Знаешь, где я был? (джен)

Первое, что всплывает в памяти — вид из окна и свет дневного хмурого неба.

Седьмой этаж. На горизонте рябит вода, сереет берег Волги. Осенний ветер волнует красно-оранжевое море деревьев, разнося прело-сладковатый запах.

Прошмыгнуть по холодному линолеуму, мимо магнитофона и пыльных отцовских кассет с музыкой, погладить серую керамическую кошечку. Забраться в коробку из-под телевизора, которая служит столом, если положить на нее тяжёлую квадратную деревяшку. Допрыгнуть до люстры, держась за папины руки, с интересом рассматривая каждую пылинку.

Убежать в коридорчик, где на двери в ванную приветливо улыбается отчеканенный на металле мишка. Скорчить рожицу своему отражению в зеркале и открыть кладовку. Огромная. В ширину метр — в длину целых полтора. На стене высоко висит лютня, на её струнах прыгают кузнечик и чижик-пыжик, оживая благодаря толстым отцовским пальцам.

Там, в самой глубине, ждёт верхняя одежда. За маминым кожаным пальто, папиным военным бушлатом и его серым пуховиком с кучей карманов иногда появляется дверь. Главное — не спугнуть.

Знаешь, где я был? В самом таинственном месте на земле.

Зима согревала розовым одеяльцем, которое мама стелила в санки. Мимо пустынной детской площадки с одними качелями и песочницей, вдоль забора с железными прутьями, через кованую калитку. Ёлки макушками корябают небо. В сугроб можно зарыться с головой — и с веток ласкающим серебром сыпался снег.

Знаешь, где я был? В самом сказочном месте на земле.

По серым плитам с ромбовым орнаментом, вниз по убитой дороге, в сплетение других, непохожих на родной, домов. В арку, где живёт Баяй Большой, через проспект — попутно отдав честь моряку — навстречу рельсовому запаху. Забраться по высоким ступеням в дружелюбный красный трамвай; он помчит к самой воде, сквозь жаркую зелень и пыль, мимо Неё, которая железным сердцем охраняет покой.

Из прохладной подземки — на асфальтовый склон. Из вкусного креозотового облака — в густую жижу стоялой воды, сморщив нос. Мимо шпиля, условно обозначенного как «точка-маяк-точка». Перебирая оранжевыми шлёпками мелкие крутые ступеньки, к висящей шайбе речпорта, условно обозначенной: «здесь-тетя-таня-работала». Проваливаясь в щели меж громоздких плит, щурясь от блеска воды, деловито заглядывая за толстые чёрные перила: если река обмелела — нужно спускаться вниз по вонючей гранитной лестнице, если прибыла — остаться наверху.

Бегом по шатающемуся деревянному трапу, к разогретому солнцем металлическому безумию, на качающийся пароход. В салон — жарко, нос — закрыт, подвал — накурен. На корму!

По горячему песку вверх, сквозь мятную прохладу и комаров, мимо колонки со студёной водой к голубому забору. Обязательно прислонить ладонь к щёлке, чтобы быть признанным мокрым носом. В прохладный дом — несмотря на жару — где пахнет сыростью и мышами, а в углах складируются воспоминания: от старого телевизора и рюкзака до облупившегося спасательного круга, целенаправленно позаимствованного с корабля.

Сложить вещмешок, найти выцветшую фуражку с тяжёлой кокардой, не забыть нож — тот, что спасал ещё в Грозном. Взять поводок — чёрный мех уже извивается возле калитки, услышав звяканье строгого ошейника. Ему плевать на котов или других особей — он идёт гулять.

Мимо поля, мимо голубой ограды кладбищенского спокойствия, сквозь дубовую рощу — в лес, пропахший жухлыми листьями. На проросший травой берег реки, где клюёт самая большая рыба...

Знаешь, где я был? В месте, которого нет.