Из Снежной с любовью (гет)

В студеную зимнюю пору, когда на улице в кои-то веки не бушевала метель, а снег наконец-то прекратил водить хороводы, в государство матушки Царицы пришла «оттепель».

— Мурка, я сам могу, — ныл Максимка, хватаясь за край плаща сестры. — Один раз только упал, это не считается!

— Цыц, Сюша, — Марья строго покачала головой. — Одного раза было достаточно.

— Ведра тяжелые, а ты хрупкая!

— Я же осторожно, — цокнула она и, не сдержавшись, чмокнула братца в макушку. Тот что-то пробурчал и насупился.

— Совсем как ребенок.

Улыбнувшись, Марья подождала, пока Максим развернется, отойдет в сторону и отворит деревянную дверь. Несмотря на признаки потепления, которые в этих краях были так редки, что за последний десяток лет их можно было пересчитать по пальцам, холод все с тем же упорством проникал внутрь дома. Перчатки и варежки мало помогали от стужи, а из старых валенок Марья давно выросла, поэтому ногу всякий раз неприятно сдавливало при ходьбе. Зима выдалась суровой, но с этим жители Снежной давно смирились.

С тяжелыми ведрами она пошла вперед, несколько плутая по дороге из-за долгой болезни. Жила она на окраине деревни, так что дойти до центра, где прочно обосновался глава сельсовета, было нелегко. До родника, который им в знак своей милости даровала матушка Царица, и того дольше. Поговаривали, что когда-то в этих местах жили волшебные эфирные феи, спускающиеся с небес на запах блинов во время Масленицы, но людской холод заморозил сердце одной из них, из-за чего отныне там текла неиссякаемая вода — кровь феи. По крайней мере, Марья рассказывала эту историю братцу так же, как передавал ей отец, хотя сама в детские сказки после его смерти верила с трудом.

— Голубушка! — Услышав чужой оклик, девушка задрала голову, сдула выбившийся из прически русый локон и обернулась. — Вам помочь?

Она знала Евграфа по старым слухам, которые когда-то давно ходили в деревне. Помнила, как Максим поведал ей историю бедного вдовца, лишившегося беременной жены. Марья всегда сочувствовала Евграфу, но не показывала этого — несколько лет назад ей было важнее выяснить, откуда об этом узнал ее шустрый братец, чтобы затем запретить даже близко подходить к Антонине.

Причина была предельна ясна и стояла прямо перед ней — беда с выразительными голубыми глазами и ее личная трагедия, о которой можно было писать романы. Отец тоже рано остался сиротой: из приюта его забрал дедушка, но вскоре трагически погиб, неся военную службу. Марья не знала наверняка, но уже понимала, что привязанность к рядовому солдату Фатуи стоила многого, не говоря уже о такой личности, как Предвестник.

— Спасибо, я справлюсь, — она несмело кивнула, надеясь, что этого хватит. Собеседник же оказался крайне настойчивым.

— Вот это? — Евграф с сомнением указал на три ведра, которые ей еще предстояло донести. — Сударыня, нам ничего не стоит. Смотрите ж сами, — и он продемонстрировал свое четвертое ведро, которое волок несколькими минутами ранее сам, — мы не поймали ни рыбешки. Поверьте, ведь вы, как женщина, должны понять нас: принести к обеду пустое ведро — одно дело, а пройти мимо дамы, не предложив помощи, — совсем другое. Один грех тяготит сильнее другого.

Марья тихо вздохнула и согласилась.

— Спасибо.

— Один грех — навязать вам свою компанию, но заставить вас чувствовать себя беспомощной… — Аякс, а именно им он назывался в деревне ухмыльнулся. Неясно было, чего затеял рыжий черт, но одна мысль об этом уже явно подогревала интерес к ее персоне. — Возьмите ведро, сударыня. Каждый понесет по одному.

Она снова улыбнулась, но уже с едва различимой опаской. Предвестники Фатуи ничем хорошим в жизни не аукались.

Евграф уговаривал ее отдать ведерко ему, однако на этот раз Марья вцепилась в то мертвой хваткой. Боковым зрением она видела чужую усмешку, сдерживая раздражение из последних сил и чувствуя, как липнет кофта к телу. Аякс, он же Тарталья, по ее воспоминаниям с детских лет славился опасностью.

Беседа не клеилась: перемывать косточки соседям в присутствии мужчин было попросту невежливо, а про личное Марья незнакомцам рассказывать не собиралась. Оставалось только брести по тесным улочкам, благодаря матушку Царицу за насланные на деревню ветра. Завывания были такие, что приходилось говорить на повышенных тонах, лишь бы докричаться до собеседника.

Весь путь Марью не покидало ощущение, что один неправильный шаг, — и все. Смерть.

Какой бы ни была тяжелой жизнь, расставаться с ней не хотелось по простой причине: Максимка без нее совсем зачахнет в этих краях. При мыслях о братце, верно дожидающемся ее дома, у Марьи затуманился рассудок. То и дело вздрагивая при каждом потрескивании позади, она нервно озиралась. Но еще сильнее пугала тишина. Как в лесу, в ней волки водятся.

— Мы поможем, — все так же убедительно говорил Евграф двадцати минутами после, никак не желая отпускать бедную девушку дальше одну. Он настоял на том, чтобы вместе с братом проводить её до самой избы — упорно делал вид, что не замечает мучающий Марью озноб.

А вот Аякс на месте стоять не стал.

Сверкнувший на солнце Глаз Бога засиял, и мелкие водяные струи рассекли воздух, точно вилы. Полупрозрачные полосы окружили Марью со всех сторон, заблистав, как сосульки в новогоднюю ночь. По спине пробежал табун мурашек. Отчего-то сделалось душно.

Капкан.

— Сила Гидро, в первую очередь, считается силой исцеления, — Аякс откровенно забавлялся при виде ее страха, читавшемся в выпученных глазах и нервно произнесенных коротких фразах. — Ну правда, Марья Ивановна, чем вам не святая вода?

— Вы правы, — не смея прикоснуться к скоплению капелек, она поджала губы. — Чем не вода?

Чтобы у убийцы, ежедневно отнимавшего у сотен невинных людей жизни и избивающего всякого страдальца до последних сломанных костей, была сила лечить? Нет. Даже в столь простом движении, как создание водяных струй, читалась неопытность, в отличие от боевых приемов. Он не привык оказывать помощь, бинтовать раненых и дожидаться солдат в больничном крыле. Вместо всего этого Аякс калечил людей.

Когда показались соседские дома, Марья была готова плакать от счастья. На душе сделалось так легко, что она уже не слишком церемонилась с мужчинами, страшась навлечь беду. Как бы ни пыталась, облегчение так и виделось на ее лице.

— Спасибо вам, судари. Будет ли невежливо, если я не приглашу вас к столу?

— Вовсе нет, голубушка, нам уже пора, — с натянутой улыбкой покачал головой Евграф.

Марья едва дождалась окончания его речи, поблагодарив еще разок, пусть и не так сердечно, как им того хотелось, быстро прошла в хату с тремя ведрами и со всей силы захлопнула перед чужим носом дверь. Улыбка мгновенно слетела, заставив принять вид усталый, и Марья прислонилась к порогу, шикая на подошедшего Максимку. Там, где сейчас пряталась она, было все прекрасно слышно.

— Будешь вести себя так, никогда не женишься, — сквозь зубы процедил Евграф за дверьми. Марья не знала, отреагировал ли Аякс так, как она себе представляла, но точно могла различить стальные нотки в безразличном голосе.

— Может, женюсь, — долетел до нее обрывок чужой фразы, и она сильнее затворила дверцу, понимая, что тем самым поставила условную запятую в разговоре двух упертых мужчин. Оба знали, что их по-прежнему слушали.

— Мурка? — выждав пару лишних минут, Максим позволил себе приблизиться к сестре. — Все хорошо?

Марья рассеянно поглядела на братца, только сейчас осознавая, что плачет.

* * *

Бесконечные снега — меньшее, с чем приходилось сталкиваться жителям Снежной. Постоянные завывания вьюг, нескончаемые ураганы и редкие теплые деньки вошли в привычку каждого здешнего человека, не говоря уже о вое. В лесах, граничащих с домами на окраине, отчетливо слышались волки.

Марья, до дрожи в коленках трусливая, как заяц, старалась все дела делать с утра, чтобы не дай Царица наткнуться на злобного хищника. Однако в этот раз метель совсем разбушевалась — даже Марье, пытавшейся на улице лишний раз к вечеру не показываться, стало боязно от мысли, что к утру их избушка полностью будет скрыта в сугробах. Пришлось брать лопату и идти расчищать дороги.

Максимка, который порывался последовать за сестрой, был поначалу по привычке расцелован в обе щеки, а после строго-настрого наказан сидеть у печки и вязать себе перчатки из пряжи.

Марья, выходя из дома, была готова ко встрече с кем угодно: и со сбежавшим наружу Максимкой, и с диким животным, и даже с вредной старухой-соседкой. Но, как назло, ничего из этого, не считая одинокую фигуру в десятке метров от избушки, не было.

Господин Предвестник глядел в ту сторону, где под снегом скрывались пышные ели, и что-то бормотал себе под нос.

Марья пораженно застыла, сильнее сжимая лопату. Солнца было почти не видать.

В том, что он заметил ее, она могла поклясться: если обычные солдаты Фатуи нередко славились дисциплиной в строю, то нечего было говорить о Предвестниках, коих было всего одиннадцать. Туда-то так легко попасть было нельзя. Хромого, слепого или больного на столь высокую должность попросту бы не взяли, и сомневаться в спецподготовке Тартальи девушке не приходилось.

Ее пугали волки, но не те, что выли в лесу, а те, что зловеще приглядывались к ней и таились в его синих глазах.

Изредка шевеля губами, Предвестник обернулся, не высказав ни малейшего удивления от встречи. Что-то приговаривая, он побрел вперед, прямо навстречу ей. Все это время Марья и подумать не могла перестать сжимать лопату, а приближавшийся Тарталья — заткнуться.

Голос его стал наконец разборчив, когда он встал к ней чуть ли не вплотную.

— Марья-дубья-зубья-корья…

— Что? — пролепетала она, не сомневаясь в том, насколько легко ему будет избавиться от ее тела.

— Рифму к вашему имени подбираю, Марья Ивановна. Остановимся на воробья или дальше пойдем?

О прожитой жизни Марья не жалела: все, что она делала, было ради любимого Максимки. Почему-то сомнений, что вскоре ее труп найдут зарытым у корней сосен, у нее не было — уж слишком спокойным мог бы показаться Тарталья, если бы не огонек ехидства в его взгляде. Такой, как он, будет до последнего играть со своей жертвой, чтобы в самом конце нанести решающий удар.

Умом она понимала, что убивать ее незачем, но общественные предрассудки не обошли в одном — Фатуи были опасны даже в глазах своего же народа. Какой бы сильной ни была тоска по ушедшему папе, Марья знала, что руки у того, как и у всякого солдата, были по локоть в крови.

— Чего ж вы молчите, Марья Ивановна? — позвал ее Предвестник, притворно вздыхая. — Вам со мной неинтересно? Но я ведь помню: когда Тевкр провалился под лед, вы так кричали, что вся деревня сбежалась. Тогда-то вы точно не скучали.

Марья дрогнула.

Это было три года назад — отец погиб за пару месяцев до случившегося, оставив пятнадцатилетнюю дочь присматривать за восьмилетним братом, и Марья тогда оттого часто искала уединения. В холодный, но солнечный день она спустилась к реке, однако ее покой был быстро нарушен чьим-то отчаянным воплем.

Четырехлетний Тевкр, сбежавший из-под присмотра Антонины во время прогулки, провалился под лед. Пока родители разбирались с воротившимся домой после службы Аяксом, никто, кроме Марьи, больше помочь не мог.

Вот только сама она плавать не умела — и все равно кинулась вытаскивать ребенка, впервые в жизни не подумав о Максимке, из-за чего себя после нередко корила. Достать Тевкра у нее не получилось — сама начала тонуть, и если бы не мужики, сбежавшиеся на ее вопли, и вовремя подошедший уже в те времена Чайльд — она бы умерла, а не беседовала с Предвестником спустя столько лет. Лежала бы где-нибудь рядом с отцом на кладбище.

Почему-то Марья запомнила, что тонул тогда не Тевкр, а Антон.

— Вы обвиняете меня в том, что я полезла за вашим братцем?

— Марья Ивановна, что ж вы так сразу? — он насмешливо приподнял брови. — Как я могу вас обвинять, когда лишь из-за вашего звонкого голосочка мой братец сегодня целый день бегал за мной, как собачонка? Нет, не обвиняю, а говорю: вы слабы, поэтому правильно делаете, что держитесь в стороне.

Вздрогнув, Марья прикрыла глаза. После этого случая она и стала такой боязливой, что чуть от собственной тени не шугалась. Страшно было — не за себя, а за Максимку, которому придется пережить то же, что и тогда, когда пришли вести о папе.

— Стараюсь в неприятности не лезть, — с трудом выдавила она.

— О, пока я здесь, можете не беспокоиться. Знаете, я ведь с тех пор за вами тоже приглядываю. — Не зная, как расценивать эти слова, Марья растерянно скользнула взглядом по бесстрастному лицу. — Сейчас заехал повидаться с родными, скоро уезжаю. Можете начинать бояться уже послезавтра.

Не сдержав улыбки, он несколько надменно поглядел на нее.

— Вы ведь боитесь меня, Марья Ивановна, и даже не отрицаете, — его рука дернулась вверх, и он взлохматил свои рыжие волосы. — Я еще при первой встрече с вами это заметил. Что ж, ваша правда. Психом меня прозвали не за матушкины глазки.

— Пусть так. Но что в этом хорошего? — она оцепенела, осознавая, что нормальные люди так не улыбаются. Осмелившись, добавила: — Вы убийца.

— Да. Вы меня осуждаете?

— Я не люблю судить, не зная человека.

— Вы лицемерная, Марья Ивановна, — сказав это, Аякс сильнее закутался в шарф. Опомнился: — Мне это не нравится.

Она молчала, впервые с той злощастной поры забыв подумать о Максимке. Он тоже ничего не говорил минуту или две.

— Мне все здесь не нравятся, — на еще юношеском лице вдруг появилась глубокая складка. — Вечная суета, лицемерие и бессмысленное упрямство там, где бороться смысла нет. Странно слышать это от человека, который переломал сотни, а то и тысячи костей? Все они словно надеются, что это кошмар. Каждую ночь моя сестра молится, чтобы я вернулся домой здоровым… А разве вам не было бы противно, когда каждый божий вечер мать заглядывала бы в комнату и попусту лила слезы, точно вы уже одной ногой в гробу? Они смотрят на меня, ища остатки прошлого, хотя больше всех должны понимать, что от пугливого ребенка ничего не осталось.

Марья отвернулась, лишь бы не видеть эти блеклые, полные разочарования глаза. Скорее чувствуя, чем понимая, она потянулась к его ладони — в нелепой попытке укрыть от холода и всего безразличия, которое демонстрировала ранее. Однако замерла на полпути.

Он прав — это лицемерно.

Тарталья что-то понял и, недолго думая, осторожно взял лопату из ее рук.

— Я приеду ко дню, когда на деревьях появятся почки. Полагаю, тогда вы наконец сможете узнать, каковой бывает настоящая весна… Вы будете ждать меня, Марья Ивановна?

— Буду, Аякс. До свиданья.

Она встала на цыпочки и слабо коснулась губами его мерзлой щеки, ничего больше не сказав.

А наутро дорога была расчищена.

* * *

Шли месяцы, дни тянулись невыносимо долго, но ничего не менялось. Зима оставалась столь же жестокой, словно и не думала сбавлять обороты. В деревне ходили слухи о злых духах — оставшиеся на морозе путники, не успевавшие добраться до деревень, замерзали насмерть за ночь. Одним из погибших считался Андрей Курагин, солидный барин, имя которого знал каждый в их местности, а также Тимофей Кузнецов, состоятельный жених дочери Курагина.

Едва-едва собравшись на похороны, Марья запретила Максимке идти с ней. Было холодно, а братец ее был зябким — не хватало еще заболеть, да и нечего мальчишке смотреть на заснеженные гробы.

Провожая покойных в последний путь, Марья горько глядела на рыдающую Анютку Курагину и ее мать, качая головой. Женщин было искренне жаль.

Свой день рождения Марья встречала в компании одного Максимки.

— Мурка, желание!

«Чтобы у всех все было хорошо», — привычно подумала она, вспоминая несчастную Анюту.

Было еще кое-что. Одно маленькое, но отчего-то по-особенному значимое, не желавшее покидать память желание…

Тарталья клятвенно пообещал Марье Ивановне вернуться домой ко дню, когда на деревьях покажутся почки, — а затем не написал ни строчки.

Не то чтобы она надеялась — знала ведь: ничем хорошим ее жалость не кончится. Да и, говоря по правде, общего у них по-прежнему было мало, но Марья мысленно каждый раз возвращалась к образу Аякса, переосмысляя все произошедшее.

Он наблюдал за ней издалека, о чем она не знала, и это известие не только било по самолюбию, но и настораживало. Конечно, для Тартальи это была всего-то шутка, но в ее глазах такое выглядело настоящей трагедией — замани он ее в капкан, она бы опомнилась только в тот момент, когда почувствовала нож у горла.

Даже Максимка начал что-то да понимать. Зыркал искоса, заводил диалоги на отвлеченные темы и жаловался на Евграфа, который зачастил к соседним дворам. Сделав про себя какие-то выводы, Сюша однажды не выдержал и прямо спросил:

— Мурка, тебе нравится Евграф Поляруш?

— О чем ты, Сюшенька? — ее удивление было настолько искренним, что Максимка мгновенно понял свою ошибку, но не стал отступать сразу же.

— А кто тогда?

— Сюша, что с тобой? — она приподняла брови. Раньше с братцем они на такие темы не разговаривали. — Почему мне кто-то должен нравиться?

— Но тебе же нравится! Ты терпеть не могла прожорливого кота Ваську у бабы Мани, а теперь сама его подкармливаешь и подолгу гладишь! Марь, ну посмотри, Марь, у тебя щеки цвета помидора!

Марья действительно покраснела, поражаясь наблюдательности брата. Она правда стала лояльнее относиться к Ваське, поскольку рыжий цвет стал все чаще мелькать перед глазами. Раньше она этого паразита и любителя сметаны не замечала, а тут как кровью на простыню накапали.

Переубедить Максимку оказалось невозможным. Марья поначалу качала головой. Потом — громко цокала: стоило им единожды вместе выйти на улицу, а кому-то показаться рядом, как он тут же шепотом спрашивал:

— Это твой скворец?

— Почему скворец?

— Мурка, ну какие еще птички на морозе упрямо на ветках сидят? Не глупи! — Максим вздыхал. — Ну так что?

— Нет, — решив, что проще не отпираться, Марья помотала головой. — Не мой.

И так было всякий раз.

А от Аякса все еще не было ни весточки.

Но, как говорил брат, скворцы — это птички упрямые, так что Марья все так же продолжала ждать неизвестно чего, посматривая в окошко.

Так и было, пока однажды в дом не завалился Максимка, сходу крича:

— Мурка, твой скворец вернулся!

Марья вскочила с колен и громко ойкнула, ударившись о край столешницы. Кровь бросилась в лицо, и она, с трудом осознавая сказанное, бешено поглядела на Максимку. Довольный братец стоял на пороге хаты и с трудом переводил дыхание, точно бежал через всю деревню, чтобы известить ее.

— Кто?

Максим засмеялся и, не разуваясь, подскочил к ней, потрепав по русой головке. Более слов не требовалось.

— Сюша, это же прекрасно! Где он?! — Марья раскраснелась и мигом выскочила из своего укрытия, впервые за долгое время радостно хохоча. Подлетая к кровати, под которой прятались две скромные баночки калинового варенья, она не видела, как Максим вдруг нахмурился.

— Только ты, Мурка, к нему не иди.

— Отчего же, Сюшенька?

— Аякс с невестой!

Банка выпала из рук.

В доме повисла звенящая тишина.

— Аякс? — кивок. — С невестой? — еще один осторожный кивок.

Марья осела на пол, хватаясь за голову.

Дура. Какая же наивная дура.

— Мурка? — настороженно спросил Максим, видя, что сестрица стала куда-то торопливо собираться. — Ты куда? Я с то…

— Нет, Сюша, я сейчас.

На улице, будто вторив ее настроению, бушевала вьюга. Из окна за ней следила пара таких же светлых глаз, как у нее, а в лицо бил ледяной ветер.

Увидев непривычно большую толпу, Марья остановилась чуть поодаль от остальных.

Поглядеть на приезд Аякса собралась вся деревня. В привычные дни Одиннадцатого Предвестника было принято избегать, но сейчас этими правилами решили пренебречь — отчего такие перемены, она пока не знала, но чувствовала себя заранее обманутой. Баба Маня и тетя Ирга кутались в шали, стараясь не высказывать волнения, но то и дело прикрикивали на детвору, которая веселилась просто оттого, что взрослые были наконец чему-то рады.

— Батюшки! — лепетала Анютка Курагина, как никогда растрепанная, но безумно красивая среди белых снегов. — Как ты похудел! Совсем голодом заморили?

— Ничего, родная, Миша уже пошел накрывать на стол, — к неудовольствию собственной дочери, тетя Ирга похлопала ее по плечу. — Какой щуплый стал! Идем в избу, дорогой, простынешь!

Марья сощурилась, едва-едва разглядев чужой светлый локон, никому в деревне точно не принадлежавший.

Больше всего ей сейчас желалось подойти к нему, отчитать и — что странно — крепко-крепко обнять, не обращая внимания на ревнивый взгляд Курагиной. Но вместо этого она все так же стояла на месте, издалека выглядывая высокую фигуру. Рядом с ним и впрямь была девушка, и Марья была уверена, что под толщей одежды скрывалось милое юное создание. Некрасивая быть не могла — возле Аякса особенно.

Народ стал потихоньку расходиться, когда стайка рыженьких потащила Тарталью в большой дом. Анютка, баба Маня и еще несколько человек также шли следом, явно будучи радушно приглашены семьей Поляруш.

Не дожидаясь никого более, Марья развернулась и торопливо ушла.

* * *

Дома Марью встретил взволнованный Максим, который при виде сестры встрепенулся.

— Мурка, прости меня, я и подумать не мог, что ты взаправду в этого кретина влю…

— Не надо, Сюша, давай посидим в тишине, — попросила она, и тот, к своему неудовольствию, заткнулся.

Чем сильнее темнело, тем громче становились зевки Максимки. Дав нагоняй братцу, Марья погнала его ложиться спать, а сама стала ждать, когда мальчишка заснет.

Когда через часа два послышалось долгожданное сопение, Марья, накинув старую бабушкину шубу, вышла на крыльцо и стала молча сидеть. Время уже перевалило за полночь, а на улице не было ни души.

«Дура, — хмыкнув, подумала Марья. — Настоящая дура!»

Не до конца понимая, что именно ее задело, девушка смахнула редкие слезинки. Конкретно Аякс ей ничего не сделал — обещал вернуться к весне, не более, и вот он снова здесь, живой и здоровый. Но что-то продолжало сжимать горло Марьи — и на этот раз это был не страх за собственную шкуру, а глубокая обида.

Погода стояла такая, что чудились тени, поэтому она не сразу заметила, как неподалеку захрустел снег.

Подняв голову, Марья выпрямила спину и всмотрелась в темень — там, возле забора, как по заказу, шел Предвестник.

Звенящий в ушах ветер вдруг перестал иметь значение. Марья, видя, что тот идет в сторону леса, не могла не спросить:

— Отчего же вы не написали ни строчки, господин Предвестник?

Вопрос, хотя и был адресован ему, ответа не требовал. Марья вообще не думала, что Тарталья в самом деле услышит ее посреди такого бурана — но он обернулся к ней. Не осознавая, что именно делает, Марья встала и пошла к забору.

— Зима, знаете ли, в наших краях вечная, — не сразу нашелся Аякс. — Я-то успел явиться, а весны по-прежнему нет.

И он игриво развел руками. Вот только на этот раз его действия вызвали не испуг, а разочарование.

— Это, к слову, третий раз за все наше знакомство, когда вы заговорили со мной первой, Марья Ивановна, — словно прочитав перемену в ее лице, вдруг пробормотал Тарталья. — До этого разговоры обычно заводил я.

— Третий? Разве?

— Да, — он качнул головой. — Первый раз был там, три года назад, на реке. Вы тогда сказали мне, чтобы я был аккуратнее.

Она пожала плечами. Слова явно были сказаны в бреду — так бы она запомнила, что упрекала самого Предвестника. А вот он никогда и не забыл.

Значит, правда наблюдал.

Вот только радости это знание не принесло, лишь сильнее расстроило.

— А второй?

— В детстве. Мы тогда соревновались, чья снежная баба получится самой красивой. Мне было девять, вам — шесть, — уголки его губ дрогнули. — Я тогда вас еще замуж позвал. Действительно что ли не помните? Разговорами тогда вас было не утомить.

— Жаль, что тот раз был не последним, — смысл ее собственных слов дошел до нее дошел не сразу, и на глазах навернулись слезы от собственной никчемности. Отец и дед должны были стать уроком — никакие взаимоотношения с Фатуи счастья не принесут.

Будто ожидания, что ей сейчас рассекут лоб, она зажмурилась.

Холодно. А вместе с тем гадко.

Удара не последовало — вот только в районе что-то коснулось ее шеи, и она мгновенно распахнула глаза и увидела, как Тарталья завязывает ей собственный кроваво-красный шарф с эмблемой Фатуи.

— Извините меня, Марья Ивановна, я и не знал, чего привезти вам с Фонтейна, — на его лице появилось искреннее сожаление. — Климат Снежной сильно отличается от других регионов, так что мне в голову не пришло ничего более, чем отдать вам это.

— Невестка будет ругаться, — стушевалась Марья на очередную возникшую между ними паузу, которую Тарталья… даже не заметил.

— Невестка? Вы про Путешественницу? — пришла пора Аякса хлопать синими-синими глазами. — Она мой товарищ, но никак не невестка… Какими бы захватывающими ни были странствия, путь к моему сердцу всегда лежит в Снежной.

Сказав это, он посмотрел на черное небо и прошептал:

— Поздно. Идите спать, пока не замерзли. Шубенка-то у вас, я смотрю, с чужого плеча… Каюсь, думал об этом, но такой подарок вы бы от меня не приняли.

Марья ни секунды не сомневалась, что он на самом деле мог привезти ей шубу — дорогую, роскошную и сшитую на заказ, да вот только такого дара она бы явно не взяла. Разница между ними все еще оставалась колоссальной — с таким богатством ей было не сравниться.

Промямлив неслышное «до свидания», Марья тронулась к избе, чувствуя, как неприятно ноет в груди.

— Марья Ивановна!

Оглянувшись, она уставилась на Аякса, который за считанные секунды перелез через заборчик и тут же поравнялся в три шага с ней у самой двери.

— Мой братец изъявил желание свататься к вам, — неожиданно громко сказал он. — Почему я не отправил вам ни единого письма? Мне не хотелось просить вас отказывать ему лишь из-за моей прихоти… А я не удержался бы и попросил.

Что-то в эту секунду в ней дало трещину, и Марья, вновь не отдавая себе отчёта, сжала его ладонь.

— Так вы тоже хотели…

— Вы, Марья, девушка сильная, но все такая же одинокая. Я сам понимаю, что без взрослого мужчины в хозяйстве тяжело, поэтому не могу запретить вам согласиться на предложение братца — с моей стороны это было бы подло. Женой своей я вас просить стать также не смею — как и никого другого, впрочем. Постоянные отъезды, осуждающие взгляды соседей — зачем такой муж, который вечно не бывает дома? Любая женщина заслуживает больше, чем блудного мужика, не говоря уже о вас. Я знаю, как тяжело пришлось вам, поэтому просить вашей руки не могу.

Тут-то Марья окончательно дала волю слезам.

Ее слабость — не та, что мешала выполнять бытовые дела, а та, что заставляла сейчас хлюпать носом — была той, что разрушала ту частичку души, которая все еще старалась жить, верить и надеяться. Та слабость, которая приносила как боль, так и любовь; та, что всегда была ее личной трагедией.

— Дело не в том, что я не хочу, — заглядывая ей в лицо, прошептал он. — Я человек семейный, но сомнительный, сам осознаю это. Но если вы дадите согласие моему брату, то я не буду встревать — это ваша воля. Буду рад видеть вас у себя дома, пусть и… со статусом чужой женщины.

Пытаясь найти в себе последние силы, Марья стала вытирать мокрые щеки, но бесполезно — слезы лились ручьем, а сдержать их было невозможно. Сглотнув, Тарталья осторожно, словно боясь ее сломать, обнял. Марья окончательно потеряла связь с реальностью и взвыла, пряча лицо у него на плече.

— Когда уходишь? — собравшись с силами, выдавила она, упорно игнорируя столь болезненное, но необходимое для каждого расставание.

— Завтра уезжаю в столицу, — тихо ответил он и, услышав тихий всхлип, сильнее прижал к себе.

Потому что скворец — теплокровная птица, которая может переносить даже самые жуткие морозы.