Бен 10: Генезис Омнитрикса (джен)

БЛОК I: ИНИЦИАЦИЯ И ПАДЕНИЕ

Подглава I.1: Шум в закрытой кабине

Шов дешевой синтетической футболки впивался в затылок липким, нестерпимым зудом. Бен мотнул головой, пытаясь стряхнуть это ощущение, но капля пота лишь медленнее поползла вдоль позвоночника, оставляя влажный, щекочущий след. В салоне «Rust Bucket» пахло как на свалке старой бытовой техники после дождя: перегретым машинным маслом, выгоревшей на солнце клеенкой и пыльным резиновым уплотнителем, который от жары размяк и начал выделять тошнотворную химическую сладость.

Маленький вентилятор на панели над обеденным столиком не спасал. Он не обдувал, а просто перемалывал душный, вязкий воздух Орегона, издавая при каждом обороте навязчивый металлический скрежет. Чир-р. Чир-р. Чир-р. Внутри его пластикового защитного кожуха застрял сухой сосновый игольник, и каждый взмах лопасти выбивал из него микроскопическое облачко сервантационной пыли, от которой щипало в носу.

Бен заставил себя зафиксировать взгляд на столе. Под отслоившимся краешком фанерной ламинации висел окаменевший, серый от времени шарик древней жевательной резинки. Ноготь указательного пальца уже согнулся, с короткой ноющей болью отходя от ложа, но Бен продолжал лихорадочно, с упорством заведенного механизма ковырять эту засохшую дрянь. Раз. Два. Три. Если соскрести её полностью, в углу останется ровный, светлый след. Нужно просто поддеть запекшийся край, пока старый клей не сдастся.

Пальцы на левой ноге сжались внутри кеда — влажная ткань носка съехала под подъем стопы, натирая мозоль. Всё в этом дне не клеилось, всё жгло, чесалось и мешало жить.

Стук-стук. Стук-стук.

Правое заднее колесо фургона наступало на каждую дорожную трещину шоссе 101 с глухим, разбитым ударом. Направляющую суппорта заклинивало, и этот мелкий, дробный ритм отдавался прямо в зубы, в затылок, в сухую, звенящую пустоту под ложечкой.

Напротив, за бастионом из накренившейся стопки книг и развернутого планшета, сидела Гвен.

Она выглядела так, будто жара ее вообще не касалась. Светящийся экран планшета отбрасывал на ее аккуратное лицо холодный, стерильный синеватый глянец, который болезненно резал глаза в тёмно-коричневой, давящей тесноте салона. Сверху на планшете лежал пухлый, зачитанный до заломов на корешке учебник по квантовой механике. Гвен даже не перелистывала страницы — ее глаза за тонкими линзами очков двигались по строчкам с механической, выверенной скоростью, точно считывали кодовую ленту.

Бен резко, со стуком впечатал пятку кеда в металлическую ножку стола. *Дзинь.*

Никакой реакции. Даже ресница не дрогнула. Только указательный палец с ухоженным аккуратным ногтем едва заметно поправил дужку очков на переносице.

Он ударил еще раз. Сильнее. Так, чтобы подпрыгнула пластиковая солонка с застрявшими в дырочках крупными кристаллами соли.

— Твоя гиперактивность сегодня работает на частоте сломанного отбойного молотка, — чеканя каждый звук и не сбивая дыхания, произнесла Гвен. Она не подняла глаз от экрана. Палец сухим, ледяным движением смахнул страницу.

— Замолчи.

— А твоя идеальность работает на частоте засушенного мухомора, — тут же отбрил Бен, подаваясь вперед и впиваясь ногтями в край ламината с такой силой, что пластик хрустнул. Раздражение вспыхнуло под кожей мгновенно, привычно и жарко. Настоящий зуд был не от футболки. Он шёл изнутри, из самой середины груди, где всё сжималось от невыносимого, бессмысленного простоя.

— Дед! Мы долго ещё будем тащиться со скоростью дохлой черепахи?

Закат за лобовым стеклом плавил горизонт. Сухой, тяжелый свет пробивался сквозь закопченное триплексное стекло и резал глаза ядовитой желтизной. В этом свете миллионы пылинок в салоне зависли, как застывший рой мелкой, невидимой мошкары.

В прямоугольнике зеркала заднего вида проявился затылок дедушки Макса. Широкий, загорелый до темно-бордового оттенка, с глубокими, сухими складками на шее над полинявшим воротником фланелевой рубашки. Из зеркала на Бена смотрели глаза — спокойные, слегка прищуренные, отражающие пылающую полосу шоссе и бесконечные ряды сосен. В латунном подстаканнике у его правой руки стоял старый термос, от которого пахло крепким заваренным цикорием и сушеной мятой.

Большая, узловатая ладонь Макса лежала на потертом, потрескавшемся от времени виниловом ободе руля. Ни суеты, ни лишних движений. Словно они ехали не в древнем, дребезжащем колываном фургоне, а правили тяжелым рейсовым автобусом в вечность.

Стрелка спидометра замерла на отметке сорок миль в час и даже не вздрагивала, несмотря на спуски и подъемы.

— Терпение, Бен, — голос Макса прозвучал низко, с мягким глухим рокотом, в котором угадывалась многолетняя армейская привычка говорить редко, тихо и только по делу.

— Десять лет — это время, когда пора учиться слушать тишину.

Бен откинулся на жесткую дерматиновую спинку дивана. Затылок снова с силой впился в грубый шов.

«Слушать тишину».

Для деда это, наверное, звучало красиво и мудро. Для Бена «тишина» была страшнее любого наказания. В тишине внутри головы начинали с оглушительным гулом выть тугие, перетянутые нервные струны. В тишине старые ссадины на локтях начинали чесаться до крови, а в сухом горле застревал тяжелый ком из обиды и четкого понимания: его просто тащат за собой. Бесполезный балласт на заднем сиденье. Проблемный ребенок с СДВГ, которого родители с радостью сплавили на всё лето, чтобы перевести дух в тихой, чистой квартире.

Гвен напротив даже не вздохнула. На её планшете сменилась схема — какие-то синие квантовые петли, складывающиеся в пространственные узлы. Она была «умной». У нее был план, были книги, был её идеальный, упорядоченный мир. Она вписывалась в этот долбаный фургон, в эти каникулы, в эту жизнь.

Бен снова опустил руку под стол. Палец нащупал шершавый, острый край жевательной резинки. Ноготь с сухим треском сорвал мелкий крошащийся кусочек.

Стук-стук. Стук-стук.

Фургон тяжело накренился на поворотной дуге, уходя глубже в темнеющую стену орегонских сосен. Вековые сосны смыкались над дорогой, окончательно гася остатки желтого заката и погружая салон в холодную, липкую сумеречную тень.

Дверь «Rust Bucket» захлопнулась за спиной с тяжелым, дребезжащим лязгом, который на секунду заглушил даже гул остывающего мотора. Бен не стал ждать, пока дед разгрузит складные стулья, а Гвен развернет свой бесконечный планшет. Он просто рванул в сторону, прочь от оранжевого пятачка света, который единственный фонарь фургона выхватывал из густеющих лесных сумерек.

Первый же шаг по лесной подстилке отдал в пятку мягким, но упругим сопротивлением. Сухая хвойная ветошь хрустела под плоскими подошвами кед, как сухой хворост.

Холодный вечерний воздух вломился в легкие сырым, резким порывом, выжигая из носоглотки въедливый запах перегретого масла, клеенки и застоявшегося цикория. Бен вдохнул глубоко, до спертости в груди, задерживая дыхание, пока ребра ноющей болью не уперлись в ткань футболки. В воздухе пахло терпким сосновым соком, растертой между пальцами хвоей и глубокой, прелой сыростью, подбирающейся из дальних оврагов.

Синтетический шов на затылке все еще зудел, но теперь, на холоду, этот зуд сменился приятным, ознобным жжением. Палец на правой руке, которым он ковырял заскорузлую жвачку под столом, пульсировал тупой, ритмичной болью — корень ногтя покраснел и набрался кровью, но Бен сжал кулак до белизны костяшек, смакуя эту физическую, понятную боль. Она была настоящей. Намного лучше, чем сидеть и слушать, как дед учит его жить.

Сумерки под кронами вековых псевдотсуг густели мгновенно, точно кто-то сверху медленно наливал в чащу сумеречно-синюю тушь. Гигантские стволы, шириной в два обхвата, стояли как колонны невидимого, давящего свода. Они заслоняли лагерь, превращая свет факела и фонаря «Rust Bucket» в тусклую, крошечную оранжевую искру, бившуюся где-то далеко за спиной.

Бен зашагал быстрее, почти переходя на бег, лавируя между выступающими, мшистыми корнями. Подошва поскользнулась на влажном камне, он взмахнул руками, сдирая ладонь об шершавую, покрытую чешуйками кору ближайшего дерева, но даже не остановился. Внутри всё клокотало от нерастраченной, душной ярости. Десять лет. Каникулы. Лес. Дед, который смотрит на него как на бракованный прибор, и Гвен со своими квантовыми петлями.

Впереди из земли торчал трухлявый, заросший серым лишайником пень.

Бен замахнулся и с размаху впечатал носок кеда прямо в его трухлявую сердцевину.

Сухое дерево рассыпалось с сочным, трухлявым треском. Труха и щепки брызнули во все стороны, испачкав джинсы, а в ногу от пальцев до самого колена ударил тупой, сухой импульс.

— «Учись слушать тишину»... — прошипел Бен сквозь сжатые зубы, тяжело дыша и вытирая саднящую ладонь о штанину. Голос прозвучал тонко, почти жалко в этой огромной сумеречной чаще.

— Да пошли вы все. Пошли вы вместе с вашей тишиной!

Он подхватил с земли тяжелую, увесистую сосновую ветку, обросшую засохшими иглами, и с замахом закрутил ее над головой, намереваясь запустить в темноту оврага.

И в этот момент мир сломался.

Это не было постепенным затуханием звуков, как если бы ветер утих в кронах или стрекозы улетели в камыши. Это был хирургический, мгновенный разрыв эфира.

Только что где-то справа, в трехстах метрах, на шоссе 101, тяжело и гулко шуршали шины проезжающего фургона. В траве у корней задорно, наперебой трещали сотни цикад. Вверху, на стометровой высоте, ветви псевдотсуг гудели под порывами вечернего орегонского бриза.

И в одну долю секунды все это исчезло. Абсолютно.

Звук не угас — его вырезали. Словно огромная, невидимая рука сжала лесной массив в герметичном вакуумном куполе, выкачав из него весь воздух вместе со всей акустикой Земли.

Бен замер с поднятой веткой. Рука с деревяшкой застыла в воздухе.

Барабанные перепонки резко сдавило изнутри тугой, болезненной тяжестью — точно так же, как бывает при быстром сборе высоты на самолете или при погружении на дно глубокого бассейна. В носоглотке встал странный, сухой привкус — едва уловимый оттенок металлической гари и выбитого электрического разряда. Воздух вокруг мгновенно стал тяжелым, плотным и абсолютно неподвижным. Вдруг стало слышно, как внутри собственной головы, с глухим, влажным стуком качает кровь сердце. *Ух-трус. Ух-трус. Ух-трус.*

Мелкие волоски на предплечьях и затылке поднялись дыбом, реагируя на мощнейший статический разряд, неожиданно разлившийся в пространстве.

Бен медленно, боясь хрустнуть суставом, опустил ветку. Деревяшка выскользнула из негнущихся пальцев и упала на сухую хвою.

Звука падения не было. Ветка коснулась земли в абсолютной, мертвой, стерильной тишине.

Он повернул голову. Сначала влево, где секунду назад стрекотал сверчок. Затем вправо. Назад, в сторону лагеря.

Оранжевая точка фонаря «Rust Bucket» все так же мерцала между стволами, но теперь она казалась нарисованной, плоской, лишенной жизни. Лес вокруг превратился в немую, застывшую декорацию из черного и глубокого синего бархата. Ни единый лист не дрогнул. Ни единая ветка не шелохнулась.

Шорох собственного дыхания прозвучал в ушах как оглушительный, чужой скрежет.

Бен сделал осторожный шаг назад, чувствуя, как по спине, смывая недавний пот, прокатывается липкая, ледяная волна первобытного, животного страха. Это была не дедушкина «тишина». Это была смерть.

Холодная сушь в носоглотке мгновенно сменилась резким, концентрированным запахом паленой меди и перегретого кварца. Этот запах был плотным, химическим, стерильным — так пахнет на пороге рентген-кабинета или вокруг силовых трансформаторов за секунду до выбивания предохранителей.

Зубы внутри челюсти зазвенели.

Это был не обычный звук, проходящий сквозь ушные каналы, а сухая, мелкая вибрация, пробивающая кости черепа напрямую через челюстной сустав. З-з-з-з. Низкочастотный, тяжелый гул, от которого корневые зубы начало ломить тупой, глубокой болью. Пальцы на ногах мгновенно занемели, точно их стянуло ледяным жгутом.

Бен запрокинул голову.

Кроны вековых псевдотсуг, еще секунду назад заслонявшие ночное небо огромными черными лапами, вдруг разрезала вспышка.

Она не была похожа на падающую звезду или метеоритный хвост. Никакого привычного оранжевого пламени, никакого дымного шлейфа, никакого рева пробивающей атмосферу раскаленной породы. В зените, прямо над его головой, фиолетово-зеленым некротическим светом разверзлось пятно. Свет плавился, растекаясь по сумеречной синеве неба, точно на сетчатку глаза брызнули едким раствором, а вокруг падающего тела воздух пошел скрученными, тяжелыми маслянистыми волнами.

Звезды за этим падающим объектом исказились, изгибаясь в фантасмагорические дуги — будто кто-то провел по ночному небу гигантской, выпуклой линзой из мутного, толстого стекла.

Тело шло вниз. Темно-серый, почти черный сгусток со сглаженными, техническими гранями.

Оно не падало по законам баллистики. Оно буквально преодолевало пространство, раздвигая саму плотность земного воздуха и ломая физику падения.

Бен попытался шагнуть назад, но ноги отрезвили его полной, беспощадной непослушностью. Подошвы кед словно вросли в хвойный настил. Колени одеревенели, превратившись в тяжелые чугунные подпорки. Пальцы на руках судорожно растопырились, воздух со свистом застрял где-то на уровне спазмированной гортани, не поступая в лёгкие.

Падение длилось доли секунды, но в заторможенном сознании Бена время растянулось в липкую, тягучую, бесконечную массу.

Он видел каждую фазу этого логического кошмара.

Вот темно-серый кокон режет кроны. Верхушки столетних сосен не ломаются с треском — они буквально расступаются, мгновенно обугливаясь на срезах за долю мгновения до прикосновения, будто их касается не раскаленный металл, а абсолютный, разъедающий вакуумный холод.

Вот объект входит в овражную низину, всего в пятидесяти шагах от того места, где застыл Бен.

Никакого огненного вала. Никакого оглушительного взрыва, от которого закладывает уши и рушатся вековые деревья.

Вспышка хирургически-зеленого цвета ослепила глаза, выжгла на сетчатке отрицательный, негативный силуэт — и тут же сменилась провальной черной тьмой.

Удар был сухим, плотным и коротким.

Кинетическая волна прошла не по воздуху, а по организму. Земля под ногами дрогнула один раз — коротким, жестким толчком, от которого суставы лодыжек отозвались резким хрустом. Вектор движения прошел снизу вверх, через пятки, позвоночник и зубы. Сухая земля и песок на дне оврага взвились вверх молчаливым султаном и так же бесшумно опали обратно.

И снова навалилась тишина.

Еще более глубокая. Еще более неживая.

Бен стоял, навалившись спиной на шершавый ствол псевдотсуги, чувствуя, как по подбородку стекает липкая струйка слюны. Он задыхался. Вакуумная петля наконец лопнула, воздух с силой ворвался в грудную клетку, обжигая бронхи резким холодом и тяжелым, концентрированным запахом озона.

Легкие судорожно задергались, выталкивая хриплый, рваный, свистящий выдох.

— Это... — голос сорвался на сиплый, едва слышный шепот. Бен вытер губы дрожащей, содранной ладонью. Вкус крови во рту перемешался с привкусом меди.

— Это... не метеор. Самолеты так не падают.

Перед глазами всё ещё плавали зеленые и фиолетовые круги. Внизу, в овраге, где только что была сухая трава и поросшие мхом валуны, теперь зияла ровная, идеально круглая чаша кратера.

От ее стенок поднимался сухой, белесый пар. Песок и кремний по краям оврага за одну секунду оплавились, превратившись в ровную, блестящую, застывшую корку из темного, как обсидиан, стекла.

Но в самом центре этой стеклянной чаши не было раскаленного огня.

Там, в глубокой тени, пульсировал холодный, ритмичный, хирургический зеленый свет. Он не рассеивался в сумерках, а лежал на дне ямы ровным, плотным лазерным пятном, выхватывая из темноты очертания гладкого серого металла.

Ух-трус. Ух-трус.

Гул в зубах сменился новым ощущением. Мелкий, ровный импульс, исходящий из центра кратера, отдавался в частой пульсации артерий на шее Бена, заставляя его сердце биться в абсолютно том же, нечеловеческом, калиброванном ритме.

Подглава I.2: Точка удара

Жар, исходящий от стен кратера, бил в лицо тяжелой, сухой и обжигающей волной.

Песок и кремниевая крошка по верхнему краю ямы за считанные минуты спеклись в хрупкую, обсидиановую корку. Она все еще светилась изнутри тусклым, малиново-оранжевым угаром, потрескивая на холодном вечернем воздухе, точно остывающий шлак литейного цеха.

Бен опустился на живот, сползая по крутому, осыпающемуся склону оврага.

Острый, как разбитое стекло, край застывшей породы моментально пропорол плотную ткань джинсов на правом колене, въедаясь в кожу глубокой, сухой ссадиной. Боль была острой, но Бен даже не поморщился. Локти въехали в мелкий, раскаленный песок, рукава ветровки поползли вверх, обнажая предплечья. Каждая микроскопическая песчинка жгла дерму, но нарастающее, лихорадочное любопытство сминало инстинкт самосохранения, превращая страх в тупой, навязчивый зуд.

В нос ударил густой, выжигающий слизистую коктейль запахов: раскаленный кварц, паленая органика и чистый, неразбавленный озон. Но стоило сделать еще один ползок вниз, к самому дну, как раскаленный воздух резко отступил.

В центре чаши, всего в полуметре от остекленевшей стены, стоял холод.

Это был не привычный лесной сквозняк, а тяжелый, стерильный, химический мороз, каким пахнет из свежеоткрытого морозильника с медицинскими препаратами или из заправленного азотом контейнера.

Бен замер на корточках, тяжело дыша через рот. Слюна во рту стала густой и соленой.

В самом центре кратера покоился объект.

Он не выглядел как метеорит. И тем более не походил на обломок аварийного самолета. Это была идеальная сфера диаметром чуть больше полуметра, отливающая матовым, почти полностью поглощающим свет серо-черным сплавом. Поверхность металла выглядела живой — бесшовной, словно ее отлили не в стандартной литейной форме, а вырастили из единого биомеханического кристалла.

Сфера покоилась на подушке из белой, абсолютно сухой пены. Пена не таяла от окружающего жара раскаленного стекла, а лежала плотным, хрупким ложем, похожим на застывшую игольчатую химическую слюну.

— Дед меня застрелит... — прошипел Бен сквозь сжатые зубы. В сухом горле пересохло, слова вышли сиплыми, с детским сопением. Пальцы судорожно впились в край остекленевшей почвы, с треском выбивая мелкую стеклянную крошку.

— Если это военные... если это их секретная дрянь, они меня закроют. В бункер. Навсегда.

Он потянулся вперед, нависая над самым краем ямы.

И сферический корпус моментально отреагировал на его приближение.

Никаких тумблеров. Никаких видимых сенсоров или привычных кабелей.

Верхний сегмент сферы внезапно дрогнул. Металл не открылся на обычных петлях — он буквально распался на тридцать неровных лепестковых сегментов, которые бесшумно поползли в стороны и ушли внутрь корпуса по идеальной дуге, точно лепестки тяжелого механического лотоса или многослойная диафрагма объектива.

С-с-с-с-х-х-х.

Тихий, сухой пневматический шип вырвался изнутри вместе с клубом белого, морозного пара. Пар моментально осел на горячий песок, превращаясь в тонкую кристаллическую изморось.

Бен отшатнулся, зажмурившись от резкого укола холода в глаза, но тут же снова подался вперед, не в силах оторвать взгляд.

Внутри капсулы, на амортизирующем ложементе из той же белой, игольчатой пены, лежало Оно.

Устройство.

Оно не было похоже на обычные часы или спортивный пульсометр. Не было похоже на браслет или военный прибор. Это был биомеханический паразит.

Массивный, серо-черный налокотник из неровного, как чешуйчатая броня, сплава. По его бокам тянулись микронные, полупрозрачные трубки, заполненные мерцающей зеленой жидкостью, похожей на жидкий фосфор. В центре возвышался тяжелый, квадратный циферблат с круглым глазом-экраном из темного, мутного стекла.

И этот экран светился.

Зеленый свет внутри него пульсировал.

Ух-трус. Ух-трус.

Бен затаил дыхание. На секунду его сердце пропустило удар от подступившей к горлу липкой тошноты.

Зеленый импульс внутри прибора замер вместе с ним, превратившись в узкую, едва заметную нить.

Бен сделал судорожный, рваный вдох — сердце заколотилось о ребра как бешеное, выбивая частую дробь.

И зеленый свет на циферблате моментально ответил: частые, короткие, пульсирующие вспышки вспыхнули точно в такт его испуганному пульсу. Раз. Два. Три. Прибор считывал его. Считывал его дыхание, его давление, частоту колебаний его кровеносных сосудов прямо через воздух.

Устройство не просто лежало в пене. Оно ждало. Оно калибровало свой внутренний ритм под единственное живое тело в радиусе этого мертвого остекленевшего кратера.

Бен сглотнул вставший в горле ком. Лихорадочное, жгучее желание коснуться этой гладкой, пульсирующей штуки боролось внутри с первобытным, отвратительным страхом перед застывшей ядовитой сороконожкой. Это было красиво. И это было ужасно.

Палец дрогнул всего на пару миллиметров.

Бен даже не успел коснуться темного металла — подушечка указательного пальца лишь рассекла холодную, застоявшуюся прослойку воздуха над ложементом из белой игольчатой пены.

И в ту же долю секунды сухая пена под прибором опала, рассыпаясь в белесую пыль.

Воздух над капсулой схлопнулся с коротким, сухим щелчком — точно там на мгновение образовался абсолютный, звенящий вакуум.

Устройство не поднялось плавно. Оно выстрелило.

Массивный серо-черный налокотник сорвался с места без шума электронных моторов или привычного гула пружин. Разжавшиеся с противоположных сторон полукруглые металлические зажимы распахнулись в воздухе, словно стальные челюсти затаившегося капканного механизма, и обрушились на левую руку Бена.

Сигнал от испуганного мозга к мышцам опоздал на вечность.

Бен судорожно потянул руку назад, плечо дернулось в отчаянной попытке уйти от удара, но человеческие нейронные рефлексы оказались бесполезно медленными по сравнению с инопланетной инженерией.

Холодный, тяжелый сплав с размаху врезался в предплечье чуть выше лучезапястного сустава.

Клац!

Звук был сухим, плотным и глухим — так захлопываются тяжелые сейфовые двери или срабатывает стальной капкан на крупного зверя.

Вспышка боли от первого кинетического удара была такой сильной, что из легких мгновенно выбило весь воздух. Левую руку резко дернуло вниз под тяжестью двухкилограммового металлического массива, Бен потерял равновесие и тяжело рухнул спиной и задом на раскаленную стеклянную корку оврага. Острые края спекшегося песка с треском пробили ткань джинсов, въедаясь в поясницу, но Бен даже не заметил этой боли.

Всё его существо сжалось в одну-единственную точку — в левое запястье.

Прибор не просто наделся. Он сжимался.

Никаких ремешков, привычных застежек или регулировочных отверстий. Серо-черные металлические сегменты, накладываясь друг на друга с частым, дробным, механическим скрежетом, начали лихорадочно подгоняться под индивидуальную анатомию его кости.

Чак-чак-чак-к-к!

Металл сминал мягкие ткани. Кожа под браслетом собралась в плотную синюшную складку. Живые зажимы врезались в сухожилия, сдавливая лучевую и локтевую артерии с такой дикой силой, что пальцы на левой руке моментально онемели, налились тяжелым, свинцовым холодом и побелели. В кости от сильного сжатия образовался тупой, глубокий хруст.

Бен взвыл. Голос сорвался с выжженного горла тонким, детским фальцетом, выходя сдавленным, хриплым сипом.

— А-а-а-гх! Снимись... Снимись, снимись!

Правая рука инстинктивно метнулась к браслету. Пальцы судорожно впились в узкий стык между раскаленным металлом и окровавленной кожей. Ногти ломались, с треском соскальзывая по гладкому серому сплаву, оставляя на нем лишь влажные, соленые следы от пота, грязи и крови. Бен тянул прибор на себя со всей дурью, на которую был способен десятилетний пацан, упираясь пятками в осыпающийся песок, пытаясь сорвать, вывернуть, сдернуть эту дрянь вместе с мясом и кожей.

Браслет сидел мертвой хваткой.

Он ощущался не как надетая на руку вещь. Он ощущался так, словно кость левого предплечья неожиданно стала втрое толще и тяжелее, обрастя изнутри чужеродным, неживым, тяжелым панцирем.

Щелк.

Глухой, окончательный звук внутренне защелкнувшегося фиксатора отозвался в самой глубине сустава, точно прямо в костный мозг без наркоза вогнали тяжелый стальной штифт.

Пульсация на циферблате мгновенно изменилась.

Зеленый свет из рассеянного стал плотным, игольчатым. Лазерные микро-лучи пробили тонкую детскую кожу на запястье изнутри, подсвечивая сетку пульсирующих вен ядовитым, фосфорным сиянием. Из-под нижнего края браслета вырвалась короткая, сухая струйка белого пара — прибор выровнял внутреннее давление, окончательно запечатав герметичный био-контур вокруг руки.

Холодный металл на глазах менял свою природу. За считанные секунды он полностью впитал тепло человеческого тела, нагреваясь до тридцати шести и шести градусов, но эта теплота не принесла облегчения. Наоборот — от нее стало тошнотворно и липко-жутко.

Прибор больше не казался холодным железным предметом из космоса.

Он стал частью его тела. Живым, тяжелым, несъемным наростом, который теперь дышал в такт его собственным легким.

Бен лежал на дне оврага, поджав колени к груди и задыхаясь от лихорадочной икоты. Пальцы левой руки не слушались — они висели плетьми, лишенные чувствительности. Лучевая кость ныла глубокой, сухой болью. А в центре этого серого металлического набалдашника непрерывно, отсчитывая секунды его новой реальности, горел холодный зеленый ромб.

БЛОК II: БИО-СИМБИОЗ И МУТАЦИЯ

Подглава II.1: Нейронная инвазия

Онемение длилось ровно три секунды.

А потом под герметично запечатанным металлическим контуром вспыхнул ад.

Это была не тупая боль от ушиба и не тяжесть от сдавления. Из внутренней поверхности серо-черного сплава, прямо из гладкой на вид, казавшейся монолитной подкладки, выстрелили сотни микроскопических гальванических нано-игл.

Они не просто проткнули верхний слой дермы. Они впивались тончайшим, раскаленным стальным роем, легко расщепляя эпидермис, пробивая подкожную жировую клетчатку и с влажным хрустом рвя белесые, прочные плёнки фасций.

Бен забился на дне оврага, изгибаясь всем телом.

Зрение моментально затапило вспышками ослепительно-белого, холодного больничного света. Во рту, на самом корне языка и задней стенке нёба, развернулся тяжелый, плотный, соленый привкус окислившегося железа и перегретой меди — ротовую полость от травматического шока словно обернули рулоном раскаленной фольги.

Ш-с-с-с-с.

Звук прижигаемой человеческой плоти пробился сквозь оглушительный, тонкий звон в ушах. Кожа по обе стороны от серо-черных краев браслета мгновенно надулась водянистыми прозрачными волдырями, натянулась до предела, а затем с тихим, сухим шипением начала обугливаться. На месте стыка человеческого тела и инопланетного сплава за секунды ползла черная, с запекшейся кровью корка — валикообразный некротический рубец био-интерфейса.

В воздух поднялся въедливый, тошнотворный, химический запах опаленных детских волос, паленой кожи и горячего озона.

Иглы шли глубже. В них не было человеческой жалости или хирургической осторожности.

Они искали не кровеносные сосуды. Они искали костную ткань.

Когда первые ультратонкие зонды с сухим щелчком коснулись надкостницы лучевой кости, Бен окончательно потерял способность дышать. Боль стала сухой, ледяной, монументальной. Она моментально заморозила предплечье до самого плечевого сустава, пробила позвоночник, ударила в затылок и развернулась в самом центре мозга слепящим, разрывающим сознание взрывом.

Тело беспомощно рухнуло на колени. Бен впечатал лоб прямо в мелкую остекленевшую крошку на дне кратера, лицо свело дикой мускульной судорогой. Слезы хлынули из зажмуренных глаз непрерывным, обжигающим потоком, пробивая в серой пыли и саже на щеках чистые, мокрые канавки.

Правая рука, подчиняясь дикому, животному инстинкту самосохранения, снова судорожно метнулась к прибору. Пальцы со всей силы впились в свежий, обугленный валик вздувшейся кожи у самого края металла. Бен рванул. Ногти пробили подпаленную плоть, под ногтевые пластины брызнула горячая соленая кровь, но он продолжал бессмысленно скрести, ломая пальцы, пытаюсь вырвать, сорвать, отдрать этот металлический набалдашник вместе с мясом, венами и сухожилиями.

— А-а-а-гх! — Челюсти сжались с такой силой, что эмаль на задних зубах с треском отозвалась болью. Голос пробился сквозь сжатые губы тонким, удушливым, детским хрипом.

— Дед! Гвен! Помогите... Оно жжется! На помощь!

Прибор на эти отчаянные судороги никак не реагировал.

Наниты закончили внедрение в костную ткань и начали сканирование нервных магистралей.

По левой руке прокатилась серия жестких, неконтролируемых мышечных спазмов. Инопланетные зонды подключались к центральной нервной системе, вбивая свои микроскопические электрические контакты прямо в стволы лучевого и срединного нервов.

Бен больше не управлял собственной кистью.

Пальцы на левой руке начали жить своей отдельной, страшной жизнью: они судорожно сжимались в кулак, выпрямлялись до сухого хруста в суставах, растопыривались веером и снова сгибались в узловатые, птичьи когти. Каждая непроизвольная вспышка глубоких мышц сопровождалась ровным, сухим, низкочастотным электрическим гулом, исходящим из самого центра корпуса устройства.

З-з-з-з-м-м-м.

Темно-зеленый хирургический свет, заливавший дно кратера, стал тусклым, глубоким, подкожным. Сквозь обугленные края воспаленного рубца было отчетливо видно, как под полупрозрачной кожей Бена, от предплечья вверх к локтевому сгибу, медленно ползут тонкие ярко-зеленые нити — гальванические каналы, принудительно заменяющие собой поврежденные капилляры.

Устройство закончило первичную хирургическую интеграцию.

Оно не было надето поверх одежды или кожи. Оно вросло. Оно навсегда сварило свою биомеханическую схему с его костным мозгом, нервными узлами и кровеносными сосудами.

Бен лежал в пыли, ткнувшись лицом в сухой песок, и только тяжело, со свистом выдыхал воздух через нос. Левая рука бессильно вытянулась вдоль тела. Она больше не казалась просто чужой — наоборот, теперь она ощущалась слишком тяжелой, пропитанной свинцом, сталью и холодным электричеством. Боль постепенно отступала, уступая место пульсирующему, глубокому жжению в самой сердцевине кости. Прибор притих, погрузившись в монотонное, еле слышное, живое гудение.

Зрение не прояснялось.

Слезы, смешанные с сажей и жидким потом, застилали глаза липкой, размытой пеленой, сквозь которую мир казался красным, дрожащим и чужим. Бен лежал на боку, судорожно глотая воздух, а перед самым его носом мерцал круглый зеленый глаз.

Он горел ровно. Безразлично. Стерильно.

И именно эта ровность ломала сознание окончательно.

Травматический шок отступил, уступая место слепой, беспросветной, животной ярости. Это был не разумный расчет и не попытка спастись — это был нервный срыв десятилетнего ребенка, из которого выбили всю прошлую жизнь.

Бен встал на четвереньки, выплевывая из рта песок и кровавую слюну.

Правая рука — в саже, с содранной до мяса кожей и сломанными ногтями — метнулась в сторону, загребая остекленевший грунт. Пальцы наткнулись на тяжелый, острый осколок застывшего обсидиана. Бен сжал кулак так, что грани камня въелись в ладонь, и рванулся вперед.

Он заколотил острым краем камня прямо в стык между металлом и обугленной кожей.

Хрусь! Хрусь!

Бен пытался вогнать скол под браслет, использовать его как рычаг, чтобы отвалить, выломать, срезать металлический корпус. Камень выбивал из раны темную свернувшуюся кровь, но сам обсидиан не выдерживал — древняя инопланетная сталь реагировала на удары как глухая наковальня.

Острый край камня рассыпался в белую пыль прямо в пальцах. На матовом серо-черном металле осталась лишь бледная, мгновенно исчезающая полоса.

— А-а-а-а-гх! — Бен отбросил бесполезную труху и вцепился в прибор обеими руками.

Локти тряслись. В груди выл сухой, астматический кашель.

Он поднял левую руку — тяжелую, чужую, налитую свинцом — и с размаху впечатал прибор в выступающий из стены оврага валун.

БУМ!

Глухой, тяжелый удар отозвался в локтевом суставе острой, сухой болью. Валун треснул.

БУМ!

Мелкая стеклянная крошка брызнула Бену в лицо. Он бил снова и снова, вкладывая в каждый замах весь вес своего худого тела, всю обиду на деда, на Гвен, на этот лес, на весь долбаный мир.

БУМ! БУМ!

Металл о камень. Ни единой вмятины на сером корпусе. Только глухой, дробящий кости гул, уходящий прямо в череп.

— Сдохни! — из выжженной гортани вырвался хриплый, раздирающий связки рев, моментально перешедший в удушливый, лающий кашель. Бен снова занес руку, пальцы правой руки судорожно сжались на левом предплечье.

— Снимись с меня... Снимись, сдохни! Сдохни-и-и!

БУМ!

Удар был такой силы, что валун раскололся пополам.

И в этот момент прибор ответил.

Омнитрикс не имел человеческих чувств, но его системы защиты фиксировали критическую кинетическую нагрузку, угрожающую целостности матрицы. Внутренний протокол счел действия носителя аутоагрессией.

Из глубины внедренных в кость нано-игл вырвался обратный дуговой разряд.

Это была не просто боль. Это был высоковольтный импульс, ударивший напрямую в плечевое сплетение и стволы спинномозговых нервов.

Белая молния с треском пробила левую руку от запястья к шее.

Бен даже не успел закричать.

Все мышцы плечевого пояса и грудной клетки судорожно сжались в один сплошной, каменный узел. Левую руку с дикой силой прижало к ребрам, спину изогнуло дугой. Диафрагма застыла в полувыдохе — легкие оказались заперты, точно в них залили быстросохнущий цемент.

Он рухнул навзничь, на спину, прямо в рыхлый песок.

Зрение окончательно погасло. Вместо мира осталась только вибрирующая, бело-зеленая сетка на внутренней стороне век.

Бен лежал, не в силах сделать даже микроскопический вдох. Мышцы шеи и плеч не слушались — они превратились в одеревеневшие, чужие куски мяса, пробиваемые мелкими, частыми электрическими разрядами. Тк-тк-тк-тк.

Правая рука беспомощно вытянулась на песке, пальцы едва заметно подергивались.

А на заблокированной, прижатой к груди левой руке спокойным, торжествующим светом горел зеленый ромб.

Прибор дал понятный, недвусмысленный урок: любые попытки его уничтожить будут караться прямым отключением тела. Он был хозяином. Бен был лишь оболочкой.

Воздух медленно, по капле, начал пробиваться сквозь спазмированную гортань, оставляя во рту горький, химический вкус сожженных нервных окончаний.

Судорога отпустила диафрагму, дав легким сделать первый длинный, свистящий вдох.

Бен лежал на боку, уткнувшись щекой в полусгоревшую хвоинку и холодную стеклянную пыль. Правая рука безвольно плетью вытянулась на песке, пальцы всё ещё подрагивали от остаточного электрического тока. Левая рука — тяжелая, заблокированная спазмом — покоилась прямо перед его лицом.

В двух сантиметрах от его правого глаза горел циферблат.

Зеленый свет больше не лился ровным потоком. Он дробно, лихорадочно дрожал, выбивая частую светодиодную судорогу, от которой на сетчатке глаза плясали ослепительные зеленые иглы.

Пссс-с-с-тик.

Звук был коротким, мягким и маслянистым — так выходят гидравлические поршни в точных медицинских сканерах.

Центральный ромбовидный блок циферблата плавно поднялся над серо-черным корпусом.

Ровно на пятнадцать миллиметров.

В образовавшемся под поднятым кольцом зазоре проявилась Внутренность.

Там не было привычных шестеренок из латуни или печатных плат. В узкой щели копошился микроскопический, живой механизм: микронные зубчатые венцы из темно-серого сплава переплетались с тончайшими, как паутина, световодами, внутри которых пульсировала ядовито-зеленая жидкость. Между ними, ритмично сокращаясь, тянулись белесые волокна искусственной био-ткани — тонкие искусственные мышцы, двигавшие детали прибора.

От открывшегося нутра пахнуло сухим морозным озоном и жженым пластиком.

Из самой глубины поднятого механизма вырвался звук.

Это был не скрежет и не гул. Тонкий, ультразвуковой писк, от которого в глубине черепа заныли барабанные перепонки. Пи-и-и-и-и-и... Тон звука непрерывно повышался, с каждой долей секунды становясь все более острым, режущим, нечеловеческим, пробивая слуховые нервы прямой игольчатой болью.

Бен замер. Его зрачки сузились в точки.

Из центра поднятого диска, прямо в воздух перед его лицом, ударил плотный конус зеленых лазерных лучей.

Свет сформировал трехмерную проекцию.

Это был не рисунок. Не иконка на экране.

В воздухе, в трех сантиметрах от щеки Бена, вращался объемный, анатомически точный трехмерный слепок матрицы ДНК. Моделируемый силуэт выглядел ужасающе: двуметровый гуманоидный монстр с гигантскими плечами, чей панцирь состоял из потрескавшихся вулканических плит, а вместо головы висело плотное, пульсирующее облако плазмы и огня.

Проекция медленно проворачивалась вокруг своей оси, демонтируя перед застывшим взглядом Бена внутреннее строение чудовища: наслоения каменных мышц, пучки термических жил, циркуляцию раскаленного газа вместо крови.

Прибор показывал ему не картинку. Он показывал чертеж тела, в которое готов был переписать человеческую форму Бена.

Страх стал плотным, кататоническим. Бен не мог отвести глаз от этого огненного лика. Он лежал, боясь сделать микроскопическое движение, боясь даже моргнуть, пока ультразвуковой писк в ушах достигал своего пикового, разрывающего перепонки предела.

Пи-и-и-и-И-И-И!

По мышцам шеи прокатилась очередная подкожная судорога — запоздалый эхо-импульс предыдущего разряда.

Голова Бена непроизвольно дернулась вперед. Подбородок соскользнул с осыпающегося песчаного валика.

И тяжелый, мокрый от пота подбородок десятилетнего мальчика с размаху обрушился прямо на поднятый зеленый циферблат.

КЛАЦ!

Выдвинутый ромб с сухим гидравлическим щелчком мгновенно утонул обратно в серо-черном корпусе.

Ультразвуковой писк оборвался на полуноте.

На одну бесконечную, ледяную долю секунды в кратере наступила абсолютная, звенящая тишина.

А затем из-под утопленного циферблата вырвался ослепительный, ядерный взрыв зеленого света, который слизал сумерки, деревья, овраг и само сознание Бена.

Подглава II.2: Термический шок

Зеленый свет не просто заслепил глаза. Он прошел сквозь веки, сквозь кости черепа, выжигая сознание добела.

А затем в самом центре живота, под солнечным сплетением, рванула бомба.

Это была не электрическая боль и не удар. Внутри распахнулось жерло раскаленного вулкана. Вектор температуры ударил изнутри во все стороны одновременно.

Кровь в аорте закипела за доли секунды.

Бен прочувствовал каждый сантиметр своей кровеносной системы: от магистральных артерий до мельчайших капилляров на кончиках ушей. Вместо живой человеческой крови по венам побежал расплавленный, густой свинец. Под тонкой детской кожей вспыхнула ядовито-оранжевая, пульсирующая сетка — сосуды горели изнутри, обугливая окружающие мышцы и превращая их в сухой, волокнистый пепел.

Тело судорожно выгнулось назад.

Дуга опистотонуса свела спину так, что затылок и пятки впечатались в остекленевший песок. Позвоночник отозвался целой очередью сухих, частых щелчков — позвонки раздвигались, между ними нарастали тяжелые, кремниевые прослойки.

Хрусь-хрусь-хрусь!

Звук ломающихся костей стоял в ушах оглушительным, непрерывным треском.

Ребра в грудной клетке не просто ломались — они расщеплялись на волокна, удлинялись и тут же, на глазах, срастались заново в массивные, монолитные дуги из темно-серого базальта. Грудная клетка расширилась вдвое, разрывая грудные мышцы.

Одежда вспыхнула сама собой.

Синтетическая футболка моментально обуглилась, превращаясь в черный прах, осыпающийся на раскаляющуюся грудь. Джинсы лопнули на бедрах по швам, кеды расплавились, превратившись в вонючие лужицы жидкой резины.

Кожа умирала.

Человеческая дерма на руках, животе и лице теряла влагу со скоростью выстрела. Она высыхала, серела, покрывалась миллионами глубоких трещин, похожих на высохшее дно пустынного озера. Из этих трещин, раздвигая мертвую плоть, наружу поперла раскаленная, оранжево-желтая жидкая магма. Она тут же остывала на воздухе, застывая неровными, чешуйчатыми пластами тяжелой вулканической породы.

Пальцы на руках вытянулись. Фаланги сухо хрустели, перестраиваясь. Указательный, средний и безымянный пальцы сливались воедино, кости плавились и кристаллизовались, превращаясь в три гигантских, изогнутых каменных когстя.

Бен чувствовал каждый шаг этого разрушения.

Нервная система не отключалась. Наниты Омнитрикса удерживали его сознание в состоянии идеальной, абсолютной ясности, заставляя мозг фиксировать каждую микросекунду физического уничтожения человеческого тела.

Трахея и легкие выгорели дотла.

Оригинальные альвеолы свернулись в золу, но на их месте, с шипением и треском, формировались новые, каменистые жабры, предназначенные для всасывания и сжатия раскаленного плазменного газа.

Первый новый вдох набрал в грудь не воздух. Он набрал огонь.

Рот Бена распахнулся. Человеческий язык обуглился, превратившись в плазменный язычок.

Из горла вырвался крик.

Он начался как тонкий, надрывный, детский визг, полный смертельного ужаса, но прямо на середине фразы человеческие связки сгорели, и голос преломился, превратившись в оглушительный, гулкий рев доменной печи, в которой перемалывается металл.

— Я... я-а-а горю! — рев вибрировал в стенках кратера, рассыпаясь снопом искр.

— Дед! Я-а-а-а горю-у-у!

Огонь вырвался из открытого рта полуметровым факелом.

Голова закинулась еще сильнее. Волокна волос на затылке вспыхнули и сгорели за долю секунды, а вместо них из основания черепа ударил сплошной, плотный столб оранжево-белой плазмы с температурой под тысячу градусов.

Бен больше не лежал на песке.

Монструозное, двухметровое тело из обугленного камня и текущей магмы медленно поднималось из пепла на трехпалых вулканических подпорках. Каменные когти впивались в остекленевший грунт, плавя его под собой.

Человека по имени Бен Теннисон больше не существовало в физическом мире.

На дне оврага стояло нечто новое. Живое, горящее, страдающее от собственного нестерпимого жара чудовище.

Зрение вернулось не как цвет. Оно вернулось как температура.

Привычный сумеречный лес Орегона — зелень сосен, серая галька, темная синева неба — сгорел и исчез без следа. На его месте развернулся чужой, трехцветный, плоский мир, состряпанный из радиационных градиентов.

Воздух вокруг кратера был глубоким, черным вакуумом холода. Вековые псевдотсуги стояли черными, промерзшими столбами, внутри которых едва заметными, тускло-фиолетовыми нитями едва струился теплый растительный сок. Ничего зеленого. Ничего человеческого.

Зато стены самого оврага горели глубоким, вишнево-красным угаром, а в центре этой чаши высился единственный ослепительный, белоснежный источник абсолютной энергии.

Бен смотрел на самого себя.

Его новое восприятие не требовало глазниц или хрусталиков. Направление взгляда фиксировалось полусферическим рецепторным полем, занимавшим весь лобный щиток новой формы.

Грудь поднялась. Новый вдох затянул в каменистые жабры сухой азот и кислород.

Внутри, за монолитными базальтовыми дугами ребер, вспыхнул внутренний факел. Реакция синтеза плазмы не требовала участия диафрагмы: химические элементы воздуха моментально расщеплялись, подпитывая плазменное ядро в центре туловища.

Гу-у-у-у-м-м.

Звук собственного дыхания напоминал не шелест легких, а постоянный, низкочастотный гул тяжелой горелки, работающей на максимальной тяге. Этот гул вибрировал в позвоночнике, заменяя привычный ритм человеческого сердца.

Бен отшатнулся назад.

Движение получилось монументальным, тяжелым, лишенным детской гибкости. Стопа — массивный, трехпалый блок из спекшейся вулканической породы — впечаталась в остекленевший грунт с глухим, костоломным стуком. Под давлением трехсот килограммов каменной массы стеклянная корка оврага с треском лопнула, и из-под нее вырвался сноп оранжевых искр.

Он поднял перед лицом то, что секунду назад было его руками.

Вместо тонких десятилетних предплечий со ссадинами на локтях из плечевых суставов свисали массивные, двуметровые рычаги из обугленного базальта. Между плотными, серо-черными пластинами породы, точно жидкий мед, медленно текла раскаленная оранжевая магма. Она капала с локтей и трехпалых каменных когтей на песок, с громким шипением прожигая глубокие, дымящиеся дыры.

Бен попытался пошевелить пальцами.

Каменные фаланги отозвались тяжелым, сухогрузным скрежетом.

Гр-р-р-ч.

Так трутся друг о друга тяжелые гранитные жернова на старой мельнице. В суставах не было хрящей — только жидкий кремний, выступавший смазкой для трущихся плит.

Он распахнул рот, чтобы позвать деда. Позвать Гвен. Потребовать, чтобы этот кошмар закончился прямо сейчас.

— Что... — из горла вырвался не человеческий звук. Из глубины плазменного ядра вылетел ослепительный вихрь искр, а голос прозвучал как вибрирующий скрежет ломающейся стали и гул доменной печи.

— Что... со мной? Где мои руки?!

Каждое слово заставляло плазменный факел на его голове вспыхивать ярче, выбрасывая в воздух тучи горячей сажи.

Паника, копившаяся под базальтовым панцирем, окончательно пробила плотину.

Бен судорожно сжал трехпалые каменные когти в кулаки, пытаясь вернуть привычную человеческую чувствительность, нащупать хотя бы один знакомый сустав.

Это была фатальная ошибка.

Сжатие мышц предплечья сжало внутренние термические каналы, перекрыв естественный отвод тепла. Давление плазмы внутри руки подскочило до критической отметки.

БУМ!

Из центра правой ладони со снопом слепящего белого света выстрелила сплошная дуга сжатой плазмы.

Выброс температуры под три тысячи градусов срезал верхний край оврага, точно масляный нож. Плазменный луч пробил сухостой сосен в тридцати метрах от кратера. Сухая хвоя и вековые ветви вспыхнули мгновенно, без дыма — они просто превратились в гудящую огненную стену, уходящую вверх к кронам.

Бен в ужасе отшатнулся, выставив левую руку перед собой.

Новый мышечный спазм — и второй плазменный импульс сорвался с левой ладони, срубив под корень молодую сосну. Дерево рухнуло в кустарник, накрывая овраг морем гудящего огня.

Огонь вокруг него рос. Он кормился жаром его нового тела.

Бен стоял посреди нарастающего ада, смотря на свои пылающие каменные клешни, из которых капала жидкая порода.

Человеческая форма исчезла. Его больше нельзя было обнять. К нему нельзя было прикоснуться. Любой предмет, которого касались эти каменные пальцы, превращался в золу за долю секунды.

Он не был героем из комиксов. Он стал живым, ходячим пожаром. Ходячим хоррором, опасным для всего, до чего мог дотянуться.

БЛОК III: ЭСКАЛАЦИЯ И ОХОТА

Подглава III.1: Огненный крест

Огонь вокруг больше не казался чужим.

Рев верхового пожара, пожирающего сухие кроны столетних сосен на высоте тридцати метров, резонировал прямо внутри его базальтовой грудной клетки. Это не был шум внешнего мира. За счет термических органов восприятия Бен слышал гул тысяч горящих ветвей как собственный оглушительный, непрерывный шепот, раздающийся прямо в черепной коробке.

Мир вокруг окончательно раскололся на два цвета: угольно-черный и слепящий оранжево-белый.

Лесной массив превратился в гигантскую, кипящую доменную печь. Сухая хвоя рассыпалась в белый пепел за долю секунды до того, как ее касался язычок пламени.

Бен метался по оврагу.

Каждый его шаг был тяжелым, костоломным и разрушительным. Массивные стопы из спекшейся вулканической породы въезжали в хвойный настил, и тепло его собственного тела моментально поджигало сухую травы под подошвами. За ним тянулся ровный, пунктирный след из горящих следов.

— Нет... Нет-нет-нет! — рев из горла вырывался рваными, плазменными вспышками.

Он рванулся к ближнему стволу псевдотсуги, чей комель уже охватил огонь. В детском мозгу, запертом внутри трехсоткилограммовой каменной туши, билась одна-единственная, наивная мысль: потушить. Прижать. Сбить пламя руками, как он сбивал искры от костра на пикнике.

Бен занес тяжелую трехпалую клешню и со всей силы впечатал ладонь в горящую кору.

ХРУСТЬ!

Древесина отреагировала мгновенно.

Вместо того чтобы сбить огонь, прикосновение его раскаленной базальтовой ладони влило в дерево тонны чистой термической энергии. Живой сок под корой закипел за микросекунду.

ЩЁЛК-ТРЕСК!

Сосна взорвалась изнутри. Влажная кора лопнула с оглушительным, сочным треском, выстреливая во все стороны снопами раскаленной щепы, и пятидесятиметровый ствол за секунду превратился в гудящий, белоснежный факел, уходящий прямо в темнеющее небо.

Бен отшатнулся, зажимая плазменные жабры руками.

Отступать было некуда. Круг верхового пожара смыкался, превращая овраг в изолированную, раскаленную ловушку.

И с каждой секундой этой паники внутри него разгорался его собственный, внутренний ад.

Наниты Омнитрикса калибровали реакцию Пиронита на эмоции носителя. Страх и отчаяние Бена подстегивали работу плазменного ядра в груди. Температура его тела подскочила с тысячи до полутора тысяч градусов. Магма между базальтовыми плитами на плечах и груди закипела, пузырясь и выстреливая белыми брызгами жидкого кремния.

Чем сильнее он паниковал, тем горячее становился. Чем горячее становился — тем быстрее сгорал лес вокруг.

Это была замкнутая, смертоносная петля.

Бен повернул голову, всматриваясь сквозь гудящую стену огня своими инфракрасными рецепторами.

Среди иссиня-черных, промерзших силуэтов далеких деревьев проявилась тонкая, тускло-фиолетовая точка.

«Rust Bucket».

Стоянка. Фургон. Дед и Гвен.

Ветер, раздуваемый пожаром, гнал огненный вал прямо в ту сторону. Сухая трава и верхушки сосен горели по вектору, уходящему ровно к площадки, где стоял их автокемпер.

Бен задыхался. Плазменное дыхание жгло горло изнутри.

Он побежал.

Каждый замах трехпалых рук, каждое касание ветвей превращало окружающий кустарник в новые очаги взрывного горения. Он ломал деревья, пытаясь расчистить полосу, упавшие стволы моментально вспыхивали, образуя новые завалы из раскаленных углей.

Бен выскочил на небольшой пригорок, заслоняя собой направление на лагерь, и в отчаянии рухнул на колени.

Оба его каменных кулака с размаху вонзились в сухую землю.

БУМ!

Почва под коленями моментально спеклась в жидкое стекло. Бен поднял горящую плазмой голову и заорал прямо в гудящий, наступающий стеной огненный хаос, вкладывая в этот рев всю свою беспомощность и ужас.

— Стой! — из каменистой гортани вырвался вибрирующий, оглушительный скрежет доменной печи.

— Погасни! Пожалуйста, погасни-и-и!

Но огонь не подчинялся человеческим просьбам.

Он кормился его жаром. И огненный вал, подпитываемый каждым выдохом Пиронита, перешагнул через пригорок и устремился вниз по склону — туда, где между стволами бился тусклый, беспечный свет дедушкиного фонаря.

Черный дым застилал рецепторное поле плотной, непроницаемой завесой.

Но в инфракрасном спектре этот дым не имел веса. Для Бена мир оставался той же черной трехмерной сеткой, где единственным ориентиром служил рев сгорающего леса и собственный нестерпимый жар.

И вдруг сквозь оранжево-красную свиту пожара пробилось пятно.

Оно было глубокого, густого синего цвета — ледяная, холодная аномалия, двигавшаяся сквозь угли с невероятной для человека быстротой.

Пш-ш-ш-ш-ш!

Звук сработавшего клапана высокого давления резанул по плазменным жабрам.

Из облака вывалилась фигура.

Бен подался вперед. Каменное сердце в груди пропустило тяжелый, магматический удар.

Гвен.

Ее лицо было перемазано черной сажей, рыжие волосы выбились из-под резинки, а глаза за тонкими линзами очков горели диким, взвинченным отчаянием. В руках она держала тяжелый красный баллон углекислотного огнетушителя, выдернутый из кронштейна в салоне «Rust Bucket». Раструб раскачивался из стороны в сторону, нацеленный прямо в гущу огня.

Она не видела брата.

Перед ней в клубах белого и черного дыма стояло двухметровое чудовище из обугленного базальта, между плит которого текла раскаленная порода, а вместо головы бился трехметровый плазменный факел. Позади монстра горел лес, который этот монстр только что сжег.

Бен сделал шаг навстречу. Тяжелая каменная стопа впечаталась в пепел. Он выставил перед собой трехпалые клешни, раскрывая ладони вверх в немом, детском жесте мольбы.

— Гвен... — вырвалось из каменистой гортани.

Гвен не стала слушать.

Ее палец до упора вжал стальной рычаг.

Из раструба вырвалась сплошная, плотная струя замороженного углекислого газа с температурой в минус семьдесят восемь градусов. Ледяной вал сжатого снега и химической пены ударил Пирониту прямо в центр грудной клетки — туда, где за базальтовыми дугами ребер билось плазменное ядро.

Реакция физики была мгновенной и беспощадной.

Тысяча пятьсот градусов раскаленного инопланетного камня встретились со сверхнизкой температурой углекислоты.

Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш!

Лес заполнил оглушительный, вибрирующий, нечеловеческий свист. Водяной пар и выкипающий газ рванули во все стороны взрывной волной, застилая опушку белым непроницаемым молоком.

Бен согнулся пополам.

Это была не просто боль от удара. Это был термический шок — моментальная деформация физической структуры тела.

Базальтовые плиты на его груди и плечах от резкого, катастрофического охлаждения начали сжиматься. Внутреннее напряжение породы достигло предела за долю секунды.

ХРУСЬ-КРАК!

По сухой каменной броне с частым треском побежали глубокие, зияющие трещины. Жидкая магма внутри термических каналов мгновенно застыла, превращаясь в хрупкое, черное, ломающееся стекло. Каждое микроскопическое движение давалось с нечеловеческим усилием — каменные мышцы заклинивало, точно в суставы насыпали щебня.

Бен рухнул на одно колено, скребя каменными когтями по остекленевшей земле. Из трещин на груди с шипением валил густой, вонючий белый пар.

Гвен сделала шаг назад, но раструб огнетушителя не опустила. Ее руки дрожали крупной дрожью, но в глазах за очками стояла ледяная, фанатичная решимость защитить себя и деда.

— Назад, тварь! — закричала она сквозь рев пламени и свист пара, ее голос сорвался на визг.

— Где Бен?! Что ты с ним сделало?!

Бен поднял тяжелую, треснувшую голову.

Застывшая магма на губах мешала артикуляции. Гортань, забитая ледяными хлопьями углекислоты, сипела и плевалась искрами. Каждое слово давалось через дикое сопротивление неживой породы.

— Гвен... — из горла вырвался гулкий, шипящий от пара, скрежещущий звук, в котором с трудом угадывались человеческие интонации. С каменного подбородка капала остывшая серая слюна.

— Это же я! Не стреляй... это боль-но!

Слова потонули в шипении испаряющейся пены.

Гвен замерла.

Струя из огнетушителя иссякла — баллон выбил остатки газа с сухим пневматическим плевком. Рычаг в ее пальцах бессильно щелкнул.

Она смотрела на скрюченного, дымящегося монстра, чья каменная грудь была покрыта белой изморозью и сеткой кровоточащих магмой трещин.

Огнетушитель в ее руках дрогнул и опустился на сантиметр.

— Оно... — шепотом произнесла Гвен, и ее губы побелели от подступившего к горлу ужаса.

— Оно... знает мое имя?

Бен попытался протянуть к ней руку, но раскаленные когти лишь прорезали воздух, оставляя за собой шлейф горячей сажи.

Он увидел ее взгляд. В нем не было узнавания. Там был только суеверный, животный страх перед чудовищем, которое говорит голосом мертвеца.

Человека по имени Бен Теннисон больше не было. Для собственной сестры он стал уродливой инопланетной тварью, сжегшей ее брата.

Шумовой хаос пожара разорвал новый звук.

Это не был треск сухостоя или шипение испаряющейся углекислоты. Тяжелые, размеренные шаги подкованных армейских ботинок впечатывались в горящий хвойный настил с хладнокровным, монументальным упорством.

Сквозь белое молоко пара и черный дым вышел дед.

Бен замер на одном колене, поджав дымящиеся каменные клешни к груди.

В Максе Теннисоне не осталось ничего от того добродушного, слегка сутулого старика, который два часа назад ровнял скорость фургона по спидометру и заваривал цикорий в латунном термосе. Походка изменилась: центр тяжести сместился вниз, плечи развернулись, корпус застыл в пружинистой, выверенной боевой стойке.

В его правой руке не было ни огнетушителя, ни топора, ни охотничьего ружья.

Он держал массивный, угловатый прибор из темно-серого титана с потертыми резиновыми накладками. На боковой панели прибора мерцал круглый синий индикатор, отбрасывая на сажу и пепел холодный цифровой свет.

Прибор издал короткий, сухой сигнал. Бип-бип.

Макс взглянул на экран сканера, затем перевел взгляд на Бен-Пиронита.

В этом взгляде не было ни капли того животного, суеверного ужаса, с которым на него смотрела Гвен. За глубокими складками у рта и сухими, выцветшими на солнце бровями читался холодный, хирургический расчет ветерана, видящего перед собой знакомый боевой объект.

Гвен сделала шаг назад, заклинивший огнетушитель выпал из ее пальцев и с глухим стуком покатился по углям.

— Дед... — пролепетала она, хватаясь за его фланелевую рукав.

— Там... это не Бен...

Макс даже не повернул головы. Он вытянул левую руку назад, легким, но непреклонным движением задвигая внучку за свою широкую спину.

— Отойди к фургону, — голос деда прозвучал тихо, но в нем пролегла такая жесткая, сухая сталь, что Гвен мгновенно осеклась.

— Сейчас же.

Он сделал три шага вперед, приближаясь к пылающей трехсоткилограммовой туше из базальта и магмы.

Жар в тысячу пятьсот градусов, исходящий от тела Пиронита, заставлял воздух вокруг плавиться, но Макс даже не зажмурился. Он остановился в двух метрах, глядя прямо в ослепительный плазменный факел на месте головы Бена.

— Бен, — чеканя каждое слово, произнес Макс. Голос был сухим, ровным и нетерпящим возражений. Так отдают приказы во время армейского прорыва.

— Слушай меня внимательно. Сожми кулаки. Втяни огонь внутрь, в ядро. Ты не городишь лес, ты рассеиваешь тепло. Вдох!

Бен судорожно сглотнул. Раскаленный воздух в каменистой гортани отозвался тупым, сухим треском.

Внутренний ребенок, запертый под слоем вулканической породы, инстинктивно вцепился в этот голос как в единственный спасательный круг в разверзшемся аду.

— Дед... — из плазменного ядра вырвался тяжелый, шипящий от пара, хриплый рев. Голос звучал как скрежет ржавых жерновов, но в нем билась детская беспомощность.

— Мне страшно...

— Бояться будем потом, — без тени жалости, но с абсолютной, уверенной надежностью отрезал Макс. Он сделал еще шаг вперед, вступая прямо в зону горящих углей.

— Твои эмоции раздувают плазму. Перестань сопротивляться структуре. Сожми когти. Втяни огонь!

Бен подчинился.

Он вытянул перед собой трехпалые каменные клешни и с диким, мышечным усилием вжал их в кулаки.

Гр-р-р-ч.

Сухой скрежет гранитных суставов отозвался в локтях. Бен заставил себя сконцентрироваться не на внешнем пожаре, а на горелке внутри собственной грудной клетки. Он вообразил, как тянет раскаленный газ обратно в базальтовый кокон.

Плазменные жабры на ребрах судорожно сжались, всасывая воздух.

Результат проявился мгновенно.

Трехметровый плазменный факел на его голове просел, уменьшаясь до аккуратного, плотного полуметрового коронного огня. Оранжевая магма, течшая между плит на плечах, остыла, покрываясь серой, матовой защитной коркой. Температура вокруг него упала с полутора тысяч до четырехсот градусов за считанные секунды.

Верховой пожар на пригорке затих, потеряв свой главный термический источник.

Бен стоял на коленях, тяжело и ровно дыша плазмой, и смотрел на деда.

Картинка мира, сложившаяся за десять лет его жизни, рушилась и рассыпалась в пепел быстрее, чем сосновая хвоя в огне.

Дед Макс не был просто добрым стариком с пивным животиком, ехавшим на пенсию.

Он точно знал, как называется это тело. Он знал физику реакции Пиронита. Он умел отдавать приказы и знал, как гасить инопланетный плазменный синтез.

Он смотрел на Бен-Пиронита не как на внука и не как на чудовище. Он смотрел на него как на солдата, случайно взявшего в руки заряженный реактор.

И в его холодных, прищуренных глазах ветерана, отражавших догорающие угли, не было удивления. Там было только тяжелое, мрачное ожидание следующего удара.

Подглава III.2: Смерть с неба

Пауза длилась ровно восемь минут.

За это время пожар вокруг поляны превратился в монотонное, дымящееся пепелище, но спокойствие было иллюзией.

Первым отреагировало слуховое поле Пиронита.

Высоко в стратосфере, прямо над затянутым дымом сектором 101-го шоссе, родилась тонкая, вибрирующая струна. Это не был шум самолетного двигателя и не свист падающего метеора. Звук нарастал с дикой, математической геометрией: тонкий ультразвуковой визг, опускающийся по частотной шкале вниз, превращаясь в тяжелый, рассекающий воздух рев.

Фви-и-и-и-и-ВУ-У-У-М!

Температура окружающего воздуха резко упала. Сжатый перед падающим объектом атмосферный фронт прокатился по поляне ледяным сквозняком, сбивая пламя с догорающих пней и закручивая серый пепел в поземку.

— Оно идет, — произнес Макс. Его голос прозвучал без вибрации, на одной ноте.

Бен запрокинул каменистую голову.

В инфракрасном спектре падающее тело выглядело как сплошной, запредельно холодный, темно-фиолетовый клинок кинетической энергии.

Оно падало без парашютов или тепловых щитов. На высоте ста метров от земли у дна объекта с сухим, пневматическим хлопоком вспыхнули три микроскопических плазменных резака.

ВУШ-ВУШ-ВУШ!

Короткие, слепящие вспышки сине-белого огня ударили в кроны. Верхушки столетних сосен по периметру поляны были срезаны с идеальной, хирургической точностью — гигантские стволы рухнули в стороны, рассыпаясь снопами искр.

Удар о землю был монументальным.

Кинетические подкосы треноги вонзились в сухую почву в десяти метрах от «Rust Bucket», выбивая султан из камней и спекшегося песка. Корпус автокемпера тяжело качнулся на рессорах, внутри с грохотом осыпалась посуда.

Пыль осела.

На поляне возвышался Дрон Вилгакса (Модель V-1).

Это был трехметровый, отвратительный инсектоидный механизм из матового, темно-серого сплава, не отражавшего свет. В его конструкции не угадывалось ни единого человеческого элемента: тяжелые гидравлические поршни, сочленения, похожие на суставы гигантского богомола, и плоская, срезанная башня без лица.

В самом центре башни горел единственный круглый глаз.

Оптический сенсор пульсировал глубоким, рубиново-красным угаром. Диафрагма объектива сжалась с коротким, сухим щелчком.

Щелк-клац-тик.

Лейтмотив наводки тяжелого оружия резанул по ушам Бена.

Красный луч сканера скользнул по травянистому склону. Он перемахнул через застывшую Гвен, не задержавшись ни на долю секунды. Он прошел по фигуре Макса, классифицировав его как ничтожный биологический шум.

И замер ровно в центре грудной клетки Бен-Пиронита.

Красный свет выхватил из темноты зеленый ромб Омнитрикса, врезанного в вулканическую породу.

Из динамика на левой стороне корпуса дрона, сквозь скрежет металлических мембран и радиопомехи, вырвался синтетический, лишенный эмоций голос:

— Объект #00415 обнаружен. Биологический паразит идентифицирован. Приступить к изъятию.

Правая клешня механического гиганта трансформировалась за полсекунды.

Металлические пластины распахнулись, открывая блок высоковольтных плазменных резчиков и дисковых циркулярных пил с алмазным напылением. Дрон сделал тяжелый, гидравлический шаг вперед. Вектор его движения был абсолютно понятен: ему не нужен был сам Бен. Ему нужна была правая рука носителя, отсеченная по плечевой сустав вместе с тканями.

Бен отшатнулся, каменные когти бессильно сжались. Внутренний ребёнок заледенел перед безжалостной, индустриальной смертью, воспринимавшей его как кусок мяса на разделочной доске.

И в этот момент сбоку рявкнул металл.

Макс Теннисон в одно движение сорвал внешнюю декоративную панель на боку «Rust Bucket». Из скрытого за ней тайника его руки выдернули тяжелое, брутальное оружие — двухствольный плазменный обрез с титановым прикладом и сияющим накопителем маны.

Макс затвором вогнал первый заряд в казенник с сухогрузным лязгом.

— В укрытие! — заорал дед.

Ствол дрогнул. Из двух раструбов вырвался сплошной, расщепляющий воздух сноп голубой плазмы, ударивший прямо в оптический сенсор инопланетного убийцы.

Голубой сноп плазмы из дедушкиного обреза врезался в башню дрона с оглушительным, сухогрузным треском. КЗЗЗТ!

Инопланетный металл вспыхнул ослепительной дугой, но трехметровый механизм даже не качнулся. Пространственный щит принял энергию выстрела, рассеяв её по серому корпусу в виде мелких, затухающих синих молний.

Красный оптический глаз дрона вспыхнул добела.

Диафрагма сжалась. Стволы четырехствольного роторного орудия на левой клешне закрутились со свистом, набирая обороты.

Т-т-т-т-т-т!

Очередь тяжелых, оранжево-красных энергетических болтов ударила в землю перед дедом и Гвен, выбивая султаны из раскаленного песка и превращая траву в пепел.

Бен не думал. Внутренний ребенок не успел рассчитать траекторию, но трехсоткилограммовая туша из вулканического базальта сработала сама.

Он совершил тяжелый, неуклюжий рывок вбок, закрывая собой широкую спину Макса и скрюченную за ней Гвен.

БУМ! БУМ! БУМ!

Первые три заряда с размаху вонзились в его левое каменное плечо.

Бен не почувствовал человеческой боли от ранения — у Пиронита не было болевых рецепторов в привычном смысле. Но эффект от потери массы оказался намного страшнее.

Каждый попавший снаряд с треском выбивал из его плеча массивные, раскаленные куски базальта. Вместе с отлетающими камнями из термических каналов выплескивалась жидкая магма.

И в ту же секунду в глубине плазменного ядра рванула дикая, тошнотворная слабость.

Это ощущалось так, словно из живого человека за долю секунды выкачали литр крови или вырезали кусок внутреннего органа. Внутреннее давление плазмы резко упало, зрение в инфракрасном спектре подернулось мутной, серой рябью, голову повело от приступа глухого, суховатого головокружения.

Бен качнулся, но устоял на ногах. Осколки его собственной каменной брони с шипением осыпались на капот «Rust Bucket», оставляя на белой краске дымящиеся прогары.

Дрон шагнул вперед. Гидравлические поршни его треноги отозвались тяжелым, шипящим скрежетом.

— А-а-а-гх! — Бен занес правую рукавицу для размашистого, боксерского удара снизу в башню робота. В детской голове замаячила картинка из супергеройских комиксов: один сокрушительный удар — и железяка разлетается на куски.

Движение провалилось.

Базальтовая рука весила слишком много. Инерция тяжелого камня увлекла корпус вперед, центр тяжести сместился. Замах получился слишком широким, мешкотным и медленным.

Дрон даже не стал уклоняться.

Тяжелая серая клешня с коротким сухогрузным щелчком перехватила занесенную руку Бена прямо в воздухе. Встречный кинетический импульс сбил Пиронита с ног.

ХРУСЬ!

Каменные когти на правой руке Бена не выдержали сжатия титановых захватов и сочным, трухлявым треском рассыпались в оранжевую крошку.

Дрон сделал один быстрый гидравлический выпадок и со всей дурью впечатал трехсоткилограммового Пиронита спиной в борт «Rust Bucket».

УДАР!

Тонкий металл автокемпера прогнулся с оглушительным лязгом. Оконное стекло лопнуло, осыпавшись внутри салона миллионами хрустальных брызг.

Дрон навалился сверху. Его алмазная циркулярная пила закрутилась прямо перед плазменным факелом Бена, выбивая из каменного лба снопы белых искр. В нос ударил концентрированный, удушающий запах озона и горелого кремния.

Бен бился в стальном захвате, беспомощно скребя левой ломающейся клешней по монолитной броне убийцы. Прибор на груди под ударами пилы замерцал тревожным зеленым светом.

— Он... — из каменистой гортани вырвался удушливый, сопящий рев, перемешанный со скрежетом крошащейся породы. Паника затапливала разум.

— Он слишком сильный! Дед, я не умею этим драться!

Сбоку, у самого колеса фургона, снова рявкнул казенник.

КЛАЦ-КЛАЦ!

Дед Макс, даже не шелохнувшись под падающими искрами, вогнал новый свежий патрон в плазморез. Ствол лег на сгиб локтя. Взгляд ветерана зафиксировал шарнирный сустав левой коленной чашечки дрона.

ВУШ!

Второй сноп голубой плазмы срубил гидравлический привод робота. Дрон тяжело накренился набок, дав Бену полсекунды свободы.

— Ты не дылда, Бен! — рявкнул Макс, перезаряжая оружие на ходу и даже не смотря на внука. Голос перекрыл рев огня и грохот разрывов.

— Ты — плазма! Перестань быть камнем, стань температурой!

Слова деда пробили панический шум в голове.

Бен замер.

«Не быть камнем».

Он перестали пытаться давить своей тяжестью. Перестал воспринимать это тело как кусок тяжелой скалы, которым нужно махать как дубиной.

Внутри, за базальтовыми дугами ребер, бился раскаленный, газовый синтез.

Форма Омнитрикса была не костюмом. Это была термодинамика.

Бен распахнул плазменные жабры и до предела вжал термический клапан ядра.

БЛОК IV: РАЗВЯЗКА И МАЯК

Подглава IV.1: Пепельная тишина

Белоснежная вспышка зародилась в глубине солнечного сплетения и моментально заполнила рецепторное поле.

Черно-красный мир инфракрасного видения сгорел за миллисекунду. Зрение ослепло, затапливаемое чистым, сухим, мертвенно-белым светом абсолютной температуры.

Бен отпер термические клапаны ядра.

Внутренние шторки базальтовых ребер распахнулись до отказа. Синтез плазмы в его груди вырвался на максимум, затапливая суставы и термические каналы раскаленным, гудящим доменным давлением.

Почва под его трехпалыми вулканическими стопами перестала быть твердой.

Песок, дерн и лесная галька под давлением двух тысяч градусов моментально потеряли молекулярную структуру. Земля превратилась в жидкое, прозрачное, кипящее стекло. Бен просел по щиколотки в этот прозрачный, светившийся изнутри расплав, но даже не ощутил задержки — ноги погружались в жидкий кварц как в теплый кисель.

Дрон Вилгакса попытался нанести ответный удар.

Его уцелевшая левая клешня со свистом закрутила алмазные диски пилы, падая вниз, в область шеи Пиронита.

Бен не стал заносить руки для удара. Он не стал сжимать когти в кулаки.

Он просто выставил обе растрескавшиеся, дымящиеся ладони вперед и впечатал их прямо в центральную броневую плиту трехметрового металлического монстра.

ВО-О-О-У-Ш-Ш-Ш!

Из центра обеих каменных ладоней, без паузы и набора давления, вырвалась сплошная, монолитная дуга сжатой плазмы с температурой под три тысячи градусов.

Звук был оглушительным. Это был не треск выстрела — это был непрерывный, вибрирующий в костях рев промышленного плазменного резака, работающего на пределе мощности.

Пространственный щит дрона вспыхнул ослепительной синевой, забился в предсмертной судороге и с треском лопнул. КЗЗЗТ-ХРУСЬ!

Плазменный поток вошел в серо-черную инопланетную сталь как раскаленная игла в сухой парафин.

Бен видел через белую пелену, как металл на груди дрона мгновенно меняет цвет: из матово-серого в вишневый, из вишневого в ослепительно-желтый, и, наконец, в жидкое, текучее белое молоко. Сплав не деформировался и не гнулся — он превращался в жидкую грязь, стекавшую на землю горячими ручьями.

Плазменный луч пробил внешнюю броню насквозь и вошел во внутренние отсеки механизмов.

Красный оптический глаз дрона в его плоской башне налился белым угаром. Толстая кварцевая линза сенсора не выдержала внутреннего давления закипевшего силикона и лопнула с сухим, плотным, коротким щелчком.

ПОП!

Из лопнувшего глаза вырвался сноп голубых электрических дуг.

Дуга плазмы прожгла путь к святая святых убивающего механизма — его микроскопическому термоядерному реактору.

Бен почувствовал, как металл под его ладонями потерял всякое сопротивление. Внутренности дрона превратились в кипящую кашу из расплавленных микросхем, платины и титана.

Реактор детонировал внутри корпуса.

ГЛУХОЙ БУМ!

Ударная волна внутреннего взрыва пробила оплавленные стенки дрона. Трехметровая серая махина раздулась изнутри, ее сочленения лопнули, и из всех щелей вырвались столбы белого плазменного пара.

Клешня с пилой бессильно опала. Дрон начал опадать, превращаясь в бесформенную, дымящуюся, текучую кучу жидкого металла.

Катарсис победы был абсолютным. Бен держал этот плазменный факел до последней доли секунды, пока сопротивление врага не исчезло полностью.

И в этот самый момент внутренний предохранитель Омнитрикса сработал.

Это ощущалось как жесткое, бескомпромиссное отключение питания в живом доме.

Плазменное ядро в груди Бена не угасло плавно — оно просто захлопнулось, заблокированное автоматикой часов. Поток плазмы из ладоней прервался на полуслове.

Внутренняя батарея прибора была выработана до абсолютного нуля.

На груди Пиронита, ровно в центре каменного панциря, зеленый ромб мгновенно сменил цвет.

Он вспыхнул тревожным, ядовито-красным огнем.

Пи-и-ип... Пи-и-ип... Пи-и-ип...

Сухой, частый, низкочастотный звук аварийного сигнала прорезал пепелище.

Рев плазмы выключили. Белая вспышка перед глазами погасла, возвращая в рецепторное поле темноту ночи и оранжевые отсветы догорающих сосен.

На поляне наступила мертвая, оглушительная тишина.

Только шипела остывающая лужа жидкого стекла под ногами да мерно, отсчитывая последние секунды трансформации, тикал красный сигнал прибора.

Красный свет на груди отсчитал последний вибрирующий такт.

Пи-и-ип.

И в ту же секунду внутренний плазменный реактор рухнул.

Это была не нежная обратная трансформация, а физиологический катастрофический сброс. Температура тела, еще секунду назад составлявшая полторы тысячи градусов, обвалилась со скоростью падающего камня.

В нос ударил адский гипотермический шок. Нормальный сумеречный воздух Орегона — прохладный, пятнадцатиградусный — коснулся организма и ощутился как погружение в жидкий азот.

Базальтовая броня лопалась.

Серо-черные плитчатые куски вулканической породы на груди, плечах и бедрах с треском отваливались от тела, отпадая крупными тяжелыми пластами и с глухим стуком падая в грязь. Они не растворялись в воздухе. Они сдирались с обновляющейся человеческой кожи, с мясом вырывая опаленные пушковые волоски и оставляя после себя открытые, кровоточащие ссадины.

Бен не удержался на ногах.

Каменные подпорки распались, и на их месте проявились тонкие, испачканные сажей десятилетние ноги. Он тяжело рухнул прямиком в мокрую, смешанную с пеплом грязь, моментально сворачиваясь в тугой калачик.

Тело заколотила дикая, неконтролируемая, мелкая дрожь. Зуб на зуб не попадал, челюсти выбивали сухую, отчаянную дробь.

Его мутировавшая форма сгорела, оставив на остекленевшем пятачке перед фургоном маленького, совершенно обнаженного, истощенного мальчика, чья левая рука от запястья до локтя представляла собой сплошную, распухшую, химически обожженную рану вокруг впаявшегося в кость серого металла.

Из темноты выскочила Гвен.

Она с ходу упала перед ним на колени, не обращая внимания на грязь, и сорвала с себя плотную джинсовую куртку с фланелевой подкладкой. Куртка с головой накрыла дрожащие плечи Бена. Гвен прижала его к себе, уткнувшись подбородком в его испачканный сажей затылок.

— Я... я не хотел... — зубы Бена стучали с таким треском, что слова выходили рваными, заикающимися обрывками. Слезы смывали сажу на щеках, оставляя светлые канавки.

— Дед... мне холодно... Мне так холодно...

— Тихо, Бен. Тихо, — шептала Гвен, крепче сжимая пальцы на его мокром плече. Ее собственный голос дрожал от пережитого страха, но она не отпускала его.

— Все кончилось. Слышишь? Все кончилось.

Макс Теннисон стоял над ними, заслоняя детей своей широкой спиной от догорающих сосновых обломков. В его опущенной правой руке все еще дымился двухствольный плазморез.

Он смотрел не на сгоревшего робота. Его взгляд был прикован к тусклому красному ромбу на левом запястье Бена, который продолжал мерно, ритмично тикать сквозь намотанную куртку.

— Нет, Гвен, — низко, без тени иллюзий произнес дед.

— Все только начинается.

Салон «Rust Bucket» пах иначе, чем полчаса назад.

Запах перегретого масла и клеенки забили резкие, хирургические ароматы изопропилового спирта, жженого озона и густого медицинского геля Санитаров.

Бен сидел на краю обеденного стола, поджав босые, отмытые от сажи ноги. На нем была огромная, не по размеру дедушкина серая футболка, свисавшая до колен.

Сверху над столом горела тусклая желтая лампа, выхватывая из полумрака разложенные инструменты. Это были не бинты и йод. На ламинированной столешнице покоился армейский медицинский регенератор — угловатый прибор с синим излучателем, издававший короткий, ровный писк при каждом сканировании тканей.

Бип... Бип... Бип.

Дед Макс работал молча. Его сухие, узловатые пальцы действовали с абсолютной, хирургической точностью: он наносил плотный охлаждающий гель прямо на пурпурно-черный, надувшийся валик био-интерфейса вокруг инопланетного браслета.

Бен сидел, опустив голову и уставившись в свои сжатые на коленях пальцы. Он боялся поднять взгляд. Боялся встретиться глазами с человеком, которого знал всю жизнь... и которого, как выяснилось, не знал вовсе.

Каждое прикосновение геля жгло кожу, но Бен даже не морщился. Физическая боль была понятной. Страшнее была тишина в салоне.

В углу, на диванчике, сидела Гвен. На её носу криво сидели очки, а пальцы с нечеловеческой скоростью летали по сенсорному экрану планшета, подключенного через гибкий кабель к корпусу Омнитрикса.

— Ты знал, — тишину прорезал голос Бена. Он прозвучал тихо, глухо, с детской надрывной обидой.

— Ты знал, что это за штука. Ты лгал нам.

Макс не остановил работу. Синий луч регенератора запаивал поврежденные капилляры вокруг встроенных в кость нано-игл.

— Я защищал вас, — ровно ответил дед, не поднимая глаз от раны.

— Пока мог. Этот прибор... он не должен был попасть на Землю, Бен. Но теперь он в твоей кости.

Бен сжал зубы. Пальцы впились в ткань футболки.

— Кто ты такой, дед?

Макс молчал три длинных секунды. Наконечник регенератора пикнул, фиксируя завершение первичной эпителизации.

— Протокол Санитаров, — прошелестела из угла Гвен. Ее голос звучал отрешенно, глаза за линзами очков быстро двигались по бегущим строчкам зашифрованного кода.

— Отделение глубокого космоса. Дед... эта штука у него на запястье...

Она подняла взгляд. В ее глазах стоял сухой, аналитический ужас.

— Она не просто перезаряжается. Она использует несущую частоту суб-пространства. Дед. Эта штука на его руке... она продолжает отправлять пакеты данных. Вверх. В открытый космос.

Бен медленно опустил взгляд на левое запястье.

Прибор притих. Зеленый ромб горел слабо, вполнакала, показывая процесс накопления заряда. Но под матовым серо-черным сплавом, в самой глубине его структуры, непрерывно пробивался тонкий, еле заметный импульс.

Маяк.

Он больше не был просто мальчиком на каникулах. Он стал точкой на карте для каждого охотника за головами в этой галактике.

Подглава IV.2: Маяк на орбите

Черное боковое стекло отражало незнакомца.

Бен прижал лоб к холодному триплексному стеклу, чувствуя, как постоянная, мелкая дрожь оконной рамы отдается прямо в кости черепа. В отражении, на фоне несущейся за окном непроглядной орегонской тьмы, плавал силуэт чужого мальчика.

У него были впалые, потемневшие глаза, полосы сервантационной сажи на щеках и растянутая, не по размеру дедушкина футболка, пахнущая сухой мятой и антисептиком. А на его левом запястье, под белой хлопковой полоской био-повязки, тяжело и монотонно пульсировал серо-черный металлический набалдашник.

Зеленый ромб циферблата горел слабо, вполнакала. Он дышал. Непрерывно, ритмично, отсчитывая минуты перезарядки батареи.

За окном мир окончательно потерял цвета.

Стволы сосен, еще недавно казавшиеся вековыми великанами, превратились в плоские, черные маркеры, мелькавшие вдоль полотна шоссе 101. Фары «Rust Bucket» прорезали тьму двумя длинными, пыльными желтыми лучами, выхватывая из небытия дорожные знаки, белесые отсветы отбойников и редких сбитых ночных бабочек.

В салоне стояла мертвая, элегическая тишина.

Ее не нарушал даже привычный скрежет заклинившего вентилятора — дед отключил всю лишнюю электрику. Единственным живым звуком в этом летящем сквозь ночь металлическом гробу оставался гул двигателя.

Гум-гум-гум.

Тяжелый пятилитровый V8 работал на пределе, его низкая, ровная вибрация поднималась от дощатого пола через босые пятки Бена, пробивала позвоночник и затихала где-то в затылке.

За рулем сидел Макс.

В свете тусклой подсветки приборной панели его профиль казался высеченным из темного гранита. Жесткие складки у рта залегли глубже, подбородок застыл в каменистом напряжении. Правая рука деда легла на панель тумблеров, смонтированную под штатной магнитолой — туда, где у обычных автокемперов располагался бардачок.

Щелк. Щелк.

Сухие металлические клики отозвались в тишине. На матовом консольном экране, скрытом в глубине торпеды, вспыхнула круглая сетка локатора. Синяя нить луча начала свой монотонный, непрерывный бег по кругу, сканируя верхние слои атмосферы.

Бен перевел взгляд под стол.

Там, в глубокой тени под фанерной столешницей, чья-то маленькая ладонь осторожно нащупала его правую коленку.

Пальцы Гвен скользнули по его сухой, испачканной в пепле коже и крепко, до хруста в суставах, сжали его пальцы.

Ее ладонь была ледяной и влажной от пота. В этом прикосновении не было привычной колкости, не было высокомерного превосходства или язвительных подколов, к которым Бен привык за эти десять лет. Там бился только чистый, первобытный, немой страх десятилетней девочки, у которой только что на глазах рухнула Вселенная.

Бен сжал ее пальцы в ответ.

Ему не нужно было смотреть ей в лицо. Он и так знал, что за линзами ее очков стояли слезы, которые она запрещала себе пролить.

Каникулы кончились. Детство кончилось. Школа в Беллвуде, комиксы на прикроватной тумбочке, велосипед с погнутым ободом в гараже — все это осталось где-то там, за сотни миль позади, в другой, невероятно далекой и плоской жизни.

Бен глубоко выдохнул через нос. Воздух прошел сквозь подсохшие ожоги в гортани с тихим, шуршащим звуком.

Он больше не был ребенком, которого отправили проветриться на свежем воздухе.

Он стал био-контейнером. Носителем оружия Судного Дня. Точкой на карте, которая прямо сейчас, сквозь толщу атмосферы, посылала свой радио-сигнал в ледяную пустоту между звездами.

Бен поднял глаза и посмотрел в зеркало заднего вида.

— Мы не вернемся домой, да? — тишину кабины прорезал его голос. Он прозвучал совсем тихо, сдавленно, без прежней детской дерзости.

Дед Макс не повернул головы. Его глаза, отражавшиеся в узком прямоугольнике зеркала, оставались прикованы к черной ленте шоссе и синему кругу радара.

Его рука легла на тяжелый тумблер с защитной крышкой, включающий маскировочные генераторы фургона.

ЩЕЛК.

— Дома больше нет, Бен, — ровно, без колебаний ответил дед, и в его голосе прозвучала та самая суровая, спасительная сталь, за которую Бену оставалось только держаться.

— Есть только дорога. Держись крепче.

Фургон прибавил ход. «Rust Bucket» резал ночную тьму Орегона, унося трех человек всё глубже в неизвестность — прочь от сгоревшего леса, прочь от прошлого, навстречу большой, безжалостной войне.

Ток в левом предплечье изменил частоту.

Бен все еще держал Гвен за ледяные пальцы, все еще слушал тяжелый гул двигателя «Rust Bucket», но его сознание вдруг повело в сторону. Это не было обмороком или сном. Внедренные в лучевую кость нано-иглы Омнитрикса сработали как квантовый приемник, на долю секунды затянув его восприятие в обратный канал несущего сигнала.

Маяк отправил пакет данных — и мозг Бена прошел по этой радио-нити наверх.

Шоссе 101, темнота Орегона и салон фургона мгновенно растворились.

На их место обрушился чужой, мертвый, биомеханический космос.

Первым вернулся слух. Это был не шум ветра, а глухие, тяжелые, мокрые удары гигантской био-помпы, прокачивающей тонны жидкой органики сквозь титановые магистрали. Тум-гх... Тум-гх... Тум-гх. Каждый удар помпы отдавался в затылке Бена мучительной, тупой вибрацией.

В носоглотку ворвался запах.

Густой, соленый, стерильный аромат амниотической жидкости, смешанный с концентрированным озоном, выгоревшей плазмой и застоявшейся, тяжелой кровью.

Бен «смотрит» сквозь толщу мутного, ядовито-зеленого геля.

Низкая околоземная орбита. Главный командный мостик флагмана «Chimerian Hammer».

В центре темного, лишенного окон зала высился пятиметровый цилиндр из бронированного кварцевого стекла. Внутри цилиндра, погруженный в восстановительную бакта-среду, висел Кошмар.

Вилгакс.

Он не был просто инопланетным завоевателем. Внутри бакта-камеры покоился изуродованный, кибернетически заштопанный титан, чье тело представляло собой сплошное месиво из вакуумных ожогов, титановых скоб и искусственных мышц. Из его челюсти вырастали толстые, пульсирующие щупальца, подключенные к системам фильтрации, а место выбитого глаза занимал темный металлический гнездовой разъем.

Лейтмотив его существования пробивал даже толщу жидкости.

Пссс-с-с-х-х-х... Гх-х-х-х.

Тяжелый, механический ритм дыхательного аппарата работал без пауз. Каждый вдох давался титану с сухим, поршневым скрежетом.

И в этот момент прямо перед стеклом цилиндра вспыхнула голограмма.

Входящий пакет данных с Земли развернулся в воздухе плотной сине-зеленой трехмерной картой. Сигнал сфокусировался на северном полушарии, пробил атмосферу и въелся точкой с точными координатами в сектор Орегона.

Рядом с координатами выскочил трехмерный профиль Омнитрикса и биометрическая карта носителя.

Единственный уцелевший глаз Вилгакса — желтый, с вертикальным зрачком, покрытый красной сеткой лопнувших сосудов — медленно распахнулся.

Его гигантская трехпалая рука, покоившаяся на дне цистерны, дернулась.

Каменные когти сжались в кулак с такой дикой, нечеловеческой силой, что подводные трубки подачи кислорода не выдержали. Гибкие шланги лопнули, пустив по зеленому гелю рой мелких, шипящих пузырей.

Завоеватель заговорил.

В нем не было человеческого голоса. Звук прошел сквозь толщу бакта-жидкости как низкочастотный вибрационный гул, похожий на скрежет ломающейся стали по сухой кости. Этот гул ударил Бену прямо в зубы, в кости черепа, в самую душу.

— Матрица активирована... — провибрировала жидкость в цистерне.

— Белковый червь мнит себя хозяином... Отправить ищеек.

Его когти сжали лопнувшие трубки в плоский, плющеный блин.

И в ту же секунду квантовая нить сорвалась.

Бен с диким, задыхающимся криком выскочил из транса, выпрямляясь на диванчике «Rust Bucket».

Он тяжело дышал, пальцы правой руки мертвой хваткой впились в руку Гвен. Сердце колотилось о ребра, во рту стоял стойкий вкус стерильной бакты и озона.

На его левом запястье, под хлопковой повязкой, Омнитрикс вспыхнул один раз.

Ярким, кроваво-красным огнем.

Охота началась.