решимости и страсти.

— В том, буду ли я принят благосклонно, если... — он опустил взгляд на стол и, удивленно моргнув, иронично улыбнулся. — О! Я смотрю, вы круто изменили направление ваших штудий!

Жюли тоже посмотрела на свой стол — и сердце ее забилось от волнения. Она поспешила забрать свои книги, чтобы снова запереть их в шкафу красного дерева. Ей вдруг почудилось, что они способны выдать князю всё: её непристойные мысли, её волнительные сны. Жюли торопливо зашагала к дальней стене библиотеки. Джордж безотчетно следовал за ней, пока они оба не оказались у запретного шкафа, глядя друг на друга во все глаза, удивленные этой нежданной близостью. Воздух между ними стал густой как патока, а дыхание обоих казалось необычно громким. Он нехотя сделал шаг в сторону, давая ей открыть дверцу и поставить книги на полку, и заговорил голосом, который ему самому казался спокойным и убедительным, а ей — горячим и настойчивым.

— Прошу вас, Юлия Александровна, я не стану читать вам нотаций об этой литературе и не выдам ваш секрет. Вы же давно меня знаете. Но прошу вас... Скажите же мне, до чего вам позволят дознаться эти "Вредные знакомства"?

Лицо его выражало горячую заинтересованность в ответе, как будто этот ответ должен был стать знаком: остановиться или продолжать. Она могла бы сказать что-нибудь малозначащее. Что в книгах обретает иные судьбы и что чтение дарует ей опыты, неведомые девицам ее круга. Но стоило ли уклоняться от признаний, которые нужны были им обоим?

— Я дознаюсь до собственной моей души. Некоторые последние происшествия... — ее взгляд на мгновение коснулся его губ, колено вспыхнуло под платьем, а то, как он втянул носом воздух, прозвучало почти непристойно — ...эти происшествия заставили меня думать, что я не всю себя знаю.

Джордж коснулся рукой дверцы шкафа с французскими романами.

— И какая вы? Полагаю, юная барышня, если ей попала в руки эта книга, воображает себя Сесилией и мечтает встретить своего Дансени? — спросил он с улыбкой, в которой было поровну нежности и снисходительности.

— Юной барышне, Георгий Николаевич, трудно было бы воображать себя воспитанницей монастыря, если перед "Вредными знакомствами" она прочла столько книг, — Жюли закрыла шкаф и повернулась лицом к князю, запах пудры на ее шее смешался с запахом табака и английского одеколона. — Книг, которых не держат в монастырских библиотеках.

Джордж смотрел на нее пристально, забывая моргать, и ожидал продолжения. Сердце Жюли стучало одновременно и в горле, и в низу живота. Она ясно знала, что стоит на берегу Рубикона.

— Что же до маркизы де Мертей…

— Продолжайте... — он не просил, но требовал, вставая так, что Жюли оказалась между ним и шкафом красного дерева. Дверцы подпирали ей спину, сообщая, что отступление более невозможно.

— Месье де Лакло в своем романе наказывает маркизу, верно? Но за что именно, князь?

— Вы скажите мне, Юлия Александровна.

— За то, что она злоумышляла против бедняжки Сильвии. Но если бы она не стала злоумышлять, разве с ней что-то бы случилось? Ведь она умна, осторожна, предусмотрительна. Она могла бы и впредь наслаждаться жизнью, Георгий Николаевич.

Джордж на мгновение задержал ответ, взвешивая, стоит ли поправлять её.

— Кажется, Юлия Александровна, я обязан заметить, что месье де Лакло имел ввиду несколько другое. А именно предостережение молодым девицам: что позволено Юпитеру, не позволено быку.

— Вы правы, князь. Но я обращаю ваш взор на другое. — настойчиво проговорила она.

Спустя мгновение раздумья, глаза Джорджа зажглись пониманием. Жюли увидела, как жилка на его шее запульсировала, и ей показалось, что и она сама запульсировала тоже.

— И вы, что же, Жюли, думаете, что юная барышня из благородной семьи, начитанная и осторожная, могла бы хотеть быть маркизой, но ...

— Без злоумышлений и без последствий. Да. Могла бы хотеть.

— Понимаю.

Последнее слово прозвучало где-то у виска Жюли, а сильные руки погладили ткань платья на ее спине. Князь чуть склонился и оставил поцелуй на шее за ухом. Где-то в животе появилась стонущая потребность, которая умоляла Жюли прижаться к Джорджу ближе. Мысли исчезли, остался только страх, что сию минуту кто-то войдет. Но одна рука Жюли сама вдруг заскользила по рукаву черного сюртука и остановилась на бархатном лацкане, почти касаясь тонкой ткани шейного платка. Другая взлетела вверх и легла на широкое плечо. Риск сделал ее безрассудной, и Жюли осторожно коснулась участка кожи над шейным платком, провела кончиками пальцев по твердой челюсти. Казалось, она затронула струну какого-то механизма, потому что Джордж вдруг резко подался вперед, и Жюли от неожиданности такого напора издала тихий звук, которого сама испугалась. Закрытая дверь библиотеки вдруг перестала ощущаться защитой.

Горячий шёпот оглушил ее:

— Не делайте так. Я не смогу уйти. Отпустите меня.

Жюли отняла свои руки и спрятала их за спину. Дыхание было частым и неровным, лицо горело огнем. Джордж отстранился, румянец на его скулах выдавал крайнее напряжение. В молчании он отошел к полке, на которой стояла позабытая “История моря”. Не задумываясь, взял книгу и положил на стол — туда, где до этого лежали романы Жюли. Сделав несколько лишних шагов по библиотеке, видимо, в попытке успокоить дыхание, он задержал на Жюли внимательный взгляд, кивнул и вышел. Жюли глубоко вдохнула и выдохнула, поправила платье и прическу, проверила, закрыт ли шкаф красного дерева и вслед за князем спустилась обратно в гостиную.

* * *

Утром за чашкой кофе Константин Петрович рассеяно спросил племянницу, спрятавшуюся за газетой:

— Георгий Николаевич вчера ушел больно быстро, никак расстроился чем-то?

Глаша, наливавшая кофе хозяйке, кашлянула, пряча смешок. Газетная страница скрыла от старика румянец Жюли и сердитый взгляд в адрес горничной.

— Книга, что нужна была ему, не нашлась, дядюшка.

— Нехорошо, — протянул Константин Петрович, постукивая чайной ложкой по блюдцу, — пойди, душенька, как отзавтракаешь, еще поищи. Хотел я сегодня к нему наведаться, визит вернуть...

— И я с вами, Константин Петрович, — сказала Жюли, складывая газету и поднимаясь из-за стола, — Давно мы у него в гостях не бывали, а он говорит, что Чайный домик свой перестроил под шинуазри.

Константин Петрович улыбнулся:

— Славно, Жюли, душенька.

После полудня дядя с племянницей выдвинулись в усадьбу Краснохолмских. День был жаркий и солнечный, Жюли шла под кружевным зонтиком, Константин Петрович шагал рядом, зажав под мышкой “Историю моря”. Усадьба князя встретила их тишиной, нарушаемой только криком павлинов. Миновав стройные колонны крыльца, они встретили камердинера Василия — грозного добряка, который всегда сердечно принимал визиты старика и его племянницы. Василий усадил их в гостиной и предупредил:

— Барин еще в постели-с, ночь не спавши, все в парке гуляли-с, — скрывая заботу о хозяине, неодобрительно вздохнул Василий.

Для Жюли неожиданно приятной оказалась мысль о том, что Джорджу тоже не спалось этой ночью. Ей всегда казалось преувеличенным то удовольствие, с каким кокотки во французских романах описывали свою власть над мужчиной. Однако в это мгновение она могла бы с ними согласиться. Стараясь дышать ровнее, она пару раз взмахнула веером перед своим лицом.

— Это, Василий, дело молодое, — усмехнулся Константин Петрович, принимая чашку чая из рук камердинера, — Это ж надо, поспорил о морском дне! Батюшка его, царствие ему небесное, старый мой приятель, еще и не такие антраша выделывал! Я разве не рассказывал, как он...

Жюли не слушала, как дядя рассказывает в сотый раз историю, прекрасно известную и самой Жюли, и почтительно кивающему Василию. В ожидании Джорджа, она прислушивалась к своему волнению, которое всегда сопровождало присутствие князя и которое то ли уменьшилось, то ли увеличилось теперь, когда между ними было два нескромных поцелуя и одна многообещающая договоренность.

Энергичные шаги возвестили о появлении Джорджа. Когда он вошел в комнату, глаза их встретились. Жюли вздрогнула и немедленно отвела взгляд. Пока Джордж обменивался приветствиями с Константином Петровичем и принимал от него книгу, Жюли предпочла с вежливой улыбкой заметить камердинеру Василию прекрасно заваренный чай и чудесное печенье.

После чаепития князь помедлил, словно собираясь с духом, и сказал:

— Константин Петрович, вы знаете, ведь я Чайный домик свой перестроил под шинуазри. Не угодно ли прогуляться до него?

— Ха-ха, чрезвычайно заманчиво, тем более что и Жюли утром мне сказала, что хочет на него взглянуть.

Джордж только молча кивнул, позволил себе короткий взгляд на девушку и сделал приглашающий жест по направлению к двери. Жюли проследовала за дядей к выходу и, проходя мимо князя, вручила ему свой зонтик, принятый с пламенным удовольствием.

Чайный домик в усадьбе Краснохолмских располагался в глубине парка у небольшого пруда и был окружен густой стеной высокого боярышника. Окна внутри блестели цветными стеклами, вдоль расписанных диковинными птицами стен на полках теснились красочные чайные сервизы китайского фарфора, в центре павильона расположились несколько кресел, обтянутых шелком, и широкая оттоманка со множеством подушек. От потухшей лампады все еще можно было почувствовать аромат сандала, а бамбуковые шторы тихо зашуршали, когда дверь открылась, впуская посетителей.

Константин Петрович остановился на пороге, подслеповато щурясь от игры цветных бликов на полу.

— Какова экзотика! — воскликнул старик. — Жюли, душенька, ты же любишь такие диковинки?

Жюли улыбнулась дяде и кивнула. Джордж безуспешно пытался поймать ее взгляд и вынужден был задать ей свой вопрос прямо:

— В самом деле, как вы находите это место, Юлия Александровна?

А Жюли пыталась стоять подальше от оттоманки и усиленно рассматривала чайные принадлежности на полках. Однако же она должна была дать свой ответ. Собравшись с мыслями, она наконец нашла что сказать:

— Ваши труды не были напрасными, Георгий Николаевич. Кажется мне, здесь и должно провести чаепитие в китайской манере, о котором давеча мы вели беседу.

На словах о китайском чаепитии, которое они никогда не обсуждали, ей пришлось снова взмахнуть веером перед лицом.

Джордж, подавляя желание подойти к ней, предложил Константину Петровичу одно из кресел и сам тоже сел в другое. А Константин Петрович, пребывающий в самом благодушном своем настроении, покряхтел, усаживаясь в предложенное ему кресло, и громко заметил:

— И такая тишина и спокойствие! У нас-то, захочешь чаю на крылечке испить, так дворовые люди всегда найдут от чего шум поднять. Вон на прошлой неделе мешок у них лопнул, так они такой балаган устроили, даром что я занемог, а то бы всех высек.

— Но здесь же дворовые редко бывают, князь? — спросила Жюли, стараясь выдерживать легкий тон светской беседы, но внутри у нее все замерло от беспокойства. Джордж поспешил ее успокоить:

— Вы правы, Юлия Александровна, если уж я тут отдыхаю, то кроме Василия, остальным не велено сюда являться.

Она перевела дыхание, но облегчения не почувствовала — только острее осознала, что теперь ничто их не остановит.

Проведя еще некоторое время в чайном домике, хозяин и гости решили обойти пруд и возвратиться в главный дом. Джордж выразил желание поужинать вместе, на что Константин Петрович с охотой согласился, думая развлечь этим любимую племянницу, которая от чего-то впала в задумчивое настроение. Племянница же ела молча, отвечала невпопад и после ужина запросилась домой, для чего Джордж любезно предоставил свою карету.

Перед самым выходом Константин Петрович отошел на несколько минут в сопровождении Василия, а Жюли, ожидая его, стояла у дверей и глядела на подъездную дорожку, уходящую в теплые летние сумерки. Джордж тихо подошел к ней.

— Что вас беспокоит, Юлия Александровна?

Жюли оглянулась на него и отметила в его лице то самое беспокойство, о котором он спрашивал ее. В полутьме угасающего вечера он показался ей таким беззащитным пред ее словами, что она не нашлась с ответом и только протянула ему руку, которую он принял с тончайшей деликатностью. Джордж внимательно вгляделся в ее глаза и спросил еще раз:

— Вы боитесь?

— Нет, — выдохнула она, сказав правду. Он поднес ее руку к своим губам и аккуратно поцеловал в ладонь, не отпуская ее взгляда. Жюли не смогла подавить дрожь и судорожно вдохнула.

— Вы придете нынче ночью?, — спросил он снова. Надежда, сомнение и желание в его голосе вызвали румянец на ее щеках.

— Да.

Приняв последний ее ответ за знак, он подался вперёд и зашептал:

— Идите пешком до большого дуба, что за маленькой березовой рощей вашего дяди, вы понимаете меня? — он дождался ее кивка и продолжил, все сильнее сжимая ее руку в своей, — В полночь я буду ждать вас там с лошадью. Если вы не придете до часу, я пойму, что вы передумали.

Глаза Жюли сделались огромными, полными ужаса и восторга, князь притянул ее к себе еще ближе и поцеловал глубоко и горячо. Мысль о том, что она может передумать, сделала этот поцелуй отчаянным. Звук подъезжающей кареты прервал их, и последнее, что Джордж успел шепнуть ей перед возвращением Константина Петровича и Василия было:

— Умоляю вас, Жюли, если вы передумаете, пришлите мне записку утром, иначе я сойду с ума.

Она кивнула и поспешила к подъезжавшей карете, чтобы скрыться от света ламп в спасительной темноте. Дома она, извинившись перед дядей, рано отошла в свою спальню.

* * *

В спальне Жюли затребовала у Глаши горячей воды для умывания. Но просила обставить все так, чтобы никто в доме не заподозрил, что барышня куда-то собирается. Сама попыталась снять платье, но не смогла и принялась плохо слушающимися пальцами разбирать свою прическу, чтобы заплести простую косу. Глаша старалась успокоить хозяйку, пока поливала ей руки и шею над фарфоровым тазом:

— Не спешите, Юлия Александровна, голубушка. Все успеем-с. Барин уже почивать отошли, в людской тоже тихо все.

Затем стоя уже в одной нижней рубашке, Жюли рассматривала свои пеньюары, раздумывая, надеть ли простой или нарядный. Уже перед самым выходом Глаша уговорила барышню надеть еще сверху новый капот, потому что ночь хоть и летняя, но до большого дуба идти никак не меньше получаса. С сердцем, стучащим в самом горле, и влажными ладонями Жюли шла мимо дядиной спальни, держась за Глашин локоть. В темноте медленно ступая по половицам в той части дома, где Жюли бывала очень редко, девушки проскользнули через вход для прислуги и вышли на двор. Людей и правда нигде не было видно.

Волнение чуть отступило, когда барышня и ее горничная зашли в березовую рощу, дальше шли уже скорым шагом. Все происходящее казалось Жюли ненастоящим, сказочным, будто она в попала в романтическую балладу: залитые серебряным светом березы, она сама на природе, но почему-то в домашней одежде, ожидающее ее приключение среди экзотических птиц и шелковых цветов. В свете луны и в такой необычной обстановке Глаша, тоже волновавшаяся, набралась смелости и тихо спросила:

— Юлия Александровна, вы знаете что делать-то надо?

Жюли, пребывавшая глубоко в собственных размышлениях, сначала не услышала ее, а потом, как поняла вопрос, ощутила жар на щеках.

— Нет, Глаша, не знаю. А ты?

Обе девушки остановились. В темноте березовой рощи румянца не было видно, и стыдливость отступила, давая место необычной откровенности.

— Я знаю-с, барышня. Я вам скажу, что не надобно бояться, особливо потому, что князь вас любит и плохого не сделает. Но вначале будет немножко больно, вы потерпите, а потом станет хорошо.

Жюли смотрела на нее во все глаза и боялась этих слов, и хотела узнать еще. Глаша, хорошо знавшая свою хозяйку, поняла это и продолжила:

— Лучше будет, ежели вы дольше будете обниматься и целоваться. Вот когда уж вам совсем невмоготу станет, тогда только и разрешайте ему.

— Что разрешать?

— Ой, Юлия Александровна, голубушка, не умею вам прямо сказать, — запричитала Глаша, — но даю вам честное слово, что вы все поймете.

Они вышли из рощи, и луна залила поляну серебряной, почти дневной белизной. Жюли ожидала увидеть князя у дуба — сидящим на коне или, может быть, спешившимся, ждущим в тени.

Но у дуба стояли только две привязанные лошади, а князь неожиданно нашелся у самого края поляны, там где заканчивалась тропинка. И в первое мгновение Жюли не узнала его. Ни фрака, ни галстука, ни жилета — только белая полотняная рубашка, расстёгнутая у ворота, с закатанными рукавами, обнажавшими предплечья. Эта непривычная нагота смущала её сильнее, чем если бы он стоял перед ней обнаженным. Такое намеренное и откровенное нарушение приличий заставило Жюли в первое мгновение отвести взгляд. Глаша тоже растерялась, пробормотала извинения и убежала к ближайшему стогу сена — там она собиралась дожидаться возвращения барышни.

А Джордж смотрел только на Жюли — он не отказал себе в удовольствии оглядеть ее медленно, от подола капота, который она придерживала двумя руками, чтобы не испачкать, до немного растрепавшихся от продолжительной прогулки темных волос, заплетенных в косу.

— Я должен был бы извиниться за свой вид, но не буду, — сказал он глухо, на лице его все еще сохранялись остатки беспокойного ожидания, но затем он улыбнулся, — Я вас тоже в таком наряде никогда не видел. И такая простота вам очень к лицу.

Он кивнул на ее косу.

— Вы умеете очень прямо со мной говорить и показывать свои намерения, — ответила Жюли. Вопреки ожиданию, голос ее прозвучал ровно, и она, поверив в свою храбрость, снова посмотрела на Джорджа. — Я так не умею.

Он покачал головою, не отрывая от неё взгляда, взял ее за руку, не спрашивая разрешения, и подвел вперед. В этой лёгкости обращения с ней в таких незнакомых для них обоих обстоятельствах читались радость от встречи и избавление от сомнений.

— Вы все делаете как нельзя лучше, — сказал он просто.

Жюли усмехнулась от его замечания: это было последнее, что можно было сказать о благородной девице, пробирающейся на ночное свидание с соседом. Кажется, ей удалось поймать этот тон новой для них откровенности. Она почувствовала, как напряжение чуть отпускает. Они дошли, наконец, до большого дуба с привязанными к нему лошадьми.

— Эта ваша, — сказал он, кивнув на белую кобылку, Молли, которая терпеливо перебирала копытами у дуба. Жюли погладила ее дрожащей рукой, Молли, узнав наездницу, фыркнула и качнула головой. Кажется, в последний раз они вместе катались на той злосчастной охоте.

Жюли кивнула и, не в силах выдавить ни слова, жестом попросила Джорджа подсадить ее.

Он подошёл вплотную, положил руки ей на талию — Жюли почувствовала жар его ладоней даже сквозь плотную ткань капота. Он приподнял её без видимого усилия, но задержал на мгновение, не отпуская, — в этом кратком движении было больше интимности, чем в долгом поцелуе. Когда она оказалась в седле, растерянная, с пылающим лицом и сбившимся дыханием, её нога на секунду коснулась его бедра. Оба вздрогнули. И в тот же миг его рука скользнула вниз по её ноге — небрежно, будто поправляя стремя, — но пальцы его задержались на её лодыжке. Обхватили ее. Сжали чуть сильнее, чем требовалось.

Жюли смотрела на него сверху вниз. Она замерла, чувствуя, как это прикосновение — осознанное, намеренное — обжигает кожу сквозь тонкий шелковый чулок. Жар прокатился по телу от лодыжки, минуя бедра, низ живота, ускорил сердечные удары и укутал шею. В той части ума, всегда остающейся холодной, промелькнула мысль о растопленной печи, которую бессмысленно искать глазами в чистом поле. Жюли внутренне усмехнулась своей привычке.

Джордж не убирал руку.

Он смотрел на неё снизу вверх, и в лице его читалась жгучая потребность. Жюли,боясь представить, что читается на ее лице, тоже глядела на него, чувствуя как его ладонь заскользила вверх, накрыла колено и остановилась только найдя ленту подвязки. Джордж резко выдохнул, отнял руку и порывисто вскочил на своего коня. Но его прикосновение еще осталось под подвязкой и вызывало волну недозволенных желаний.

Они поскакали к усадьбе молча и быстро. Жюли только сжала поводья так, что побелели костяшки, и подумала: «Он в самом деле выражает свои намерения очень прямо».

И эта мысль, такая пугающая, показалась ей самым сладким, что она пробовала в жизни.

* * *

Они спешились у пруда, и лошади, фыркнув, потянулись к воде. Жюли стояла на мягкой траве, чувствуя, как дрожат ноги — то ли от верховой езды, то ли от того, что сейчас должно было случиться.

Чайный домик ожидал их почти невидимый, спрятавшийся в густом боярышнике. Сквозь цветные стёкла окон едва пробивался свет масляных ламп — тёплый, красноватый, как угли в камине.

— Дамы вперед. — Джордж улыбнулся, тихо приоткрыл дверь и, пропуская Жюли вперед себя, оглядел на всякий случай окрестности.

Внутри все осталось без изменений с того часа, когда они покидали павильон в компании Константина Петровича, но сейчас казалось другим. Лунный свет приглушил все цвета оконных стекол, экзотические птицы на стенах едва угадывались в полумраке, но оттоманка с шёлковыми подушками стояла на своём месте, и при виде её у Жюли перехватило дыхание. Она оглянулась на Джорджа, который стоял возле закрытой двери, и по виду его и внимательному взгляду Жюли поняла, что он ждет ее готовности, дает ей время. Она позволила себе небольшую передышку: прошлась вдоль полок с фарфором, выглянула в окно — ничего, только отражение лампы. Потрогала подушки — шёлк был прохладным и скользким. Все это время Джордж тихо ждал. Спустя пару глубоких вдохов, Жюли почувствовала себя достаточно уверенно и медленно подошла к Джорджу. Осторожно положив руки ему на плечи, она, встав на цыпочки, потянулась губами к его лицу.

Он встретил ее поцелуй на полпути и поцеловал её иначе, чем во все прошлые разы. Тогда всё было торопливо, жадно. Сейчас — медленно, глубоко. Его губы скользили по её губам, задерживались на уголках рта, отстранялись и снова возвращались, и каждый раз Жюли казалось, что она теряет опору.

Она не заметила, как её руки оказались у него на груди. Рубашка была тонкой, почти прозрачной, и под пальцами она чувствовала тепло его тела, твёрдость мышц, биение сердца — частое, напряженное.

— Подождите, я не успеваю... — прошептала она, чувствуя, как его руки скользнули с её лица на плечи, с плеч — на талию.

— Нет. — Он начал расстёгивать её капот. Пуговицы одна за другой сдавались под таким натиском. Жюли тяжело дышала после поцелуев, пыталась безуспешно помочь ему, и чувствовала, как воздух касается её шеи, ключиц, верхней части груди, затем спины и бедер. Она в самом деле не успевала, чувствовала свою торопливость и пыталась замедлиться, но не могла. Действительность как будто ускользала от ее мыслей. Она знала, но не понимала. Она знала, что она — Жюли, Юлия Александровна, что мужчина перед ней — Георгий Николаевич, ее сосед и давний друг Джордж, что они в чайном домике, в котором днем они пили чай. Но она не понимала, как женщина, так сладострастно стонущая, такая истекающая, может быть ею, Жюли. И она не понимала, как мужчина, с диким взглядом и руками, забывшими всякий стыд, может быть Джорджем.

Когда капот упал на пол, она осталась в нижней рубашке — тонкой, белой, с кружевом у ворота. Чувствуя себя более обнажённой, чем когда-либо, Жюли подняла глаза на Джорджа. От его взгляда сладострастие той женщины, в которой Жюли себя не узнавала, подтолкнуло ее прижаться сильнее к его телу и обхватить руками его шею. Кажется, она, как кошка, пыталась потереться щекой об его челюсть. Он подхватил ее на руки и перенес на оттоманку.

Она не помнила, как это случилось, просто вдруг подушки оказались под ней, а он — сверху, тяжелый и нетерпеливый. Она издала стон, чувствуя, как он коленом раздвинул ее бедра, пока языком слизывал капли пота с ее шеи. Действительность должна была сгореть в адском пламени от таких преступлений.

Его рука скользнула под её рубашку, и она вздрогнула от неожиданности — не от страха, а от того, какой горячей оказалась его ладонь на её животе. Мужчина гладил её медленно, опускаясь все ниже, к тому месту, которое Жюли никогда бы не осмелилась назвать. И женщина подалась навстречу. Запах его горячего тела смешался с ее запахом — влажным и сладким.

Она чувствовала его дыхание на своей груди, где он целовал ее сквозь легкую ткань нежно, но жарко. Её дрожащая рука лежала на его затылке. Когда Жюли думала, что сейчас точно расплавится, она услышала его шепот:

— Жюли? Вы готовы?

Она смутно вспомнила слова Глаши: нужно разрешить ему, когда станет невмоготу.

— Да.

Жюли во все глаза смотрела на мужчину перед ней. У него было лицо Джорджа, светлые волосы прилипли ко лбу. И у него были руки Джорджа, которые дрожали пока развязывали завязки на брюках. Жюли зажмурилась, чтобы не видеть то, что дрожащие пальцы Джорджа обхватили, высвободив из под плотной ткани. Но женщина, которая обитала с Жюли в одном теле, все видела, не стеснялась ничем и с интересом следила, что Джордж собрался делать с грузом в своей руке. Он, проследив за ее взглядом, усмехнулся, а у нее, кажется, хватило остатков приличия, чтобы отвести взгляд.

Он чуть-чуть поменял свое расположение, сильнее отвел бедро Жюли в сторону и постепенно стал подаваться вперед. Жюли чувствовала, что наполняется, и чем дальше Джордж продвигался, тем шире открывались глаза Жюли. Дышать стало невозможно, и женщина на месте Жюли ловила воздух краткими стонами и выгибала спину. Он, соединившись с ней полностью, зажмурился и втягивал воздух сквозь сжатые зубы. Жюли видела, что ему было от чего-то очень тяжело. Она, напрягшись, хотела поднять свое тело, чтобы обнять незнакомца, но он застонал от ее движения и умоляюще прошептал голосом Джорджа, почему-то по-английски:

— Не двигайтесь. — и после паузы добавил по-русски, — Прошу вас.

Мир стал раскачиваться вокруг Жюли, глаза щипал соленый пот, спинка оттоманки все время ударяла ее по макушке, стоны женщины, с которой Жюли делила тело, ее стоны заглушили действительность вокруг. Так продолжалось какое-то время, затем Жюли почувствовала, как внутри нее что-то стало пульсировать и сжиматься. Она поняла, что мужчина, за чьи плечи она цеплялась, это Джордж, просто очень запыхавшийся и забывший джентльменские манеры. Она поняла: другой женщины здесь не было. Это она сама стонала, облизывала губы Джорджа, выгибалась и раздвигала ноги. Этого не могла вынести душа обычного человека, поэтому Жюли обратилась в душу божественную и вознеслась на небеса. Там она смогла пережить мучительное блаженство, задержалась на несколько мгновений и вернулась в чайный домик, снова став душой человека.

* * *

Они лежали на оттоманке, и тишина чайного домика казалась живой — она давила на уши, заполненная только их дыханием и редким пощёлкиванием фитиля в масляной лампе.

Жюли чувствовала, как тело её гудит — странно, непривычно, словно после долгой лихорадки, которая наконец отпустила. Где-то внизу живота ещё теплилась тупая, сладкая боль, напоминавшая о том, что случилось. Джордж лежал рядом, обнимал её за плечи, и его пальцы медленно перебирали пряди её распустившихся волос.

— Я должна возвращаться.

Джордж приподнялся на локте и посмотрел на неё. В красноватом свете ламп его лицо было серьёзным, почти суровым, но глаза — мягкими, полными той усталой нежности, которая бывает только после долгого ожидания.

— Я провожу вас до дуба, — сказал он. — Дальше вы пойдёте с Глашей одна. Так безопаснее.

Она кивнула, хотя на самом деле не была уверена, что сможет ехать верхом. Её ноги дрожали, когда она встала с оттоманки, и Джордж, заметив это, подал ей руку.

Одевались они молча — он отвернулся к окну, пока она натягивала капот дрожащими, непослушными пальцами, и эта деликатность тронула её больше, чем любые слова.

Он вышел первым — бесшумно, как тень. Жюли считала удары своего сердца: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять. Потом осторожно приоткрыла дверь и скользнула наружу.

Ночь стояла тёплая, лунная. Пруд блестел, как полированное серебро, и где-то вдали кричала ночная птица — протяжно, тоскливо. Джордж ждал её у лошадей, и в полумраке его белая рубашка казалась призрачным пятном.

Он подсадил её в седло — на этот раз без задержек, без намеренных прикосновений, только крепко и надёжно, как подобает мужчине, который только что получил то, о чём мечтал, и теперь боится это сломать.

Лес встретил их прохладой и запахом мокрой коры. Жюли смотрела на спину Джорджа, на то, как играют мышцы под белой тканью рубашки, когда он управляет лошадью и думала.

Когда они выехали на поляну у дуба, Глаша уже стояла у края березовой рощи, видно услышав их приближение заранее.

Джордж спешился и помог Жюли спуститься на землю. Его руки задержались на её талии чуть дольше, чем требовалось, и она почувствовала, как он дрожит — так же, как и она.

— Утром я пришлю вам записку, — сказал он тихо, наклоняясь к самому её уху.

Жюли кивнула, не в силах произнести ни слова и взяла Глашу под руку. Они быстро зашагали по тропинке. Она не оглядывалась, но спиной чувствовала: он стоит у дуба и смотрит ей вслед, пока она не скроется в темноте.

Роща встретила их тишиной. Луна светила сквозь белые стволы, и тени ложились на землю полосами — чёрными и серебряными. Глаша молчала, но Жюли чувствовала, как горничная поглядывает на неё искоса, и не выдержала первой:

— Хочешь спросить — спрашивай.

Глаша помедлила и сказала:

— Вы не жалеете, что пошли?

— Нет, — сказала Жюли после недолгого размышления.

— Вы ни словечка ему не сказали на прощанье, — объяснила Глаша свой вопрос.

Хотя Жюли этого не заметила, но так оно и было. Она спросила себя, почему так и не нашла в себе ответа. Просто ей хотелось поскорее оказаться дома, в своей постели и, может быть, чуть-чуть хотелось закрыться в библиотеке.

— Я ничего не хочу говорить, — призналась она своей горничной, — но тебе, Глаша, спасибо за все.

Глаша ничего не ответила, и они спокойно в тишине дошли до усадьбы. Там всё было тихо. Глаша отворила дверь для прислуги своим ключом, и они проскользнули в дом, как две тени — бесшумно, держа туфли в руках, чтобы не стучать каблуками по половицам.

В спальне Жюли быстро отпустила горничную спать, после того как та помогла ей раздеться и улечься в постель. И только тогда она позволила себе заплакать — беззвучно, пряча лицо в подушку. Плакала она не от страха, не от боли, а от напряжения душевных сил и от телесной усталости, хотя и весьма приятной. Жюли думала о той женщине, которая на какое-то время откололась от нее в чайном домике, как они с этой женщиной недолго делили одно тело. Вспомнив, как они соединились и снова стали одной целой Жюли, она улыбнулась, утерла слезы и закрыла глаза.

Она заснула только под утро, когда луна уже побледнела и за окном начали перекликаться первые петухи.