Смерть Петра (джен)

— Мам, а почему Петя? — с внимательным восторгом рассматривает Танюшка пушистого жёлтенького цыплёнка, деловито снующего в гордом одиночестве по дну большой коробки. Этот глупыш пытается, склевать с постеленной на дно газеты чёрные буковки. У него не получается, но он не теряет надежды, пробуя снова и снова и полностью игнорируя рассыпанное по газете пшено. Отчего-то оно его не вдохновляет.

— Потому что Петя, Петя, петушок! — смеётся мама. — Помнишь такой стишок?

— Я помню! — радостно восклицает Оленька и тут же принимается читать:

— Петя, Петя, петушок,

Золотистый гребешок...

— Масляна головушка,

Шёлкова бородушка,

Выгляни в окошко,

Дам тебе горошку!

— подхватывают Танюшка и мама. Заканчивают они все втроём, а потом громко смеются.

— Ладно, пусть будет Петя, — соглашается Танюшка, которой хотелось назвать цыплёнка как-нибудь позатейливее, но Петя тоже хорошо. — А он точно мальчик?

— Точно, — кивает мама. — Мы же петушков покупали. Значит, и этот петушок. А петушок — мальчик.

— А как их на фабрике отличают от девочек? Они же все одинаковые, — удивляется Танюшка.

— Да кто их знает? Как-то отличают, — пожимает плечами мама. — Ну всё, насмотрелись? Идёмте ужинать. И Петя пусть тоже спокойно покушает.

— Да он даже воду пить не умеет. А клюёт одни буковки. Глупый какой! —округляет глаза Оленька.

— Ничего, он всему научится. Вот увидите, — уверяет мама, покрывая коробку марлей и подталкивая девочек к кухонной двери.

* * *

Каждую весну в посёлок приезжает машина с птицефабрики. Желающих купить суточных цыплят всегда много. Огромная очередь выстраивается.

И в этот раз тоже приехала. Цыплята были все одинаковые — желтенькие и пушистые. Хотя продавцы утверждали, что одни — будущие курочки, а другие — петушки. И те и другие громко пищали, постоянно перемещались внутри ящиков, куда были набиты очень плотно.

Танюшка очень переживала, что им там тесно и они обязательно друг друга затопчут. Но цыплята как-то справлялись и продолжали деловито сновать и что-то поклёвывать — в основном коготки и глазки своих соседей.

Как и все в очереди, мама держала в руках небольшую коробочку, в которой купленные цыплятки поедут домой, а Танюшка держала маму за руку и с любопытством рассматривала всё вокруг. Она любила всякие такие сборища. И в очереди стоять любила, потому что наблюдать за разными людьми ей было интересно.

Десять пушистиков — будущих белых петухов — благополучно принесли домой и пересадили в коробку побольше, куда мама поставила поилку — обычную крышку от банки с перевёрнутой внутрь рюмкой, другую крышечку с мелко-мелко нарезанным варёным яичком, насыпала пшена прямо на газетку, которой выстелила дно коробки.

Весь вечер Танюшка с Оленькой подсматривали за цыплятами через марлю, которой была сверу укрыта коробка. Это было очень интересно. Цыплята то и дело клевали друг друга в глазки, выбирали те пшёнинки, которые были покрыты гладкой, блестящей кожуркой, раньше остального пшена, долго-долго не подходили к крышечке с яйцом, но потом распробовали и склевали весь желток. Забавные — глаз не оторвать!

На ночь выгнали из дома кошку Василису. Цыплята долго попискивали в темноте, а потом затихли, пригревшись вокруг банки с горячей водой, которую мама поставила им для тепла.

Наутро мама отвела Танюшку с Оленькой в садик. Папа тоже на работу ушёл. Дома никого не осталось, потому что дедушка Миша опять лежал в больнице.

Никто не заметил, как и когда кошка Василиса пробралась домой. Все были уверены, что она на улице. Когда вечером вернулись, коробка валялась на полу, всё из неё высыпалось, а цыплят не было. Ни одного.

Родители долго ругались на Василису, она пряталась под диваном, но в конце концов её оттуда достали и выдворили за дверь в наказание.

А потом, на ночь глядя, нашёлся один цыплёнок. Вдруг выбежал на середину комнаты и принялся громко цыкать. Как же все удивились и обрадовались! Ну хоть один — самый хитрый — сумел спрятаться, да так хорошо, что никто его не отыскал, пока сам не выбрался.

* * *

— Мам, а Василиса Петьку не съест? — опасливо косится Танюшка на прощённую через два дня кошку, которая, как обычно, полёживает на диване и делает вид, что не слышит, как Петя-петушок деловито шуршит в своей коробке.

Пока её не было, девочки придумали играть с Петей и выпускали его погулять. Он так забавно припускал по дивану, по полу, по столу. Его было очень приятно держать в руках, сложенных лодочкой, и поить из вытянутых и чуть приоткрытых губ. Он быстро научился этому фокусу, потому что оказался вовсе не глупышом, а очень даже умненьким цыплёнком.

— Одного его с ней не оставляйте, — отвечает мама. — При нас не съест.

— А можно его выпустить? Он побегать хочет, — просит Оленька.

И Петьку вытаскивают из коробки, внимательно следя за Василисой. Бестолковый Петька уже позабыл, как на днях лишился братьев. Едва оказавшись на диване, он, как обычно, принимается бегать в поисках чего бы поклевать. Ничуть не беспокоясь за свою цыплячью жизнь, решительно штурмует огромную пушистую гору по имени Василиса, залезает ей прямо на спину и там останавливается, гордо подняв клювик и выпятив грудь, словно всамделишный полководец. Только треуголки не хватает на голове, как у какого-то важного дяденьки на картинке.

Кошка медленно поворачивает голову и смотрит на мелкого возмутителя кошачьего спокойствия широко открытыми круглыми глазами, но не двигается с места.

Девочки замирают, готовые в любую секунду броситься на выручку цыплёнку, но, кажется, Василиса не собирается на него нападать.

— Я же говорила, что при нас не тронет, — улыбается мама. — Умница, Василиса! Молодец!

Кошка, словно поняв, за что её похвалили, демонстративно щурится и отворачивается, продолжая лежать. Только хвост её беспокойно шевелится да уши подрагивают напряжённо.

А Петька продолжает своё восхождение. Спины ему мало — он забирается прямо на кошачью голову. Оглядевшись, решает, что достаточно высоко побывал и пора спускаться. Долго кружит вокруг кошки, приводя в восторг наблюдающих за его суетливой беготнёй людей. Потом — наверное, устав, — решает найти местечко потеплее и ввинчивается клювом Василисе под расслабленную переднюю лапу. Та недоумённо таращится то на него, то на хозяев — не знает, что делать.

— Мама, мама, смотри, они подружились, — радостно хлопает в ладоши Оленька.

Мама заглядывает с кухни, вытирая руки полотенцем. Наверное, посуду мыла.

— Что тут у вас? Он сам туда залез?

— Сам! — отчаянно кивают сестрёнки.

— Замёрз, наверное. Последите пока. Я банку ему поставлю.

— А может, пусть так останутся? — с надеждой смотрит на неё Танюшка. Ей очень нравится думать, что кошка и цыплёнок теперь друзья.

— Не стоит, — качает головой мама. — Посмотри, как Василиса хвостом бьёт. Ей это не нравится.

* * *

На другой день, в субботу, мама с папой ушли во двор по каким-то своим делам. Копать что-нибудь, наверное. Танюшка с Оленькой играли в куклы, но им надоело. Скучно, что бы поделать?

Танюшка смотрит на Василису, которая, как всегда, устроилась на диване.

— А давай Петьку выпустим, — предлагает она Оленьке. — Пусть он опять с Василисой поиграет.

— Давай, — с готовностью соглашается Оленька.

— Василиса у нас умная. Мы ей объясним, что цыплят больше никогда-никогда есть нельзя, — говорит Танюшка, отодвигая марлю. — Мама всегда говорит, что если хорошенько объяснить, то даже самый глупый всё поймёт и исправится.

Петька отчего-то совсем не торопится навстречу тревожно забившей хвостом кошке, которая даже пытается убежать, но девочки удерживают её на диване. Она внимательно следит за цыплёнком большими круглыми глазами и больше не собирается спать.

Но Танюшке так хочется, чтобы Петька снова ввинтился ей клювом под лапу. Это было так забавно и всем очень понравилось. И тогда она подхватывает на руки цыплёнка, ласково целует его в голову, а потом сама подсовывает под кошачью лапу, пока Оленька придерживает Василису, чтобы не убежала.

Петька с таким положением не согласен. Он пятится из-под лапы, но Танюшка снова пихает его поглубже. И так несколько раз, пока Петька не замирает, пригревшись.

Девочки умилённо любуются чудесной картиной настоящей дружбы кошки и цыплёнка, пока не начинают беспокоиться, что Петька слишком уж долго ни капельки не двигается. Василиса между тем всё сильнее рвётся с дивана, и девочки наконец её отпускают.

На диване остаётся лежать недвижимый жёлтый комочек с вытянутыми оранжевыми лапками. Что-то, очевидно, не так.

— Танюш, что с ним? — испуганно спрашивает Оленька. А Танюшка уже всё поняла. Она слишком глубоко засунула бедняжку, и он, наверное, задохнулся. Или кошка его просто придавила. Она же для него как гора.

В глазах щиплет, а ещё страшно. Что скажут родители?

— Оль, давай мы его в коробку положим, как будто он сам, а то нас ругать будут, — еле сдерживая слёзы, предлагает она.

— А почему он не встаёт? — всё ещё не понимает Оленька. — Он спит?

— Нет, Оля, он не спит. Он умер, — отводит глаза Танюшка. — Это мы виноваты. Не надо было его из коробки доставать.

Про то, что они виноваты, Оленька понимает. И чтобы их ругали, тоже не хочет. Теперь надо перенести несчастного мёртвого Петю в коробку. Но отчего-то живого его брать было совсем не страшно, а, наоборот, очень приятно. Теперь же до неподвижного маленького тельца не хотелось дотрагиваться до дрожи. Но Танюшка себя заставила и двумя пальчиками ухватилась за уже прохладную лапку. Быстро бросив цыпленка в коробку, она прикрыла её марлей и выдохнула.

* * *

— Что-то Петьку не слыхать, — озадачивается вернувшийся с огорода папа. Он уже помыл руки и ждет, пока мама накроет к ужину.

Девочки многозначительно переглядываются, старательно делая, вид, что им не интересно, что там случилось.

— Ого, да он того, — папа косится на дочек.

— Что там у вас? — кричит с кухни мама.

— Иди сама смотри, — смотрит папа в коробку, откинув марлю. — Всё, конец Петру пришёл.

— Как это? Уходили же — живой был, — вбегает мама. — Танюш, что тут случилось? Вы же дома были.

— Ничего не случилось. Мы просто играли. Мы к нему не заглядывали, — говорит Танюшка и оглядывается на Оленьку. А та уже вовсю рыдает. Ей и страшно, что папа с мамой всё узнают, и Петьку жалко. Глядя на неё, Танюшка тоже принимается хлюпать носом.

— Ну всё, всё! Не плачьте, — обнимает их мама. — Он бы всё равно умер. Он же совсем один остался.

Но девочки знают, что умер Петька вовсе не оттого, что остался один. И плачут всё сильнее, уже навзрыд.

— Так, отставить слёзы, — решительно говорит папа. — Мы идём хоронить нашего Петра. А потом купим других цыплят и ни за что не позволим Василисе до них добраться. Да?

— Да, — кивают девочки. Их тайна так и останется тайной. Украдкой глядя друг на друга, они вытирают слёзы и молчаливо договариваются, что никто никогда не узнает, как на самом деле погиб отважный цыплёнок Петя, которому так и не довелось вырасти и стать большим белым петушком.