Научиться оставаться (гет)

Лондон в тот вечер был просто отвратителен. Не величественно мрачен, не красиво драматичен — а по-ноябрьски мерзок. Дождь хлестал по мостовым, заливаясь за шиворот прохожим, ветер вырывал зонты из рук, и вся Косая аллея, казалось, состояла из сплошного сквозняка и всеобщего брюзжания.

Гермиона вынырнула из камина Министерства, когда часы показывали далеко за восемь. Рабочий день кончился час назад, но ей забыли сообщить. Или она забыла уйти — какая теперь разница. У выхода её перехватил запыхавшийся чиновник из Отдела Тайн — умолял подписать какой-то допуск, пока она не сбежала. Она подписала, даже не глядя на строчки. Потом двадцать минут искала перчатки. Перчатки исчезли. Абсолютно. Без следа. Она обыскала стол, заглянула под кресло, опрокинула мусорную корзину — ничего. Будто сама вселенная решила, что с неё на сегодня хватит.

Она выругалась сквозь зубы, выходя под дождь. Её зонт — дешёвый магловский, купленный за три кната в ларьке у вокзала, — продержался ровно десять шагов. Порыв ветра вывернул его наизнанку с отвратительным хрустом спиц.

— Превосходно, — прошипела она. — Просто превосходно.

Она швырнула обломки в урну и нырнула под ближайшую арку. Вода стекала с волос на лицо. Пальцы закоченели. На углу она заметила узкий навес над витриной букинистической лавки — старой, с пыльными фолиантами и чучелом ворона в окне. Не раздумывая, она юркнула туда, прижимая папку к груди. Прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза.

Пахло мокрым камнем, старой бумагой и, как ни странно, кофе с корицей.

— Если это намёк на то, что я слишком много работаю, — пробормотала она вслух, — то он вышел поразительно пошлым.

И тут она услышала шаги.

* * *

Драко стоял за углом. Он как раз хотел выбросить мокрый окурок в лужу — пальцы дрожали от холода, огонёк зашипел и погас. Он уже хотел аппарировать домой, в мэнор, к тишине и бутылке огневиски, когда услышал её голос.

Он замер.

Она стояла под навесом — мокрая, растрёпанная, с папкой. Прижимала эту папку к груди, будто щит. Гермиона Грейнджер.

Чёрт.

Он видел её несколько раз после войны. Мельком. На судах — она сидела с каменным лицом, не глядя на него. В «Пророке» — её называли «самой блестящей ведьмой поколения». Но сейчас это была просто промокшая насквозь женщина, которая разговаривала сама с собой под дождём.

Он сжал в зубах погасший окурок. Не собирался подходить. Глупо. Но ноги сами сделали шаг.

— У погоды всегда было отвратительное чувство юмора, — сказал он, останавливаясь у края навеса. — Вечно переигрывает.

Она вздрогнула и обернулась. Свет уличного фонаря упал на её лицо. Морщинки у глаз, которых он не помнил. Глубокая складка между бровей, которой не было раньше. Но глаза остались теми же — карие, живые, цепкие.

Он стоял, стряхивая воду с воротника пальто. Светлые волосы потемнели и прилипли ко лбу. Он не пытался их поправить. Исчезла та манера стоять, будто весь мир у него в долгу. Он был бледен — не аристократической бледностью, а усталой, серой, какой-то выцветшей. Под глазами залегли тени. Она подумала: «Ты тоже не спишь по ночам». Но не сказала этого вслух.

— Малфой, — произнесла она. Это прозвучало не враждебно — скорее, как диагноз.

— Грейнджер, — кивнул он. — Выглядишь так, будто проиграла битву со стиральной машиной.

— Очень остроумно. А ты — будто искупался в Темзе. Специально?

— Тренируюсь. Готовлюсь к соревнованиям по нырянию в пальто.

Она фыркнула — коротко, почти беззвучно.

Они замолчали. Дождь барабанил по навесу. Драко вдруг понял, что не хочет уходить. Что стоять здесь, в этом нелепом молчании, с ней — лучше, чем сидеть в пустом мэноре. Она, кажется, чувствовала то же самое. Но не призналась бы в этом ни за что.

— Работаешь допоздна? — спросил он, просто чтобы не молчать.

— А похоже, что я тут на свидании?

— Похоже, что ты готова убить кого-то этой папкой.

— О, это моё обычное состояние, — она криво усмехнулась. — Спроси любого в Министерстве.

— Помню, — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. — На пятом курсе. Ты так же смотрела на Уизли, когда он перепутал твои конспекты по Рунам с расписанием тренировок.

Она замерла. Уставилась на него.

— Ты это помнишь?

Он и сам не знал, зачем сказал. Но он помнил. Помнил её ярость — чистую, сильную, горячую. Помнил, как она ворвалась в Большой зал, размахивая пергаментом, и как он тогда подумал: «Вот бы на меня хоть раз кто-нибудь так разозлился. По-настоящему».

— У меня хорошая память на чужие провалы, — пожал он плечами.

— Конечно. О своих ты предпочитаешь забывать.

— Мои провалы — это не провалы. Это стиль жизни.

Она покачала головой, но уголки губ дрогнули.

— Чем ты вообще занимаешься? Кроме того что стоишь под чужими навесами?

— Артефакты. Оценка, проверка подлинности. Стараюсь иметь дело с вещами. Они хотя бы не врут.

— Вещи не врут, но часто бывают прокляты.

— Как и люди. Просто с вещами честнее — сразу видишь, если что-то не так.

— И много ты встречал таких вещей?

— Достаточно. Но чаще попадаются люди, которые притворяются вещами.

— Звучит как описание половины Министерства.

— Трёх четвертей, я бы сказал.

Она не ответила, но посмотрела на него — иначе, чем минуту назад. Более пристально. Будто изучала незнакомый артефакт.

— Ты говоришь со мной нормально, — сказала она наконец. — Как с человеком.

— А как я должен говорить? Как с врагом?

— Раньше ты именно так и делал.

— Раньше я был придурком.

— А теперь?

Он помедлил, стряхивая невидимую пылинку с мокрого рукава.

— Теперь я просто промокший дурак. Который устал притворяться.

Она замолчала. Её взгляд оставался тяжёлым, но теперь в нём не было враждебности — скорее, напряжённое раздумье.

— Ты изменился, — сказала она.

— Все меняются.

— Не все. Некоторые просто остаются на месте.

— А ты? — спросил он. — К какой категории относишь себя?

Она не ответила. Вместо этого сделала то, чего он не ожидал — тихо усмехнулась.

— Это странно, — сказала она. — Стоять тут с тобой и не хотеть тебя ударить.

— Я польщён.

— Не обольщайся.

Он шагнул чуть ближе. Она не отодвинулась. Свет фонаря падал на её усталое лицо.

— Раньше ты входила в комнату так, будто собираешься сражаться, — сказал он негромко. — А теперь — будто уже победила. И тебя это не радует.

Она резко повернула голову. В горле у неё пересохло.

— Это очень странная вещь, чтобы заметить её сейчас, Малфой, — произнесла она тихо, и в её голосе впервые не было ни сарказма, ни вызова. Только настороженность.

— Я знаю, — сказал он. — Сам не понимаю, зачем это говорю.

Она скрестила руки на груди, и папка снова стала похожа на щит.

— И ты, значит, специалист? Открыл частную практику после того, как разобрался в собственной жизни?

Он хотел отшутиться — привычка, рефлекс. Но слова застряли. Он посмотрел на неё — мокрую, злую, уставшую до предела — и вдруг понял, что врать не хочется.

— Нет, — сказал он. — Никакой практики. Просто я вижу это каждое утро в зеркале.

Она замерла. Открыла рот, чтобы возразить — и не смогла. Он не давил. Не навязывал. Просто стоял и смотрел на дождь, который начинал стихать, давая ей время.

— Мы не друзья, Малфой, — сказала она наконец.

— Знаю.

— Мы даже не хорошие знакомые.

— Знаю.

— Тогда зачем ты всё это говоришь?

Он посмотрел на неё. На её мокрые волосы, прилипшие к вискам. На усталые глаза, в которых не было прежней ненависти.

— Потому что дождь — единственный свидетель, — сказал он. — А он, слава Мерлину, не умеет сплетничать.

Она покачала головой.

— Ты невыносим.

— Мне говорили.

Дождь почти стих. С тяжёлого неба падали редкие капли. Гермиона поёжилась и посмотрела на небо.

— Кажется, всё, — сказала она. — Мне пора. Кот сойдёт с ума, если я пропущу ужин.

Она шагнула из-под навеса, и Драко почувствовал, как внутри что-то сжалось.

— Грейнджер, — окликнул он.

Она обернулась.

Он хотел сказать что-то — что угодно, — но слова не шли. Она стояла под моросящим дождем, и он заметил, что она дрожит. Руки без перчаток. Он не знал, где она их потеряла. Не знал, можно ли предложить ей свои.

— Ничего, — сказал он наконец. — Забудь.

Она смотрела на него еще секунду, и в ее взгляде было что-то, чего он не мог разобрать. Потом она медленно кивнула — будто поняла то, чего он не сказал.

— Спокойной ночи, Малфой.

— Спокойной ночи, Грейнджер.

Она ушла. Шаги стихли. И только тогда он опустил взгляд и увидел на мокрой брусчатке маленький кожаный комочек.

Он наклонился и поднял её перчатку. Кожа была мягкой, влажной. Пахло дождём, бумагой и чем-то ещё — едва уловимым, похожим на миндаль.

Он сжал перчатку в кулаке. Можно было догнать её. Но он не двинулся с места. Перчатка осталась у него в кармане. Он аппарировал.

Параллель: Дом

Гермиона вошла в квартиру и захлопнула за собой дверь. Живоглот спрыгнул с подоконника и немедленно принялся тереться о её мокрые брюки. Она нагнулась, погладила его — машинально, не глядя. Потом опустилась на пол, прямо в прихожей, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза.

Кот ткнулся носом в её ладонь. Она не отреагировала.

— Что мне делать? — спросила она у него.

Живоглот посмотрел на неё жёлтыми глазами и зевнул.

— Ты прав, — вздохнула она. — Я тоже не знаю.

Она поднялась, стянула мокрое пальто и швырнула его на спинку стула. Прошла в комнату, рухнула на кровать и уставилась в стену. Белую. Пустую. Молчаливую.

В голове крутилось его лицо. Мокрые волосы, прилипшие ко лбу. Усталые глаза. И фраза: «Просто я вижу это каждое утро в зеркале».

Он не извинялся. Не пытался её впечатлить. Не говорил красивых слов. Просто констатировал факт. И это было гораздо хуже любых красивых слов. Потому что правда.

Она закрыла глаза. Внутри поднималось что-то тёплое. Не злость. Не горечь. Что-то другое. Она не могла дать этому название. Да и не хотела пока.

За окном снова пошёл дождь.

* * *

Драко вошёл в мэнор. Эхо его шагов разнеслось по холлу. Никто не встретил. Никто не спросил, как прошёл день. Он прошёл в гостиную, зажёг камин взмахом палочки и сел в кресло, глядя на пламя.

В доме было тихо. Слишком тихо. Раньше здесь звучали голоса — матери, отца, эльфов. Теперь только тишина. Он ненавидел этот дом. Но уйти не мог.

Он достал из кармана её перчатку. Маленький кусочек мягкой кожи, ещё влажный от дождя. Положил на стол перед собой.

Налил огневиски. Выпил залпом. Жидкость обожгла горло. Он посмотрел на перчатку. Потом на камин. Потом снова на перчатку.

— И что теперь, Малфой? — спросил он в пустоту.

Комната не ответила.

Он взял перчатку в руки и провёл большим пальцем по вытертому шву. Перед глазами стояла она — мокрая, злая, живая. С усталыми глазами, в которых на секунду мелькнуло что-то, кроме ненависти. Ему показалось — именно показалось, он не был уверен, — что она смотрела на него. Не на Малфоя. Не на сына своего врага. Просто на него.

И от этой мысли внутри всё переворачивалось.

Но он не мог знать наверняка. Может, это просто дождь исказил её лицо. Может, она уже сидит дома и убеждает себя, что ничего не было. А может...

Он отставил стакан и сжал перчатку в кулаке. Кожа была мягкой, податливой. Совсем не похожей на броню.

Он никогда не умел отвечать на вопрос «что теперь». Но сейчас это пугало его меньше обычного.

Он сидел в темноте, слушал дождь за окном, и внутри что-то медленно, осторожно распускалось. Что-то, чему он не мог дать названия. Может, надежда. А может, страх. Или всё сразу. Он не был уверен.

Но в одном он не сомневался: что бы ни случилось дальше, эту перчатку он ей пока не вернёт.