В болезни и здравии (джен)

Он смотрел невозможно голубыми глазами на облако клубящейся пыли. Балки, стены и перекрытия рухнули. Не все, но…

Мысли текли, медленно или быстро, он и сам не знал, как.

Быстро, конечно быстро, иначе не получилось бы. Но казалось, что это «быстро» тянется медленно.

Жизнь, подчиненная раз и навсегда заведенному распорядку, осталась где-то далеко, в необозримом прошлом, закончившимся одним поздним вечером в грязном проулке. Ему и раньше приходили мысли о странной, невозможной встрече, положившей начало конца, как оказалось. Он не знал, хорошо это или плохо, хотелось ли ему отыграть все назад и проехать мимо, или все же остановиться, выйдя из автомобиля и вступившись за невысокого, довольно хрупкого парня. Парня, с которого началась новая жизнь.

Жаль, он тогда не понимал всего. Мозг, привыкший обрабатывать мегабайтные объемы информации в минуту, не знал, как правильно реагировать на происходящее. Затем, анализируя новый опыт и совершенные ошибки, выдавал результат, в соответствии с которым корректировал поведение.

«Докорректировался», — улыбнулся одним уголком рта.

Разве можно было подумать, что его сущность изменится?

Он знал, на планетах Федерации во многих культурах люди верили в судьбу. Даже не так. В Судьбу, обожествляя ее, прося, кляня, ожидая, надеясь. Каждый о своем. Может, верь и он или хотя бы допускай мысль, что темноволосый парень станет его Судьбой, все действительно изменилось бы, хотя…

Сердце сжалось. Нет, технически это было невозможно, он прекрасно знал, что проблем с физиологией не было и нет, ничего просто так не сжимается, не горит фантомной болью, но все же…

Разве что ноги, на которых лежит громадный кусок покореженного металла, раскрошив на мелкие осколки кости, раздавив в тонкую кашицу ткани. Он отключил боль: это как нажать на кнопку в собственной голове. Боли нет, есть увеличивающаяся на полу лужа крови, вытекающей из перебитых сосудов, холод бетонного пола и дикое, сжимающее зубы до лязга, желание жить.

Можно выползти, на руках. Силы хватило бы, но чуть раньше.

Крови все меньше; время потеряно, время, которое он провел в отключке, получив по голове куском разваливающегося Дана-Бан. Никакой разницы. Время ушло и силы ушли. Почти.

Почти совершенный организм тоже имеет предел выживания.

Огонь шумел, плевался и чадил где-то там, внизу, прорываясь шумом, гарью, вонью. Минуты. Остались минуты, пока тот доберется, доползет до забытых запасов заброшенной шахты — «Интересно, кто и для чего оставил запасы на нижних горизонтах?» — внезапно подумалось, — и от всего этого здания останется лишь облако пыли, покореженные балки и опоры, разбитый, раздробленный, оплавившийся камень и бетон.

Жить хотелось так, как ничего и никогда раньше.

Именно сейчас, когда он осознал одну простую, казалось бы, вещь: функционирование и жизнь — не одно и то же.

Сейчас, когда единственным, что радует, было понимание: с Рики все будет в порядке. Без него, как это ни… обидно?

Сейчас, когда пришло понимание, что любовь, о которой он читал в последнее время, — это очень простая штука.

Любовь — страсть, нежность, ревность, боль, тепло. И жертва. Просто чтобы тот, другой, мог жить дальше.

Он мог уползти, на руках, еще несколько минут назад, но стоило ли? Опять балансировать между хочу и должен, снова испытывать судьбу на прочность. Судьбу или себя? И достанет ли у него запасов этой прочности? Все, плевать. Стать чуть… спокойнее, оставить личное лишь себе, для себя, никому не показывать.

Кровь текла, решение не приходило. Горькая усмешка застыла на когда-то надменно и холодно сжатых губах, голубые глаза, яркие, как весеннее небо, закрылись в последний раз.

Ясон Минк, невыразимо красивый и бесконечно одинокий, умер, так и не увидев невысокого темноволосого парня лет двадцати, засыпанного бетонной пылью, в разодранной и залитой кровью одежде, что упрямо пробирался через завал.

Любовь — это не только жертва во имя любимого, это и желание разделить его участь.

В болезни и здравии.