Диссонанс (гет)

Вспышка, разорвавшая предрассветное небо над Хогвартсом, была зеленой и золотой. Две магии столкнулись в последний раз, оставив после себя оглушительный треск, от которого заложило уши. А затем наступила секунда абсолютной, звенящей тишины. Время словно остановилось, пока безжизненное тело Тома Риддла падало на каменный пол Большого зала — обычное, смертное, лишенное всякого величия.

И в то же мгновение зал взорвался.

Этот звук Гермиона запомнила на всю жизнь. Это была не просто радость — это был первобытный, оглушительный рев сотен глоток, смесь криков облегчения, рыданий и безумного торжества. Люди бросались друг другу в объятия, плакали, смеялись, топтали ногами вековую пыль и обломки гранита. Её со всех сторон сжимали в тисках, кто-то целовал её в грязные, испачканные сажей щеки, кто-то хлопал по плечам. Рон обнимал её так сильно, что трещали ребра, и его горячие слезы смешивались с грязью на её шее.

«Мы победили, — билось в её голове, пока её качало в этой безумной человеческой волне. — Мы выжили. Всё закончилось».

Но пока толпа ликовала, празднуя триумф, взгляд Гермионы скользнул мимо беснующегося центра зала — туда, к северной стене. Там, в тени разрушенных колонн, длинными рядами лежали те, кто больше никогда не поднимется. И этот контраст — безумное, пьяное счастье живых в полуметре от леденящей неподвижности мертвых — впервые ударил по её сознанию острой, физической болью. Это был первый аккорд диссонанса, который останется с ней навсегда.

Запах гари въедался в кожу так глубоко, что казалось, его не смыть ни одним очищающим заклинанием.

Спустя несколько часов, когда первая волна эйфории сошла, зал опустел наполовину. Гермиона сидела на обломках гранитной балюстрады, обняв колени руками. Её пальцы, испачканные серой каменной пылью и подсохшей чужой кровью, мелко дрожали. Вокруг стоял гул, который она не могла разобрать: звуки капающей с потолка воды, чьи-то приглушенные всхлипы, тяжелые шаги выживших и шорох трансфигурированных носилок.

Чуть дальше, у разрушенной стены, сидела семья Уизли. Они казались сплошным рыжим монолитом скорби. Молли, уткнувшись в плечо Артура, беззвучно содрогалась. Рон сидел на полу, невидящим взглядом уставившись на свои ладони. Рядом с ним, абсолютно неподвижный, накрытый до подбородка чьей-то потемневшей мантией, лежал Фред. Лицо Джорджа, сидевшего у изголовья брата, пугало своей пустотой. На нем не было слез — только страшное, восковое онемение, словно половину его собственной души вырвали с корнем и похоронили здесь же, под завалами южной башни.

Гермиона хотела подойти, обнять Рона, коснуться плеча Джорджа, но ноги не слушались. Между ней и семьей, ставшей ей родной, словно пролегла невидимая стеклянная стена. Она была жива. Они все были живы, кроме тех, кто остался лежать вповалку вдоль стен.

Вдруг тишину у входа в зал нарушил резкий, неестественно громкий щелчок, а следом — ослепительно-белая вспышка, на секунду выхватившая из полумрака лица живых и мертвых.

Гермиона вздрогнула, едва не скатившись с обломков. Сердце испуганной птицей забилось в горле. Вспышка заклинания? Нападение? Пальцы инстинктивно рванулись к карману джинсов за палочкой, но взгляд тут же зацепился за фигуру посреди обломков.

Это был Колин Криви.

Мальчишка, вопреки всем приказам оставшийся защищать замок, стоял на коленях перед разбитым пролетом стены. Его мантия была порвана на плече, лицо покрывали царапины, но в руках он судорожно, почти агрессивно сжимал свой старенький магловский фотоаппарат. Колин перематывал пленку дрожащими пальцами, его губы шевелились, шепча что-то бессвязное, а глаза, огромные и блестящие от невыплаканных слез, лихорадочно искали следующий кадр. Он фиксировал историю. Он снимал разрушенный замок, носилки, замершие у тел Люпина и Тонкс фигуры профессоров, плачущих в углу первокурсников. Щелкал затвор, и каждая новая вспышка била Гермионе по глазам, отдаваясь резкой, пульсирующей болью в висках.

— Эй, парень… — негромко, хрипло произнес подошедший со стороны подземелий Гарри. Его лицо было бледным, как мел, под глазами залегли черные тени. Он мягко положил руку на плечо Криви, заставляя того опустить камеру. — Хватит. Пожалуйста, Колин. На сегодня хватит.

Криви замер. Медленно, словно очнувшись от тяжелого транса, он посмотрел на Гарри, затем на свой фотоаппарат, и его плечи резко опустились. Он не закричал, не разрыдался — просто кивнул и сел прямо на пыльный пол, прижимая камеру к груди, как самое дорогое сокровище и одновременно как самый тяжелый крест.

Гермиона перевела дыхание, но легче не стало. Воздух в Большом зале казался слишком плотным, застревающим в легких комками пыли и пепла.

В паре метров от неё, медленно и бесшумно, как тень, прошел Драко Малфой. На нем не было наручников, но его конвой — двое усталых авроров — следовали по пятам на расстоянии трех шагов. Малфой выглядел призраком самого себя: идеально скроенный черный пиджак был изодран, платиновые волосы испачканы сажей, а взгляд блуждал по залу, избегая встречаться с кем-либо глазами. Он искал мать. Гермиона знала, что Нарцисса и Люциус где-то в министерских палатках на опушке леса, а Драко вели на первичный допрос. Окружающие провожали его ненавидящими, тяжелыми взглядами. Кто-то сплюнул под ноги, кто-то потянулся за палочкой, но Поттер, заметив это, качнул головой, призывая к спокойствию. Гарри уже успел сказать Кингсли пару слов о том, что произошло в Запретном лесу. О том, что Нарцисса Малфой солгала Темному Лорду, спасши Гарри жизнь. И о том, что Драко не опустил палочку, когда нужно было убить. Это спасало Малфоев от немедленного Азкабана, но не спасало от всеобщего презрения.

Малфой на секунду замер возле балюстрады, и их взгляды с Гермионой пересеклись. В его серых глазах не было привычной злости или высокомерия — только глухая, леденящая пустота человека, который потерял всё и теперь ждал приговора. Гермиона не почувствовала ни жалости, ни торжества. Только странное, пугающее понимание: война перемолола их всех, не разбирая факультетов и чистоты крови.

— Гермиона? — раздался рядом тихий голос Рона.

Он подошел незаметно, его шаги были тяжелыми. Рон опустился рядом с ней на обломки, протянул руку и несмело накрыл её ладонь своей. Его пальцы были теплыми, но Гермиона поймала себя на мысли, что эта теплота её не согревает. Они выжили. Они исполнили то, что должны были. Но сейчас, глядя на Рона, Гермиона с ужасающей ясностью поняла: они связаны этой войной, привязаны друг к другу общей болью и кошмарами, но когда дым рассеется… останется ли между ними хоть что-то, кроме общего горя?

— Мы справились, — прошептал Рон, и в его голосе прозвучала попытка убедить самого себя. — Всё закончилось, Гермиона. Мы дома.

Она кивнула, утыкаясь носом в его плечо, пахнущее порохом и сыростью. Она заставила себя закрыть глаза, но перед внутренним взором всё еще стояла слепящая белая вспышка от камеры Колина Криви.

Потом начались недели, которые слились в один бесконечный, серый кошмар. Похороны сменялись похоронами. Черные мантии, заплаканные лица, пахнущие сырой землей кладбища и речи, речи, речи… Магический мир лихорадочно пытался заклеить свежие раны золотой фольгой лозунгов. Из них троих сделали живые иконы. Их лица печатали в газетах, их именами называли фонды, а Гермиона каждую ночь просыпалась в холодном поту в Норе, зажимая себе рот рукой, чтобы не закричать от очередного кошмара, где стены замка снова рушатся, погребая под собой людей.

Окружающие ждали, что они с Роном станут идеальной парой, символом возрождения. И они честно пытались. Они держались за руки на публике, строили планы, но каждый раз, оставаясь наедине, натыкались на глухую стену. Рон уходил в Нору, пытаясь раствориться в семейных хлопотах и заботе о Джордже, который сутками молчал. Гермиона сбегала в книги и министерские отчеты, заваливая себя работой, лишь бы не оставаться в тишине. Победа принесла свободу магическому миру, но её саму она заперла в глухую, невидимую клетку одиночества. Настоящая изнурительная война за возвращение к нормальной жизни для неё только начиналась. И этот внутренний диссонанс уже тогда, среди обломков Хогвартса, пустил свои первые, самые глубокие корни.