Каганат (джен)

Уйгурский Каганат, конец 8 века нашей эры

Каган Кутлуг взошёл на высокий деревянный помост, возвышавшийся над степями Уйгурии, покорившей множество кочевых народов. Священники-согдийцы в белых одеждах пели песни на странном непонятном языке, возводя к небу голоса, глаза и посохи, цитируя «Сокровищницу Жизни» пророка Мани. Вокруг стояло великое множество народа. Были здесь и знатные, и воины, и простой кочевой люд, и люд оседлый, а также просто любопытные, пришедшие посмотреть на то, как каган принимает новую веру пророка Мани и отказывается от веры в Бескрайнее Синее Небо.

Белые стены столицы каганата, Орду-Балыка, поднимались над степью неподалёку, символизируя о начале новой цивилизации и постепенному переходу от кочевого образа жизни к феодальной культуре по образу династии Тан и согдийских марзапанатов.

Когда первый луч восходящего солнца пал на стены города, Ямаг, или по-другому первосвященник, прибывший из самого Самарканда, поднял чашу с водой и вылил её на голову преклонившегося кагана.

— Клянёшься ли ты боле не почитать идолов? — спросил он Кутлуга.

— Клянусь, — ответил каган, шмыгнув носом от ледяной воды.

— Клянёшься ли ты не лгать, не стяжать, не прелюбодействовать, не убивать и не красть?

— Клянусь, — сказал каган громче, чтобы все его слышали.

— Клянёшься ли ты быть усердным, не обманывать, не иметь двух мнений и не учить магии?

— Клянусь!

Ямаг удовлетворённо кивнул и подал кагану кубок с водой и ритуальную чашку с рисом. Кутлуг залпом опрокинул чашку в рот, прожевал и затем запил водой.

— Принимаешь ли Мани как своего пророка? — спросил священник.

— Принимаю Мани как пророка своего! — ответил каган и поднялся на ноги во весь рост.

Двенадцать священников-манихеев у помоста запели во весь голос на персидском, цитируя слова пророка Мани:

Живой Параклет сошёл на меня и говорил со мной.

Он открыл мне скрытое таинство, которое было сокрыто от миров

И поколений,

Тайное учение о Глубине и Высоте.

Открыл он мне тайное учение о Свете и о Тьме,

И о Великом Сражении и Последней Войне…

Каган отряхнул колени, выпрямился и провозгласил, обращаясь к народу:

— Мы были невежественны в прошлом, поклонялись идолам и называли демона Буддой, теперь мы уже не повторим таких ошибок! Слава Мани!

— Слава Мани! Слава Мани! — повторили за ним Ямаг и священники.

Уйгурские воины начали стучать о землю копьями, ударять саблями о щиты и потрясать в воздухе луками, повторяя за своим каганом священные лозунги манихейства. Через несколько секунд десятки тысяч голосов уже приветствовали, по крайней мере на словах, обращение своего правителя в новую незнакомую веру.

— Жаль деда нет с нами, — тихо сказал сын кагана, 25-летний Кюлюг-Бильге, обращаясь к своему дяде Алп-Кутлугу. — Интересно, что бы он сказал на это…

— Такие слова опасны, юный принц, — ответил ему седовласый верховный маршал каганата. — Надеюсь, что в этом шуме их никто не услышал, кроме моих ушей.

Принц вздохнул и нервно сжал рукоять своего пчака(1) на поясе. Он никогда не был ревностным и воинственным тенгрианином как его дед Ачдо-хан, которому удалось разгромить даже Тибетскую Империю, но и чужая вера из далёких краёв вызывала у него беспокойство и страх перед неизвестностью.

«Мой дед сплотил страну во время смуты и укрепил её, мой отец вводит новые порядки, а что смогу я? — подумал Кюлюг-Бильге. — Если я стану каганом, каким человеком я буду? В ком и где мне искать опору когда отца не станет?».

Немного поразмыслив, он отдал ответ на эти вопросы на плечи грядущего.

— Слава Мани! — слышалось отовсюду. — Слава Мани!

1 — Пчак — традиционный кинжал уйгуров.