Эйлин (джен)

Алёна Сергеевна Кузнецова была женщиной серьёзной — положение обязывало. Без малого тридцать лет она отдала муниципальной службе, начав с крохотного кабинета на первом этаже администрации, где принимала население, и дослужившись до заведующей целым отделом. За эти годы через её руки прошли тысячи жалоб, просьб и скандалов, а перед глазами промелькнули такие человеческие истории, что хватило бы на несколько сезонов остросюжетного сериала. Поэтому Алёна Сергеевна искренне полагала, что ничто на свете уже не способно её удивить.

Как же она заблуждалась!

В один совсем не прекрасный момент она очнулась в незнакомом месте. И место это не имело ничего общего с её уютной спальней в элитной многоэтажке, где она совершенно точно легла в кровать накануне, привычно выставив будильник на половину седьмого.

Здесь воняло сыростью, застарелым потом и чем-то кислым, химическим. Тусклая лампочка без абажура раскачивалась под низким потолком, выхватывая из полумрака обшарпанные стены с бурыми потёками и грязный бетонный пол. Типичный бандитский притон — из тех, что Алёна Сергеевна видела разве что в криминальных новостях и всегда переключала канал.

Тело болело так, словно каждый нерв подожгли изнутри. А прямо перед ней стояли двое мужчин — здоровенные, небритые, в засаленной одежде. Лица у обоих были тупые и жестокие, как у дворовых псов, привыкших кусать без предупреждения. В руке одного из них поблёскивал раскалённый паяльник, и Алёна Сергеевна с ужасом поняла, что именно объясняет жгучую боль от ожогов, пульсирующую по всему телу.

Нет. К такому жизнь её точно не готовила. Ни один приём граждан, ни одна комиссия, ни одна проверка из области.

Алёна Сергеевна закричала — страшно и отчаянно, переходя на ультразвук. И в тот же миг что-то обжигающее вспыхнуло у неё в груди и рванулось наружу неведомой силой. Вылетели все окна разом — со звоном и грохотом, осыпав пол битым стеклом. Оба мерзавца отлетели к стенам, точно их отшвырнула невидимая рука.

А потом навалилась усталость — тяжёлая и свинцовая, — сползти на грязный пол Алёне Сергеевне не дали верёвки.

Но сюрреализм происходящего на этом не закончился. Откуда-то раздались множественные хлопки, похожие на выстрелы или запуск хлопушек, и грязную комнату вдруг заполнили люди. Очень странно одетые люди. Мужчины в одинаковых алых мантиях до пола и с палочками в руках — самыми настоящими деревянными палочками, — выставленными перед собой, как оружие.

— Так, и что здесь у нас? — деловито спросил один из них по-английски, окидывая взглядом разгромленное помещение.

Алёна Сергеевна открыла рот, пытаясь сказать хоть слово, но темнота милосердно накрыла её с головой.

В себя женщина пришла во второй раз уже в каком-то подобии больничной палаты. Белёные стены, высокий сводчатый потолок, рассеянный свет из узких окон — всё незнакомое и странное, но хотя бы чистое. Пахло травами и чем-то горьковато-мятным.

К кровати подошёл врач — немолодой мужчина в светло-зелёной хламиде до пола. Цветом она напоминала форму хирургического отделения, но покрой был совершенно диковинный: широкие рукава, высокий воротник и витые застёжки. Ничего подобного за долгие годы общения с бюджетной медициной Алёна Сергеевна точно не встречала.

— Мисс Принц, как вы себя чувствуете? — спросил врач по-английски, участливо склонившись к ней.

Английский Алёна Сергеевна знала неплохо — служебные командировки и курсы при администрации сделали своё дело, — хотя до свободного владения было далеко. Но на простой ответ сил хватило.

— Спасибо... очень плохо, — выдавила она.

Тело по-прежнему горело болью, а разум отказывался складывать происходящее в хоть сколько-нибудь логичную картину. Какая «мисс Принц»? Где она? Что за люди в алых мантиях? Почему от её крика вылетели окна?

— Ничего, не волнуйтесь, сейчас подлечим, — доктор ободряюще кивнул и вдруг достал из рукава тонкую деревянную палочку.

Он взмахнул ею над пациенткой, забормотал что-то мелодичное и совершенно неразборчивое, и Алёну Сергеевну тут же окутала мягкая, тёплая волна. Веки потяжелели. Боль начала отступать, растворяясь где-то на границе сознания. И женщина уснула — впервые за это безумное время спокойно и глубоко.

Ей снилась чужая жизнь. Или, вернее, жизнь, которая каким-то непостижимым образом стала теперь её собственной.

Эйлин Принц — последняя в роду.

Отец, сэр Октавий Принц, погиб во Вторую мировую, когда дочери едва исполнилось три года. Мать продержалась ещё шесть лет и умерла при странных, так и не прояснённых обстоятельствах. Девочку забрала к себе троюродная тётка с отцовской стороны — не столько из родственной любви, сколько ради небольшого фамильного дома Принцев, который она поспешила унаследовать.

Впрочем, ни замков, ни лордства у Принцев не было и в помине. Их далёкий предок прибыл в Британию из Испании в свите Екатерины Арагонской — придворным целителем-зельеваром. Позже остался при дворе Генриха Восьмого, уже после скандального развода короля с первой женой, и за верную службу получил рыцарское звание. Титул давал право именоваться «сэром», но отнюдь не «лордом». Семья была довольно известна в магическом сообществе — старинный род, уважаемое имя, — однако богатства за Принцами не водилось никогда. Достаток — пожалуй. Но и те времена давно канули в Лету. К началу Второй мировой род погряз в долгах и нерешённых проблемах.

Сэр Октавий, впрочем, оказался человеком предусмотрительным. Понимая, что родня будет зариться прежде всего на дом. Он составил магический контракт: те, кто получит недвижимость, обязаны вырастить и выучить его дочь, причём непременно в учебных заведениях из утверждённого им списка. Родовые сейфы в Гринготтсе оставались для тётки недоступны — впрочем, там и не было ничего особенно ценного. Немного золота, артефактное оборудование для зельеварения да фамильные книги. Того скромного наследства, что удалось получить через опеку, едва хватало на образование последней наследницы рода.

Так и потекли годы. Эйлин росла нелюбимой, но накормленной и одетой — контракт не позволял тётке совсем уж махнуть на неё рукой. В положенный срок девочка получила письмо из Хогвартса и была распределена на Слизерин. Училась прилежно, после пятого курса блестяще сдала СОВ и уехала в Турин — в знаменитую академию зельеваров, где с отличием прошла полный курс и получила квалификацию подмастерья.

Вот только в довесок к диплому Эйлин привезла домой кое-что незапланированное — беременность на раннем сроке. А родне, давно получившей желанную недвижимость, судьба девочки была уже глубоко безразлична.

Оказавшись одна во всём свете — без семьи, покровителей и практически без денег, — Эйлин попросту не знала, что делать. В Италии её ничто не держало: диплом она получила, а съёмная комната в Турине была оплачена лишь до конца месяца. В Британию она вернулась скорее по инерции, чем по расчёту, — но здесь хотя бы всё было знакомым. Знакомые улицы, знакомый язык, знакомое небо. И девушка рассудила, что на родине устроиться будет проще.

Рассудила она неверно.

Шёл тысяча девятьсот пятьдесят девятый год, и беременная незамужняя девушка — даже в магическом мире — вызывала одну лишь брезгливую жалость. Двери, и без того немногочисленные, закрывались перед ней одна за другой. Но когда Эйлин отчаивалась, ей вспоминалась единственная попытка — поговорить с отцом ребёнка.

Его звали Антонио Винченти. Такой же студент, как и она сама, — молодой, беспечный и, что хуже всего, помолвленный. Разговор вышел коротким и бесплодным. Он мялся, отводил глаза, бормотал что-то про обстоятельства и семейный долг. Эйлин ушла ни с чем, но последствия не заставили себя ждать.

Через два дня к ней явилась мать возлюбленного.

Синьора Винченти оказалась невысокой, сухопарой женщиной с поджатыми губами и взглядом, в котором не было ни капли сочувствия. Таких гадостей Эйлин не слышала о себе за всю свою жизнь — ни у троюродной тётки, ни в подземельях Слизерина, где язвительность считалась хорошим тоном. «Шлюха», «охотница за чужими женихами», «нищая оборванка из захудалого рода» — синьора не стеснялась в выражениях и, кажется, искренне наслаждалась каждым словом.

Но странное дело — эта лавина ненависти подействовала на Эйлин совсем не так, как рассчитывала гостья. Вместо слёз и униженных просьб внутри девушки вдруг поднялось совсем другое чувство. Нечто древнее, горячее и властное. Она выпрямила спину, расправила плечи и посмотрела на синьору Винченти так, словно была не нищей беременной выпускницей, а наследницей рода, чья история уходила корнями во времена Тюдоров. Потому что именно это и было правдой.

Слова пришли сами — точно магия рода вложила их ей в уста:

— Значит, вы отрекаетесь от крови вашего сына и отдаёте своего потомка нашему роду?

Голос прозвучал спокойно и звонко, и в воздухе между двумя женщинами вдруг повисла странная, звенящая тишина. Принцы были куда более древним родом, чем Винченти, а сама несостоявшаяся свекровь и вовсе происходила из молодой, ничем не прославленной семьи. Она не поняла — или не захотела понять, — что сейчас произойдёт. И в порыве ненависти, ослеплённая презрением, выплюнула:

— Да! Я отрекаюсь от этого ублюдка!

Магия услышала. Воздух дрогнул, по комнате пробежала короткая волна тепла — едва ощутимая, но безошибочно узнаваемая для любого мага. Отречение было принято и скреплено.

Эйлин улыбнулась — открыто и торжествующе, не скрывая своих чувств. Теперь никто не сможет обвинить её в краже крови. Никто не посмеет забрать ребёнка. У рода Принц появился наследник — и последняя надежда.

Синьора Винченти, судя по тому, как побледнело её лицо, тоже это поняла. Но было уже слишком поздно. Дама молча поднялась, одёрнула мантию и предпочла ретироваться — быстро, не оглядываясь, как проигравшая эту битву.

Однако моральная победа над синьорой Винченти, при всей её сладости, ничуть не помогла в решении насущных проблем. Ребёнок был защищён магией рода — но его матери по-прежнему негде было жить и не на что есть.

Тогда Эйлин обратилась к средству, которое в магической Британии негласно считалось традиционным. Ещё в Хогвартсе она слышала шёпотом пересказанные истории о том, как забеременевшие ведьмы из приличных семей выходили замуж за маглов. Дети от таких браков формально считались полукровками — но это было лишь вопросом общественного мнения. По крови они оставались чистокровными магами, унаследовавшими дар от матери и неизвестного волшебного сообществу отца. Маглы же в этой схеме играли роль ширмы — допустимой, ничего не подозревающей и, как правило, вполне довольной молодой женой.

Оставалось найти подходящего кандидата. Критерии были просты и весьма практичны: собственное жильё и постоянный заработок.

Пока шли поиски, Эйлин устроилась в аптеку старого Абрахама Шайверетча — маленькую, тесную, заставленную от пола до потолка пузатыми склянками и пучками сушёных трав. Хозяин — сухонький, лысоватый волшебник с цепкими глазами и неизменной лупой на шнурке — отнёсся к положению девушки с неожиданным пониманием. В его собственной семье ещё в начале двадцатого века случилась похожая история, так что читать нотации старик не стал. Больше того — он сам отмерил и выделил нужные ингредиенты для зелья, которое должно было сделать будущего жениха более сговорчивым.

Кандидат нашёлся довольно скоро.

Тобиас Снейп был молодым рабочим — наладчиком на ткацкой фабрике в Коукворте. Внешность имел вполне привлекательную и типично британскую: рыжеватые волосы, голубые глаза, крепкие руки человека, привыкшего к физическому труду. На смуглого, черноволосого Антонио Винченти он не походил ни единой чертой, что, разумеется, было скорее проблемой, чем достоинством. Эйлин предпочла бы найти кого-нибудь хоть отдалённо похожего на настоящего отца ребёнка. Но время поджимало. Пока ещё можно было убедить мужчину, что малыш родился семимесячным. Промедли она ещё хоть немного — и вопросов было бы не избежать.

Поэтому Эйлин действовала решительно. Зелье было сварено, случай подстроен, и всё прошло как по маслу. Тобиас Снейп, ничего не заподозрив, сделал предложение хорошенькой темноволосой девушке, которая так удачно появилась в его жизни. Расписались в муниципальной конторе — без церковного венчания, что было только к лучшему. Одной ложью меньше.

Первое время после свадьбы всё шло гладко, словно по заранее написанному сценарию. Тобиас работал на фабрике и искренне верил в своё отцовство. Эйлин продолжала варить зелья у мистера Шайверетча, откладывая каждый лишний кнат. Маленький дом на окраине Коукворта, пусть и невзрачный, казался ей после стольких месяцев скитаний скромной, но надёжной гаванью.

* * *

А потом родился Северус.

Поначалу всё шло неплохо. Тобиас возвращался с фабрики усталый, но довольный, подбрасывал сына к потолку и даже случалось, приносил жене цветы — мятые астры с рыночного лотка, но Эйлин принимала их с радостью. Однако по мере того как мальчик рос, иллюзия семейного благополучия начала трещать по швам.

Северус не был похож на Тобиаса Снейпа. Абсолютно.

Чёрные, как вороново крыло, волосы. Тёмные, почти непроглядные глаза. Длинный прямой нос и формирующийся римский профиль — жёсткий и породистый, не имевший ничего общего с простоватым веснушчатым лицом рыжего фабричного наладчика. Мальчик всё больше напоминал сэра Октавия — о чём Эйлин при каждом удобном случае напоминала мужу, доставая со дна сундука единственную сохранившуюся колдографию отца. «Вылитый дед, — говорила она. — Порода Принцев».

Тобиас кивал, но верил всё меньше. Смешки приятелей в пабе, косые взгляды соседок через живую изгородь, двусмысленные шуточки за его спиной — всё это копилось, как вода за плотиной, и он начал всё чаще срываться. Сначала на жене — грубым словом, хлопнувшей дверью. Потом на сыне — окриком, от которого мальчик вздрагивал и сжимался.

А когда у Северуса начались стихийные магические выбросы, плотину прорвало окончательно.

В тот день Тобиас орал так, что стёкла в кухонном окне дребезжали. Трёхлетний Северус забился под тяжёлый дубовый стол и сидел там, обхватив колени, — маленький, черноволосый, с огромными испуганными глазами. Да, Тобиас знал, что жена — ведьма. Такое в одном доме не скроешь: котёл в подвале, пучки трав под потолком, склянки с мутными жидкостями на полках. Знал и терпел, потому что Эйлин варила зелья для аптеки Шайверетча, а деньги в доме лишними не бывают. Он было попытался запретить это «непотребство» — но жена спокойно спросила, хватит ли его фабричного жалованья на всё. Тобиас отступил. Практичность в нём всегда побеждала невнятные убеждения.

Но сын-колдун — это было уже слишком.

Все годы замужества Эйлин терпела, стиснув зубы. Терпела грубость, подозрения, скандалы. Терпела, потому что у неё был план, ради которого стоило держаться. Тобиас был бесплоден — хотя сам об этом, разумеется, не знал и знать не желал, — а Эйлин мечтала родить ещё одного ребёнка. Девочку. В арсенале рода Принцев имелись зелья, способные совместить потенциал сквиба и сильной волшебницы, и она трижды проводила ритуал зачатия. Трижды их ждала неудача. То ли родовая магия Принцев противилась тому, чтобы последняя совершеннолетняя наследница рожала от сквиба. То ли дело было в самом Тобиасе — потому что даже его пассии на стороне, о которых Эйлин прекрасно знала, так и не подарили ему ребёнка.

Всё это, разумеется, не способствовало нежным чувствам мистера Снейпа к жене. Впрочем, и сама Эйлин была далеко не ангел. Попытки рукоприкладства она пресекала жёстко — достаточно было одного-единственного случая, после которого Тобиас три дня не мог пошевелить правой рукой, чтобы он усвоил урок навсегда. Но за это пришлось заплатить обещанием: никакой магии при муже. Ни единого заклинания в его присутствии.

И Эйлин платила. Платила временем, которого вечно не хватало. Платила тем, что маленький Северус бегал по улицам Коукворта в обносках, потому что каждый лишний кнат шёл в отложенную стопку — на Хогвартс. Родовой сейф в Гринготтсе давно показал дно, а гордость чистокровной волшебницы не позволяла ей и помыслить о том, чтобы сын учился на попечительские средства, как маглорождённый. Нет. Она Принц. И её сын будет учиться как Принц.

К тому моменту, когда Северус получил письмо из Хогвартса, Эйлин собрала достаточно, чтобы оплатить обучение до пятого курса. Собрала и отправила сына — с облегчением, гордостью и тихой надеждой, что у него всё сложится иначе.

Но едва мальчик перешёл на второй курс, в Коукворте начались проблемы. Фабрика, кормившая полгорода, стала сокращать рабочих, и Тобиас Снейп оказался в числе первых, кого выставили за ворота. С этого момента всё покатилось по наклонной. Мистер Снейп, не нашедший другой работы, связался с портовой контрабандой. На все вопросы жены огрызался: деньги в дом несу — и молчи, женщина. Не лезь не в своё дело. Иди на кухню.

Так, они прожили ещё несколько лет — в тяжёлом, хрупком равновесии. Эйлин копила на шестой и седьмой курс, варила зелья допоздна, считала каждый пенни. К тому времени, когда Северус уехал на пятый курс, нужная сумма, наконец, была собрана.

А через два месяца на пороге их дома в Тупике Прядильщиков появился констебль.

Он был молод, растерян и явно тяготился тем, что ему предстояло сообщить. Мял в руках форменную фуражку, смотрел куда-то мимо лица Эйлин и говорил казёнными фразами, точно читал по бумажке. Тобиас Снейп найден мёртвым. Ножевое ранение. Предположительно — драка. Тело обнаружено в портовых доках Тисспорта.

Эйлин выслушала молча, не изменившись в лице. Поблагодарила. Закрыла дверь.

И только потом, прислонившись спиной к холодной стене прихожей, позволила себе подумать. Коукворт находился в окрестностях Дарема, а Тисспорт — на побережье, в доброй сотне миль. Какая драка? С кем? Тобиас был грубияном, но не дураком — в портовые доки чужого города он мог попасть только по делу. По тому самому делу, о котором велел жене молчать и не лезть.

Эйлин сразу поняла: здесь дело нечисто. Но что с этим делать — не знала совершенно.

Но пока её никто не трогал.

Эйлин по-прежнему работала в аптеке мистера Шайверетча, но теперь, оставшись без мужа, наконец, позволила себе то, о чём мечтала годами: подключила камин к каминной сети. Зелёное пламя вспыхивало каждое утро в очаге на Тупике Прядильщиков — и через мгновение Эйлин уже стояла в тесной подсобке аптеки, стряхивая сажу с мантии. Ни автобусов, ни мокрых улиц, ни случайных встреч. Дом на Тупике Прядильщиков был надёжно укрыт рунными цепочками и охранными заклинаниями, которые Эйлин кропотливо обновляла каждую неделю. В маггловский Коукворт она выходила только за продуктами и старалась делать это как можно реже. А когда в магическом квартале на Яшмовой площади разворачивался субботний рынок, закупалась там — подальше от чужих глаз.

Вероятно, именно поэтому сообщники Тобиаса так долго не могли её найти.

Месяцы текли тихо и однообразно. Рождество Эйлин встретила одна — Северус остался в Хогвартсе. Потом пришёл и ушёл Новый год, отмеченный лишь чашкой чая у камина и открыткой от сына, написанной его убористым, по-взрослому аккуратным почерком. Февраль навалился на Коукворт промозглыми ветрами и ранними сумерками.

И в середине февраля это случилось.

Эйлин вышла утром за продуктами. Обычное утро, обычный маршрут — три квартала до бакалейной лавки мистера Пиблса. Она даже не взяла палочку в руку — сунула, как всегда, во внутренний карман пальто. Всё-таки боевым магом она никогда не была: зельевар и подмастерье, мирная женщина, работавшая в аптеке за котлом и весами.

Они появились из подворотни — два подозрительных типа. Те самые, которые привели в ужас Алёну Сергеевну: здоровенные бугаи, небритые, с тупыми жестокими лицами. Один зажал ей рот грязной ладонью, второй выкрутил руки за спину. Всё произошло так быстро, что Эйлин не успела ни крикнуть, ни дотянуться до палочки.

Её притащили в заброшенный дом на другом конце города — обшарпанный кирпичный коттедж с мутными окнами, один из тех, что во множестве пустовали на рабочих окраинах Коукворта после закрытия фабрики. Привязали к расшатанному стулу посреди комнаты, провонявшей сыростью и мышами, и начали допрашивать.

История оказалась до отвращения банальной. Тобиас задолжал местному криминальному боссу крупную сумму — отдавал не всю выручку от своего незаконного промысла, а кое-какой товар и вовсе толкал мимо кассы, за спиной у хозяина. Когда обман вскрылся, за ним послали людей. Но мистер Снейп — тут Эйлин испытала мимолётную горькую иронию — оказал неожиданно яростное сопротивление и в итоге был убит. Долг, однако, никуда не делся. И теперь босс отправил своих людей выбить деньги с того, кто остался, а именно с жены.

Эйлин плакала. Умоляла отпустить, твердила, что ничего не знает, и понятия не имела о делах мужа. Но отморозки только ржали — глухо, равнодушно, как и должно людям, давно привыкшим к чужой боли, — и жгли её паяльником.

А потом внутри неё что-то оборвалось.

Алёна Сергеевна проснулась совершенно здоровой.

Несколько мгновений она лежала неподвижно, прислушиваясь к собственному телу. Ни боли, ни ожогов, ни даже слабого покалывания — словно вчерашний кошмар с паяльником и грязной комнатой просто приснился. Зато в голове было тесно, как в переполненном архиве: воспоминания Эйлин Принц — десятки лет чужой жизни — теснились, наслаивались друг на друга. Требовалось немало времени для того, чтобы вдумчиво со всем разобраться и принять решение.

Женщина осторожно села на кровати и огляделась. Больничная палата — та же, что она видела вчера. Белёные стены, высокие сводчатые окна, горьковато-мятный запах целительских зелий. На прикроватном столике у окна стоял нехитрый завтрак, овсянка, тост, маленький фарфоровый чайник и чашка — всё аккуратно расставлено на льняной салфетке с вышитой эмблемой: палочка и кость крест-накрест. Алёна Сергеевна поняла, что зверски проголодалась, и потянулась к чайнику.

За окном лил дождь. Мелкий, типично английский ливень, не собиравшийся прекращаться ни через час, ни через два. По мокрой улице внизу торопились прохожие — самые обычные люди, в плащах и с зонтами, — совершенно не подозревающие, что прямо рядом с ними располагается больница, которой для них не существует.

Алёна Сергеевна точно знала, в каком городе она находится. Лондон. И точно знала, что за больница её приютила. Госпиталь святого Мунго для магических хворей и недугов.

Она отхлебнула чаю — крепкого, с молоком, заваренного так, как любила Эйлин, — и с удивлением поняла, что английский язык больше не звучит для неё чужим. Слова возникали в голове легко, сами собой, как родные. Она произнесла несколько фраз вслух — сначала по-английски, потом по-итальянски, потом по-русски. Все три языка сидели в голове прочно и надёжно, словно были там всегда.

Алёна Сергеевна поставила чашку на блюдце и посмотрела в дождливое окно. Бывший муниципальный чиновник, сорок с лишним лет трудового стажа, двое взрослых детей и четверо внуков — в теле тридцатишестилетней ведьмы, в магическом госпитале, в чужой стране и чужом времени.

Это требовалось очень тщательно обдумать.