Не проверялось на грамотность 
БЛОК I: ПРОНИКНОВЕНИЕ В ШАХТУ
Пыль отзывалась на зубах мелким, сухим хрустом. Она въелась в складки подбородочного ремня, забилась под затылочный узел разгрузки и липла к нёбу при каждом вдохе, оставляя привкус перегретого сланца и кремния. Макс шевельнул челюстью, перемалывая крупицы, и слегка сместил центр тяжести с правой пятки на левую ногу. Острая режущая кромка нейлоновой лямки привычно вонзалась в правую ключицу через плотную ткань штурмовой куртки. Сорок миль до Вегаса оставались за спиной лишь тусклым радиомусором на низкой частоте, а здесь, на самом срезе заброшенного карьера Мохаве, ночной воздух остыл до сухих четырнадцати градусов и замер.
Палец в брезентовой перчатке качнулся к височному блоку. Тумблер ПНВ отозвался жестким, безжизненным щелчком, и сумерки мгновенно схлопнулись в фосфорно-зеленое плоскостное изображение. Мир потерял глубину, зато обрел жесткие графитовые контуры. В трех метрах впереди из песчаного наноса выпирал прямоугольный бетонный окладень технологического колодца. Серые пласты отслаивающейся краски на его углах выглядели под зеленой линзой как сгустки запекшейся сажи. За окладнем, уходя вверх по склону, чернели скрюченные, высохшие до состояния кости силуэты кустов юки.
Справа, ровно в полутора метрах, плечом к осыпи, сидел на корточках Фил. От него пахло слежавшимся, зачерствевшим табаком и сырой кожей подмышек. Фил периодически сжимал челюсти с частым, влажным причмокиванием, гоняя за щекой коричневый желвак, а затем коротко, со свистом ронял плевки в сухую пыль между собственных коленей. Темная капля задерживалась на раскаленном за день песке, быстро обволакивалась серой пудрой и превращалась в плотный, грязный шарик.
— Движок глуши, Макс, — тонкий, надрывный хрип Фила пробился сквозь шорох осыпающейся из-под его сапог гальки. Фил вытер подбородок тыльной стороной ладони, не снимая плотной тактической рукавицы.
— Нам тут не парад устраивать. Зайдем через шурф, выгребем железо и уберемся до рассвета.
Макс не повернул головы. Его локти оставались прижаты к ребрам, фиксируя корпус в устойчивом покое. В руках покоился тяжелый, фрезерованный из цельного титанового бруса корпус плазмореза. Металл отдавал теплом оружейной смазки «Баллистол» — этот запах, въевшийся в кожаные перчатки за двадцать лет службы, заглушал даже естественную вонь пустыни. Макс большим пальцем сдвинул защелку магазинного приемника. Массивный стальной блок фиксатора отозвался коротким, сухим щелчком. Пружина внутри подавателя сработала идеально, утопив верхний плазменный картридж на долю миллиметра и вернув его в зацеп. Допуск в норме. Зазор минимальный.
— Давление в шахте отрицательное, — произнес Макс. Голос прозвучал без вибрации, на низких, горловых частотах, не выходя за пределы полутораметрового радиуса между ними.
— Слышишь гул? Они выкачивают фреон. Внизу химикаты.
Из-за ржавой стальной решетки колодца, прикрытой сверху обрывками сетки-рабицы, действительно тянуло искусственным, хирургическим холодом. Встречный поток воздуха выносил из глубины не просто пыль, а сухую, химическую одурь — смесь концентрированного рефрижераторного газа, выгоревшей изоляции и тонкого, еле уловимого аммиачного выхлопа. Датчик на разгрузке пока молчал, но цифровой индикатор дозиметра на левом предплечье Макса уже мерцал блеклой цифрой, показывая превышение естественного фона Мохаве в четыре раза.
— Да хоть зарин с зоманом, — Фил снова сплюнул, и в его движении угадывалась лихорадочная, суетливая взвинченность. Он перехватил свой короткий автокарабин за пистолетную рукоять, металл антабки звякнул об оружейный ремень.
— Там на складе стволы пятого уровня. Нам дали карту, дали окно в три часа, пока спутники Санитаров ушли за горизонт. Если будем вычислять формулу их хладагента, нас тут закроют армейские патрульные на «Хамви».
— Стволы никуда не уйдут, — Макс плавно вернул магазин в приемник до повторного клика защелки.
— Оружие так не хранят. Если идет откачка фреона, значит, внизу работают технологические автоклавы. Или реакторы охлаждают.
— Или просто вентиляция сдохла, — отрезал Фил. Он подался вперед, вставив носок сапога в ячейку стальной решетки, и проверил прочность крепления. По металлу прошла мелкая, дребезжащая волна.
— Замок на трех заклепках. Выжжем плазмой за сорок секунд.
Макс зафиксировал движение напарника не взглядом, а легким смещением воздуха и шуршанием песка. Внутри, под ребрами, тяжелел привычный тактический узел — чувство, когда заученная инструкция упиралась в инстинктивное сопротивление нутра. Макс знал этот объект по архивным картам шестидесятых годов: военные числили его как брошенный радарный бункер системы ПВО. Но неофициальные каналы корпуса давали иную маркировку — «Кадмус». Нелицензированная перевалочная база. Склад конфискованного инопланетного лома, который контрабандисты сливали через наемников.
Так он думал.
Макс опустился на одно колено. Мокрая от пота ткань брюк на правом колене мгновенно впитала сухую пыль, превратив ее в плотную сероватую корку. Он протянул руку в перчатке к железу решетки, не касаясь его пары миллиметров.
Воздушная струя, бившая из щели, была настолько сухой, что кожа на открытых подушечках пальцев мгновенно натянулась.
— Тут нет дежурной смены, Фил, — тихо сказал Макс.
— Выхлоп чистый, но поток ровный. Компрессоры работают в авторежиме. Если заденем магистраль при срезке, внизу схлопнется вакуумный затвор. И мы останемся в этой трубе, как пробки в бутылке.
Фил замер. Его дыхание на секунду сбилось, превратившись в частый, сопящий звук. В фосфорном свете ПНВ было видно, как желваки на его щеках заходили ходуном — он дожевывал остатки табачной жвачки.
— Ты слишком много думаешь, Магистр, — в голосе Фила проскользнула злая, рваная нота. Он отступил на полшага, дав Максу пространство, но ствол его карбина остался опущен в сторону бетонного окладня.
— Тебе за это медали вешают? За то, что мы перед каждой ржавой дырой по полчаса сидим?
— Мне вешают медали за то, что ты до сих пор ходишь на двух своих ногах, — Макс вытащил из подсумка портативный фазовый резак, похожий на толстый титановый маркер с нарезной головкой.
Металл инструмента лежал в руке привычным, калиброванным весом. Восемьсот граммов вольфрамового сплава. Макс большим пальцем отжал защитную скобу, обнажая керамический сопловый наконечник. В глубине резака сработало пьезо-зажигание — короткий, едва слышный щелчок, отдавшийся в подушечку пальца микроскопической отдачей. На торце вспыхнул крошечный синий светодиод готовности накопителя.
— Резать будем по петлям, — Макс показал конусом резака на левый угол стального листа.
— Без выжигания замка. Если внутри автоклавы, нам нужен закрытый контур.
— Понял, — буркнул Фил. На этот раз он не стал спорить, лишь плотнее вжал приклад в плечо и перенес вес на левую ногу, перекрывая своим телом возможный сектор обстрела из темноты колодца.
Макс приблизил сопло резака к первому стальному пальцу петли. Расстояние — пять миллиметров. Ровно столько, чтобы плазменная дуга не рассеялась в сухом воздухе Мохаве.
Из глубины шахты, сквозь аммиачную гарь и фреоновый холод, донесся новый звук.
Это был не гул компрессора. Не треск вентилятора.
Глухой, едва уловимый ритмичный стук — металл о металл, повторившийся трижды с равным интервалом в полсекунды. Стук прошел по стальным конструкциям решетки, отдавшись прямо в титановый корпус резака в руке Макса.
Макс замер, не нажав на спуск. Палец на пусковой клавише застыл.
Фил ниже наклонил шлем, вслушиваясь.
— Собака? — шепотом спросил Фил.
Макс не ответил. На дозиметре на его запястье зеленая цифра превышения фона сменилась на желтую, а затем беззвучно перескочила на красную.
Кромка вырезанного люка отвалилась внутрь с тихим, тяжелым вздохом, за которым сразу ухнула бездна. Воздушный столб в трубе качнулся, и сухая жара пустыни окончательно уступила место застойному, подвальному холоду. Макс перевалил бедро через стальной окладень, нащупал носком ботинка скользкий уступ первого бетонного кольца и откинул корпус назад. Арамидный трос диаметром одиннадцать миллиметров натянулся мгновенно, отозвавшись в бедренной обвязке жестким, сдавливающим узлом. Вектор тяжести сместился: восемьдесят пять килограммов собственного веса плюс тридцать килограммов экипировки зависли над сорокаметровым провалом шурфа.
Труба шириной в метр и восемьдесят сантиметров сжимала пространство до предела. Макс уперся подошвами в сырую, изогнутую стенку под углом сорок пять градусов, гася раскачку. Рифленый протектор скользил по выцветшей, покрытой известковым налетом поверхности бетона. Каждое протравливание троса через тормозной блок на поясе сопровождалось сухим, шипящим свистом. Синтетическая оплетка арамида разогревалась за доли секунды, и даже через плотные тактические перчатки из воловьей кожи в ладони пробивалось сухое, жгучее тепло.
В четырех метрах выше по той же вертикальной оси двинулся Фил. Из-под его сапог в темноту полетела сухая бетонная крошка и мелкий щебень. Крупицы с частым, сухим цоканьем осыпались на кевларовый купол шлема Макса, соскальзывали по налобному щитку ПНВ и падали ниже, пропадая в глухом аммиачном мареве. Из глубины трубы выносило устойчивую медицинскую вонь: вытекший из охлаждающих контуров фреон смешивался с застоявшейся сыростью сырой извести и резким, едким привкусом концентрированного аммиака. При каждом вдохе гортань сушило так, будто по слизистой проводили наждачной бумагой.
Зеленый фосфор прибора ночного видения выхватывал из тьмы поперечные шовные стыки бетонных колец. Раз в метр и двадцати сантиметров перед глазами проплывал новый горизонтальный шов, забитый серым, крошащимся герметиком. Справа по стенке тянулась вертикальная полоса железобетонного скоб-трапа — вмурованные в стену стальные скобы диаметром три сантиметра. На уровне пятнадцати метров металл скоб начал покрываться белой, игольчатой изморозью. Хладагент вытекал где-то ниже, вымораживая железо до хрупкости стеклянных прутьев.
На отметке двадцати пяти метров левая подошва Макса сорвалась с мокрого бетона. Корпус мгновенно качнулся влево, арамидный трос звякнул в карабине, но Макс компенсировал снос выверенным толчком правой ноги. Ладонь в перчатке намертво зажала фал ниже тормозного устройства. Спуск замер. Макс завис над темным жерлом, слегка развернув корпус, чтобы навести шлемный фонарь на поперечную стальную балку-распорку, поддерживавшую кабельный канал.
Балка была срезана. Торец пятимиллиметрового швеллера носил следы быстрой, агрессивной работы керосинореза. Окалина на нижнем крае металла застыла крупными каплями — срезы выглядели свежими. Кто-то резал стальной каркас шахты в спешке, не заботясь о ровности шва. В трех сантиметрах от среза на скобе скоб-трапа висел глубокий надпил: стальной прут был подрублен на две трети толщины. Любая нагрузка свыше сорока килограммов оборвала бы эту ступень вместе с поднимающимся человеком.
Макс слегка сжал горло пальцами правой руки, прижимая датчик ларингофона к сонной артерии. Голос прозвучал в наушнике Фила без акустического эха, сдавленным мембранным шелестом:
— Фил, зафиксируй тормоз. На двадцати метрах свежие срезы. Трап подпилен.
Сверху донеслось тяжелое, частое сопение. Трос качнулся, передавая по всей длине мелкую, натянутую вибрацию. Фил приостановил спуск, его сапоги со скрежетом встали в распор меж стенок.
— Меньше смотри по сторонам, — ответил Фил. В его тоне через радиопомехи пробилось сухое, раздраженное дыхание человека, выполняющего тяжелую физическую работу.
— Время — деньги, Магистр. Не усложняй.
Макс не стал спорить. Он проверил защелку карабина на груди и ствол короткого карабина за спиной — ремень был подтянут вплотную к лопаткам, чтобы оружие не цеплялось за подрезанные стальные штыри. Это не была хаотичная работа оружейных контрабандистов, бросивших склад при появлении патруля. Так работают группы демонтажа при срочной, подрывной эвакуации объекта. Срезанные распорки, подпиленные лестницы, стравленный в шахту фреон — кто-то внутри бункера старательно избавлялся от следов и затруднял доступ к нижним ярусам.
Он ослабил прижимную скобу. Свист арамидной плети возобновился, став более низким, глухим. Мышцы предплечий и трицепсы левой руки заныли тупой, нарастающей усталостью от постоянного напряжения. Каждая остановка на три секунды выжимала из пальцев остатки сил. Макс стравливал трос мелкими, полметровыми рывками, обходя подпиленные скобы и торчащие из бетона острые, как бритва, металлические заусенцы срезанных балок.
На тридцати пяти метрах зеленый свет ПНВ высветил дно шахты. Под ногами проявилась массивная горизонтальная платформа грузового подъемника, застрявшая между кольцами. Ее стальной настил был засыпан сухой штукатуркой и темными прямоугольными картонными упаковками. Из щели между платформой и бетоном валил ровный, видимый даже в ИК-диапазоне плотный шлейф морозного пара. До поверхности платформы оставалось три метра.
Шершавая замша рабочей перчатки Макса хлестнула по пальцам с влажным, грязным прилипанием. Фил перехватил рукоять резака ниже защитного кольца, ощутив, как выпеченный за двадцать лет в титане «Баллистол» въелся в кожу его собственной ладони. Поверхность инструмента сохраняла восьмидесятиградусный нагрев от первого надпила. Восемьсот граммов вольфрамовой массы качнулись в руке, фазовый накопитель отозвался тихим, сухим писком готовности. Платформа два на два метра просела под двумя парами тяжелых армейских сапог всего на пару миллиметров, отозвавшись в глубине лифтовой шахты сырым, ржавым скрежетом тросов.
Фил качнул защитный щиток шлема вниз. Темно-зеленое органическое стекло опустилось перед глазами с мягким пневматическим щелчком, обрезав лишний фосфорный шум ПНВ и заузив поле зрения до узкого прямоугольника прямо перед собой. В двух десятисантиметровых интервалах от его носка высилась монолитная, отлитая в середине шестидесятых годов чугунная створка гермозатвора. Пятидесятимиллиметровый сплав с высоким содержанием серого чугуна и добавок кремния. Из-под верхней планки замкового блока выпирал прямоугольный язычок ригеля шириной в четыре пальца. На черном рынке Марса за один такой нетронутый лабораторный модуль завода «Кадмус» наемники давали от сорока тысяч стандартных кредитов без лишних вопросов.
Палец в грязной перчатке утопил спусковую клавишу до отказа.
Ш-ш-ш-с-с-т!
Сфокусированный плазменный факел вырвался из керамического сопла с тонким, режущим уши свистом. Игла ионизированного газа длиной в сорок миллиметров ударила точно в стык между ригелем и коробом. Воздух на платформе моментально налился тяжелым, сухим жаром. Черная краска на чугуне вспучилась за долю секунды, покрываясь мелкими, частыми пузырями, а под ней обнажился свежий, серый металл. Спустя еще секунду чугун налился вишневым угаром, перетек в слепящий желтый и начал стекать на мокрый бетон пола текучими, белыми каплями.
Резиновый уплотнитель по периметру двери вспыхнул мгновенно. Из щели повалил густой, едкий белый дым, в котором отчетливо пахло горелой серой, технической сажей и выгорающим фторопластом. Дым забил клапаны дыхательного фильтра, на нёбе Фила развернулся сухой, горчащий привкус сожженного каучука. Оранжевые искры, отскакивавшие от плавящегося металла, с частым сухогрузным треском брызгали на щиток шлема, соскальзывали по промасленной куртке и гасли в лужицах сырой извести под ногами. Фил чуть подался вперед, расставив ноги еще шире и уперев левый локоть в колено, чтобы зафиксировать дрожь в кисти.
В полуметре за его спиной стоял Макс. Фил не смотрел назад, но спиной, каждым позвонком чувствовал, как напарник прижал правое плечо к сырому бетону стены, удерживая под прицелом короткого плазмореза темноту выходящего к лифту коридора. Макс не шевелился. От него веяло той самой заскорузлой, тупой армейской дисциплиной, от которой Фила тошнило еще со времен службы в европейском секторе.
— Сталь пятидесятка, — прохрипел Фил сквозь шум пламени, не снижая давления на спусковой крючок и чувствуя, как пот из-под подшлемника затекает в правый глаз, обжигая веко солью.
— За этим замком лежит то, что окупит все наши ночные смены, Макс. Если там чипы «Кадмуса», мы можем сдать их окружному инспектору и свалить на пенсию до конца недели.
— За этим замком три года сидят нелегалы, — голос Макса прозвучал сухо, без единой эмоциональной окраски, заглушая свист газа. Он даже не повернул головы.
— Вскрывай быстрее. У нас семнадцать минут до смены частоты спутника.
«Нелегалы», — про себя оскалился Фил, слегка смещая вектор реза вниз, чтобы расплавленный шлак стекал в нижний зазор, а не наглухо заваривал ригель. Макс был слеп. Или хотел казаться слепым. Святая верность Уставу Санитаров выжгла в его голове остатки здравого смысла. На нелегалах не заработаешь — за них Управление выплачивает стандартные суточные и закрывает дело. А вот за био-модули с записями генетических подгонок Тетрамандов на закрытом аукционе в Неваде можно было получить сумму с четырьмя нулями. Фил судорожно сжал рукоять резака. В левом сапоге, прямо под щиколоткой, в потайном кармане уже лежал пустой считыватель данных. Оставалось только первым переступить порог.
Плазменный факел врезался в глубину замкового блока на тридцатый миллиметр. Металл сопротивлялся. Серый чугун от высокой температуры выстреливал в стороны мелкими, острыми чешуйками окалины. Фил ощущал, как мышцы его правого предплечья затекают в жестком статическом напряжении, а пальцы в замшевой перчатке начинали непроизвольно поддрагивать. Вектор реза ушел вправо на миллиметр — сопло чиркнуло по коробу, выбив сноп белоснежных искр.
— Не заваливай угол, — не громко, но отчетливо произнес Макс за спиной.
— Направишь факел в раму — приваришь створку к петлям.
— Я знаю, что делаю, — огрызнулся Фил, сквозь зубы выталкивая слова вместе со слюной.
— Не учи отца работать.
Последний перешеек стального ригеля толщиной в полсантиметра поддался с сухим, шипящим треском. Расплавленный чугун хлынул вниз струей жидкого серебра, попал в лужицу мокрой извести на полу и отозвался взрывным, кратковременным закипанием.
Пш-ш-ш-а-а!
Белый пар мгновенно смешался со смоляным дымом резины.
Замок умер.
Внутри тяжело загруженного дверного блока сработал противовес. Чугунный язычок с глухим, костоломным металлическим ударом выскочил из паза и упал внутрь механизма.
КЛАЦ!
Тяжелая створка гермозатвора просела на полсантиметра вниз, обнажая темную, пахнущую концентрированным медицинским эфиром и паленой органикой щель. Фил мгновенно отжал клавишу резака. Факел погас, оставив на сетчатке глаза через щиток темно-красную горящую полосу.
Подглава I.2: Красный аварийный сектор
Тяжелая створка гермозатвора поддалась с сухим, металлическим визгом. Фил плечом выжал полусантиметровый зазор, проталкивая свое тело вперед, в щель между обугленным чугуном и крошащимся бетоном косяка. За дверью не было воздуха — там стоял застоявшийся, подвальный выхлоп, в котором хлорный запах дезинфекции перемешивался с тяжелой, сладковатой гарью высохшей костной муки. Красный светодиодный плафон на потолке в шести метрах впереди вспыхивал ровно раз в четыре секунды. Вспышка. Темнота. Вспышка. В моменты свечения узкий полтораметровый коридор затапливало глубоким вишневым угаром, прорисовывая каждую трещину на сером бетоне.
Ширина прохода — ровно метр и пятьдесят сантиметров. Потолок давил на шлем на высоте двух метров и двадцати сантиметров, затянутый пучками толстых кабелей в гофрированных стальных шлангах. Фил пригнулся, сместив центр тяжести вниз, и сделал два коротких шага. Подошва правого сапога с тихим, липким чмоканьем оторвалась от пола: по центру коридора тянулась широкая черная полоса застывшей маслянистой эмульсии. Поверх черной корки шла полоса глубоких, выбитых в бетоне борозд. Четыре параллельных надреза шириной в три сантиметра каждый срезали угол стены на глубину арматуры.
— Тут явно не картошку хранили, — прохрипел Фил, не поворачивая головы и указывая дулом детектора на выбитую крошку бетона.
— Это следы Тетраманда или здоровой зооморфной дряни.
Сзади, ровно в трех шагах, раздался тяжелый, размеренный шаг Макса. Макс держался за левым плечом Фила, перекрывая верхний сектор: ствол его плазмореза смотрел под углом тридцать градусов к кабель-ростам потолка.
— Иди дальше, — сухой голос Макса прошел сквозь редкий шелест падающих из вентиляции капель.
— Не трогай блоки питания. Проверяй ниши.
Фил продвинулся на шесть метров вперед. Справа в бетоне вырисовывалась прямоугольная ниша противопожарного гидранта. Красный плафон над головой снова вспыхнул, высветив вырванную с мясом дверцу и смятый стальной рукав, из которого на полусгнивший деревянный щит капала рыжая ржавая вода. Капала с ровным интервалом: тук... тук... тук. Фил вогнал дуло детектора в темноту ниши, не заходя за угол. Индикатор на тыльной стороне прибора замер на синей отметке — биологической активности нет.
В двенадцати метрах от шлюза, сразу за второй нишей, из стены выпирал разрушенный терминал связи «Кадмус». Электронный блок с разбитым лучевым кинескопом висел на двух срезанных болтах. Из выбитой боковой панели торчала кассета накопителя — прямоугольный брусок из оксидированного магниевого сплава размером с пачку сигарет.
Фил замер. Его дыхание на секунду затаилось в клапане подшлемника.
Это был твердотельный блок оперативной памяти серии «M-99» — армейский стандарт Санитаров для записи прямых нейро-протоколов и генетических карт. На аукционах Невады за такую кассету, не прошедшую форматирование, давали от двадцати тысяч наличными.
Фил чуть качнул корпусом вправо, закрывая собой выбитую панель терминала от взгляда Макса. Левая рука в грязной замшевой перчатке соскользнула с цевья детектора. Движение было скупым, отработанным до автоматизма за годы досмотров. Пальцы нащупали ребристый край магниевого корпуса.
Металл кассеты хранил прохладу внутреннего аккумулятора. Фил надавил на пружинный фиксатор сверху.
Чак.
Короткий, сухой клик механического замка потонул в очередном вспыхивании красного плафона и тяжелом шаге Макса за спиной. Кассета выскочила из гнезда прямо в ладонь. Фил не стал рассматривать маркировку — пальцы сжали плотный, стограммовый брусок и плавно опустили его в глубокий набедренный карман тактических брюк. Молния на кармане застегнулась с быстрым, еле слышным шуршанием.
«Магистр спит — служба идет», — отбрил про себя Фил, ощутив, как тяжесть кассеты приятно прилегла к правому бедру через плотный рипстоп. Макс позади него продолжал верить в чистую легальную зачистку. Макс пришел сюда выполнять устав, расследовать нелегальный склад и писать рапорты инспектору Лабри. У Макса был свой дом в Беллвуде, выслуга лет и уверенность в завтрашнем дне. У Фила не было ничего, кроме этого кармана и перспектив стать списанным оперативником через пару лет. Кассета компенсировала эту разницу.
Фил вернул левую руку на цевье детектора, ни на секунду не сбив шаг.
— Чисто, — бросил он через плечо, выставляя ствол к следующему повороту коридора.
— Кинескоп разбит, питание срезано. Дальше идет развязка к лифтовым шахтам.
— Не торопись, — Макс сократил дистанцию до двух шагов, остановившись у выбитой борозды на стене. Его перчатка касалась разрушенного бетона, пальцы растирали серую пыль.
— Эти царапины свежие. Тот, кто их оставил, уходил к подъемнику.
Красный свет под потолком вспыхнул снова, выхватив из темноты конец коридора. В шестидесяти метрах впереди чернел открытый проем грузового лифта. Из глубины шахты, снизу вверх, выносило не просто запах фреона, а тяжелое, ритмичное гудение работающих на пределе мощности дизель-генераторов.
Фил переложил детектор в правую руку, слегка прижав локтем набедренный карман, проверяя, не выделяется ли брусок кассеты под тканью. Все сидело идеально.
Зажим на кармане Фила шуркнул, завершая укладку кассеты в темноту ткани, и в ту же секунду за поворотом Г-образного перекрестка ухнул механический замок. Под потолком в двенадцати метрах от угла сработало пневматическое реле. Макс сорвал с разгрузки кольцо светошумовой гранаты и выхватил чеку за доли секунды до того, как Фил шатнулся назад. Ослепительная белая вспышка на стыке двух стен разорвала красный угар коридора, заставив Фила зажать уши, закрыть глаза локтем и впрессоваться в нишу гидранта в четырех метрах позади. В этот двухсекундный зазор невидимости Макс пошел в срыв.
Шов штурмовой куртки натянул плечевой пояс. Центр тяжести сорвался влево, стопы потеряли сцепление с мокрым бетоном, и тело вместе с тридцатикилограммовым обвесом швырнуло по диагонали через проход. Удар плечом об угол выступа был жестким, без амортизации. Сустав отозвался тупым, сухогрузным хрустом, кевларовый щиток скретанул по выступу, выбив серую известь, и Макс завалился на бок, погасив инерцию бедрами на сырой платформе.
Т-т-т-т-т-т-т-т!
Сдвоенный затвор «Кинетик-3» затарахтел с частотой восемьсот выстрелов в минуту. Очередь калибра 7.62 срезала край бетонного угла в десяти сантиметрах над шлемом Макса. Выбитая крошка и раздробленный цемент ударили по визору ПНВ со звуком брошенного в стекло гравия. Красный плафон на потолке вторым выстрелом разнесло в мелкую пыль, и коридор заполнился рваными вспышками пороховых газов. Рикошеты вопили по стенам, выбивая из бетона раскаленные добела искры.
— Макс! — донесся из ниши сорванный, искаженный паникой крик Фила. Шум выстрелов перекрывал голос, превращая его в рваный сип. Фил сжался за стальным щитом гидранта, его ствол беспорядочно дёргался в сторону темноты.
— Выжигай ее плазмой! Не тяни! Нас тут в фарш раскатают!
Макс лежал на левом боку, поджав колени к груди. Правая рука зафиксировала карабин у бедра, а пальцы левой уже соскользнули к нижнему подсумку разгрузки. Тактильные подушечки нащупали гладкую, холодную сферу импульсной гранаты «ЭМ-2». Никакого суетливого движения. Дыхание выровнялось, застыв на полувыдохе.
— Плазма сожжет проводку на нижнем уровне, — произнес Макс. Голос прозвучал ровно, без подскока частоты, хотя пороховой дым забивал фильтр шлема едкой серой.
— Нам нужен рабочий лифт.
Он зацепил чеку средним пальцем и выдернул стальную чеку. Металлический усик звякнул об асфальт.
Две секунды замедления замедлителя.
Макс распрямил локоть. Движение шло от кисти — короткий, выверенный щелчок предплечья. Сфера «ЭМ-2» массой четыреста граммов сорвалась с ладони, прошла в двух сантиметрах от бетонного пола и ударилась об противоположную стену под углом в тридцать градусов.
Клак-клак-клак.
Чугунный шарик перекатился по бетону, преодолел двенадцать метров по идеальной рикошетной дуге и замер ровно под потолочной станиной турели.
Раз. Два.
Вместо огненного разрыва и осколочного треска коридор заполнил низкий, монументальный бас.
ТХУ-У-У-У-М-М-М.
Электромагнитный импульс высокой мощности разошелся сферой в тридцать метров. Вспышки стробоскопа турели мгновенно гасли. Потолочные кабель-росты отозвались тихим, сухим треском выгорающих микросхем. Автоматический затвор «Кинетик-3» подавился на полуслове, сдвоенные стволы бессильно провисли на раскаленной станине, а из блока наведения повалил густой, вонючий сизый дым сгоревшего кремния.
И навалилась тишина. Настоящая, плотная, за вычетом монотонного гула дизелей где-то в глубине бункера.
Макс поднялся с пола одним непрерывным движением, опираясь на правое колено. На штурмовой куртке в районе плеча мокро темнело пятно от подвальной извести. Он восстановил вертикаль, перехватил плазморез обеими руками и направился к остывающей турели.
Фил осторожно выскочил из ниши, держа ствол наготове, и догнал Макса в три широких шага.
— Сработано, — задыхаясь, пробормотал Фил. Он провел рукой по подбородку, сдирая сажу.
— Но какого черта у них тут стоит армейский «Кинетик»? Это же арсенал Национальной гвардии!
Макс остановился под провисшими стволами. Луч его налобного фонаря высветил заводское клеймо на турельном кронштейне.
Это не была техника армии США. На серой стальной станине четко выделялся выштампованный трехгранный символ с инопланетным буквенным шифром. Турель была собрана из списанных узлов оружия Галактического Союза, адаптированных под земной калибр 7.62 и подключенных к локальной сети бункера.
— Это не гвардия, Фил, — Макс носком ботинка оттолкнул гильзу, отлетевшую к стене.
— Объект работал на кодах Санитаров. Включай радио-глушилку. Мы на их территории.
Створки грузового подъемника были разведены монтажным ломом на три фута и заклинены срезанным стальным уголком. Проем шириной в четыре метра дышал в коридор сырым, подвальным выхлопом. Покрытие пола перед порогом носило следы тяжелой просадки: двухсантиметровый стальной лист настила был согнут полосы под весом погрузочных тележек. Макс подошел вплотную к проему, уперся левой ладонью в шершавый, выкрашенный суриком косяк и глянул вниз. Вектор света налобного прожектора резанул темноту, уходя по черному бетонному стволу в завалы Уровня -3.
Внизу, на самом дне шахты, в запруженном маслянистом зумпфе капала вода. Стук капель шел с калиброванным интервалом в две секунды. Кап. Раз, два. Кап. Эхо поднималось по бетонному колодцу, смешиваясь с тяжелым, низкочастотным гулом силового трансформатора. Макс положил правую перчатку на главный недублированный трос подъемника. Стальной канат диаметром тридцать миллиметров был покрыт густым слоем технического вазелина, забитого мелкодисперсной пылью. Под ладонью через слой замши отдавалась мелкая, тугая дрожь: работавшие на нижнем ярусе установки потребляли не менее ста киловатт.
Из глубины выносило стойкую, медицинскую вонь. Запах горелой изоляции, остававшийся после турели, быстро вытеснялся концентрированным парами формалина, вымороженного фреона и кисловатого мыльного антисептика. Луч прожектора скользнул по натянутому канату вниз на двенадцать метров. На отметке Уровня -2 стальная оплетка троса была изуродована: пять из восьми внешних прядей носили следы глубоких, оплавленных надрезов. Выплавленные капли металла на жилах застыли черными шариками. Подъемник пытались обрушить при эвакуации, но плотный стальной сердечник выдержал вес застрявшей платформы.
Фил опустился на правое колено у самого среза порога. От него пахло свежим пороховым дымом и сухой табачной сажей. В руках Фила покоился цилиндрический корпус портативного глушителя радиосигналов «Полог-4». Фил щелкнул выключателем на донце прибора — синий индикатор питания вспыхнул и погас, переведя прибор в скрытый инфракрасный режим, — и начал плавно стравливать тонкий капроновый шнур, опуская глушитель в черную бездну шахты.
— Туда идет отдельный кабель высокого напряжения, — произнес Фил, не поднимая головы и следя за погружением цилиндра. Голос его прозвучал глухо, сдавленно в узком проеме.
— Внизу работают крио-камеры. Напряжение гуляет, как на подстанции.
Макс наклонился ниже, наводя узкий луч светодиода на поверхность платформы, застрявшей шестью метрами ниже. На настиле лифта, среди обломков штукатурки, отпечатались четкие круглые контуры. Концентрические кольца диаметром полтора метра, пробитые в стальной пыли. Такие следы остаются только от тяжелых, герметичных баков с жидкой био-средой — транспортировочных автоклавов для перевозки крупных органических объектов. По настилу тянулся подсохший, желтоватый след утечки формалина, закончившийся у края люка.
Макс расстегнул поясной фиксатор и вытащил из подсумка двухколенный спусковой блок «Восьмерка». Металл инструмента отозвался прохладой, карабин из титанового сплава щелкнул в зажиме бедренной обвязки с чистым, сухим звуком. Клик-клак. Макс заправил петлю арамидного фала в рога блокиратора, пропуская шнур через двойной перегиб. Каждое движение пальцев было автоматическим, выверенным сотнями сносных сбросов в шахты и шурфы. Он не смотрел на узлы — его взгляд лежал на желтых кольцах утечки на настиле лифта.
— Или автоклавы, — отрезал Макс. Голос был сухим, плотным. Он затянул ремень обвязки на левом бедре, проверив надежность пряжки.
— Спускаемся без света. Только инфракрасный диапазон.
Фил замер, удерживая капроновый шнур в пальцах на глубине десяти метров.
— Ты видел эти следы на полу? — Фил качнул головой в сторону открытого проема.
— Это не стандартные ящики с плазморезами. Там внизу стояли накопительные баки.
— Я видел, — Макс шагнул к самому краю платформы, уперев каблуки сапог в стальной угол косяка.
— Поэтому никаких фонарей. Если там внутри остались незачищенные объекты или охрана, на любой источник света прилетит плазменный заряд.
Смутная догадка, появившаяся еще у ворот колодца, превращалась в тяжелый, непреложный факт. Бункер «Кадмус» никогда не был перевалочной базой контрабандистов или складским терминалом для утилизации военного лома. Геометрия дверных проемов, мощность силовых кабелей, форма транспортировочных следов на лифте и концентрированный запах формалина указывали на одно: перед ними находился запечатанный, глубоко закопанный исследовательский сектор. Закрытая био-лаборатория, работавшая с крупными внеземными формами жизни.
Фил зафиксировал шнур глушителя на стальном кронштейне у входа и поднялся на ноги. Его движения стали осторожными, лишенными прежней развязанности. Он подошел к Максу вплотную, их плечи разделяло не больше тридцати сантиметров.
— Макс, — тихо произнес Фил. В его тоне впервые пробился не армейский цинизм, а глубокий, затаенный расчет.
— Если там лаборатория... Там могут быть кристаллы данных с формулами. Это стоит в десять раз дороже любого оружия.
— Там могут быть вещи, за которые Санитары стирают память всей группе, Фил, — Макс перехватил фал обеими руками в перчатках, готовый к сбросу тела в проем.
— Проверь защелку. Мы идем на третий уровень.
Подглава I.3: Порог Сервантиса
Макс ушел в открытый квадрат люка без всплеска, словно капля свинца. Из шестидесятисантиметрового проема снизу донесся глухой, тяжелый всплеск — ботинки напарника вошли во что-то жидкое и вязкое. Сразу вслед за этим сквозь отверстие поднялась замшевая перчатка Макса. Фил перехватил ее левой рукой, ощутив под пальцами шершавый, сухой ворс и костяшки пальцев, зафиксированные в жестком, неподвижном захвате. Металлическая окантовка люка скребла по ребрам разгрузки, когда Фил втискивал плечи в квадратный лаз.
Он выпростал ноги, отпустил руку Макса и рухнул вниз с высоты полутора метров. Подошвы сапог с чавкающим, глубоким звуком вошли в сантиметровый слой маслянистой эмульсии, покрывавшей рифленый пол кабины. Ноги поехали в стороны по скользкой жиже. Фил качнулся вперед, инстинктивно выбросив левую руку и упершись перчаткой в плотное плечо Макса, чтобы удержать равновесие.
Макс отреагировал мгновенно. Он шагнул в сторону, сдирая плечо с пальцев Фила, и выставил раструб плазмореза прямо в щель между перекошенными створками дверей подъемника. Дистанция между ними снова составила ровно два метра.
В нос ударила тяжелая, слоистая вонь. Под потолком кабины гудели две трубки бактерицидных ламп в защитных решетках. Их тусклый, мертвенно-фиолетовый свет заливал помещение ультрафиолетовым маревом, в котором любой органический след вспыхивал фосфорным сиянием. Воздух был пропитан диэтиловым эфиром — холодным, сладковатым, выжигающим носоглотку до сухого кашля, — под которым лежал густой, въедливый запах разлагающегося белка. Так пахнет в старых прозекторских, где вытяжка не справлялась с летней жарой.
Фил вытер сажу с подбородка, переложил оружие в правую руку и поднял глаза на белые эмалированные стенки кабины.
На эмали, на высоте одного метра от пола, запеклись темно-бурые отпечатки.
Это были не следы сапог и не мазки мазута. На уровне пояса взрослого человека стенка была исчеркана десятками маленьких ладоней. Фил присмотрелся к ближнему мазку. Пятно отпечаталось четко: узкая детская ладонь с тремя толстыми, растопыренными пальцами, заканчивавшимися тупыми когтями. Чуть левее — второй отпечаток. Шесть тонких, длинных, фаланговых пальцев с двойными суставами, размазавших сохнущую сукровицу по краске.
Под отпечатками пальцев на дверной панели чернело клеймо. Треугольный штамп из трех жирных точек, выжженный кислотным трафаретом поверх логотипа «Проекта Кадмус».
Символика «Корней». Специальное подразделение Сервантиса.
Фил сжал челюсти так, что зубы хрустнули. Он узнал этот знак мгновенно. Это был не просто склад и не обычная лаборатория био-синтеза. Сервантис тащил сюда гибридов — человеческих детей, скрещенных с геномом пришельцев. Детей, которых Санитары вылавливали по всей территории Штатов и списывали как «погибших при аномалиях».
В голове Фила сработал мгновенный, сухой счет. Информация о личной лаборатории Сервантиса на черном рынке Невады стоила безумных денег. Но если Макс поймет, ЧТО именно тут происходило, Макс впадет в свой праведный гнев. Макс начнет спасать, расследовать, созывать трибунал — и вызовет сюда группу зачистки Санитаров раньше, чем Фил успеет вскрыть серверные стойки.
Фил качнул стволом детектора, указывая на трехпалый отпечаток на белой эмали.
— Это не взрослые особняки, Макс, — прохрипел Фил, не поворачивая головы и делая шаг к полураспахнутым створкам. Голос прозвучал сухо, с искусственной поволокой усталости.
— Отпечатки слишком мелкие. Сантиметров восемь в ширину.
Макс замер перед щелью дверей. Его спина под штурмовой курткой натянулась, как стальной трос под нагрузкой. Ствол плазмореза даже не качнулся.
— Молчи, — вытолкнул Макс сквозь сжатые зубы. Голос сжался в тонкую, звенящую нить.
— Смотри в оба.
Фил подошел к створкам с левой стороны. Эмульсия на полу кабины чавкала под сапогами, выделяя пузыри застоявшегося сероводорода. Он вставил плоский конец ствола между створками и нажал всем весом своего восьмидесятикилограммового тела.
Дверь подъемника поддалась со скрежетом.
За створками открылся главный распределительный холл Уровня -3.
Пространство за лифтом было огромным. Потолки уходили вверх на пять метров, залитые тем же тусклым фиолетовым светом бактерицидных ламп. По центру холла тянулись две параллельные линии стальных направляющих для подвесных медицинских каталок. На полу валялись разбитые стеклянные флаконы из-под физраствора, обрывки фиксаторов и глубокие сухие пятна крови, ведущие к центральным автоклавам.
Фил переступил порог кабины, держа пальцы на пусковой клавише. В набедренном кармане его брюк украденная кассета памяти давила на бедро. Он знал: где-то впереди стоят серверные шкафы с картами ДНК всех детей, прошедших через эти вольеры.
БЛОК II: ГУБКА И КЛЕТКА
За лифтовым холлом коридор резко расширился, превратившись в круглое двадцатиметровое помещение с заниженным купольным потолком. Центральный исследовательский зал Уровня -3 утопал в плотном, стерильно-зеленом мареве. Источник света находился прямо в центре: шесть цилиндрических автоклавов из закаленного оргстекла высотой в четыре метра высились кольцом, вмонтированные в массивный стальной подиум. Изнутри каждый резервуар был залит густым, флуоресцирующим гелем. Помещение пропитала острая, медицинская смесь формальдегида, уксусной кислоты и сухого озона — этот воздух резал слизистые до слез, оставляя на языке горький, соленый привкус консервирующего раствора.
Макс замер в трех шагах от края подиума. Пальцы в замшевой перчатке слегка ослабили хват на цевье плазмореза, и тяжелый раструб оружия самовольно опустился на полсантиметра вниз — непроизвольный, неконтролируемый сбой многолетнего боевого рефлекса. В куполе гуляло тяжело, редкое бульканье. Автоматические аэраторы подавали азотную смесь на дно цилиндров, выбивая из дна крупные газовые пузыри.
Булль... Раз, два. Булль-поп.
Пузыри медленно поднимались сквозь прозрачный гель, задерживаясь на полутораметровой глубине и лопаясь у поверхности с сухим, вязким щелчком.
Фил не задерживался у края. Он прошел в двадцати сантиметрах от правого локтя Макса, на ходу сдирая защитный щиток со шлема. Его сапоги простучали по мокрой кафельной плитке короткой, сухой дробью. Фил на ходу оценил терминальный блок, стоявший за кольцом автоклавов, и рванул прямо к серверной стойке «Кадмус». От него пахло свежей табачной сажей, но в движении не осталось ни капли прежней ленивой халатности — им двигал чистый, хирургический азарт мародера, выбившего замок на главном сейфе.
Макс сделал шаг вперед, сократив дистанцию до цилиндра #1. Вязкий зеленый гель скрадывал четкость граней, но внутри прозрачной колонны висели фрагменты био-материала.
Это не были изъятые из тел опухоли или изолированные органы. В геле на тонких стальных растяжках покоился деформированный торс человеческого ребенка не старше восьми лет. Из плечевых суставов выбивались две пары рук. Верхняя пара была развита нормально, нижняя — представляла собой неразвитые, согнутые отростки с бледной кожицей. Вдоль мышечных волокон краснели широкие полосы сухого некроза: человеческие капилляры не выдерживали давления гиперактивной крови Тетраманда и разрывались, превращая мышечную ткань в гниющую черную массу.
Макс перевел дуло к цилиндру #3.
Здесь гель был мутным, покрытым изнутри частой сеткой мелких трещин от высоких температур. Внутри резервуара висела грудная клетка с фрагментами позвоночника. Человеческие ребра были насильно переплетены с пластинами обугленного базальта — попытка прививки генома Пиронита. Базальт не прижился. Вокруг каменных вкраплений ткань превратилась в сухую, запекшуюся обугленную корку. Клетки человека выгорели от термической экспрессии раньше, чем образовались устойчивые синапсы.
Макс подошел к стеклу цилиндра #3 вплотную, почти касаясь шлемом холодной поверхности оргстекла. Его дыхание в клапане респиратора стало частым, тяжелым, с хриплым горловым присвистом.
— Они пытались сварить гибридов... — прошептал Макс. Голос пробился сквозь фильтр сдавленной, треснувшей нитью.
— Вживую. На живом материале.
На противоположной стороне зала заскрипели клавиши механической клавиатуры. Фил вбивал служебные команды в консоль сервера, его пальцы в перчатках выбивали сухую, лихорадочную дробь.
— Они искали универсальный солдатский материал, Макс, — Фил даже не повернул головы, его лицо замерло в тридцати сантиметрах от зелёного монохромного дисплея.
— Кусочки Пайроса, кусочки Хоросса. Вбить инопланетный ген в человеческую матрицу, чтобы получить пушечное мясо, которому не нужны скафандры и плазморезы. Технология Азмута на минималках.
Макс опустил ладонь на стальной бортик подиума. Холодный титан под перчаткой сохранял вибрирующий отклик от работы погружных насосов.
«Кадмус» был не просто закрытым подпольным предприятием. Сервантис и его группа «Корни» использовали ресурсы земных лабораторий, чтобы проводить первичную забраковку генетического материала. Земля была для них бесплатным питомником. Бесправной карантинной зоной, где пропажу нескольких десятков детей с аномальным генотипом легко списывали на уличный криминал, несчастные случаи или побеги из дома.
И Санитары Космоса знали об этом. Высшее командование закрывало глаза на «Кадмус», потому что результаты этих вивисекций поступали в секретные отчеты Внутренней Защиты.
В цилиндре #5 на стальной спице висел четырехокий череп с деформированной лобной костью. Две глазницы были человеческими, две другие — зауженными, вертикальными, характерными для расы арахноидов.
Макса затошнило. Сухой соленый ком подступил к горлу, заставив его судорожно сглотнуть. Этот отвратительный, ледяной стыд он испытывал лишь однажды — когда видел последствия химической бомбардировки на руинах колоний в секторе Анур. Но там воевали враги. Здесь, под сорока метрами невадского бетона, расовую зачистку и уродливые мутации оплачивал бюджет его собственного корпуса.
— Кристалл пошел! — радостно прохрипел Фил. В его голосе пробился откровенный, неочищенный триумф. Накопитель в консоли замигал синим диодом, считывая зашифрованные реестры Сервантиса.
— Тут полные карты скрещивания, Макс! Все цепочки, все дозировки мутагена! Мы держим в руках весь проект «Корни»!
Макс медленно развернулся от цилиндра #3. Его движения стали механическими, словно суставы заклинило от аммиачного холода.
— Выключай консоль, Фил, — произнес Макс. Голос был тихим, но в нем пролегла жесткая, смертельная черта.
— Скачивай основные логи и ставь термитные шашки на все автоклавы. Этот сектор должен сгореть до основания.
Зеленый луч лучевой трубки выхватывал из темноты угол металлического стола и клавиатуру с тугими, широкими клавишами из карболита. Фил ткнул пальцем в перчатке прямо в центр мерцающего растра, где по черному полю ползли зеленые строки текста. Макс наклонился следом, его правое колено уперлось в стальную ножку операторского кресла, а промасленный арамидный ремень плазмореза шелестнул по плечу Фила. От Макса пахло паленой шерстью, железом и свежей гарью. Зеленое свечение экрана отражалось на саже, въевшейся в щеки Фила, и заостряло тяжелые, сухие складки у губ Макса.
Внутри сервера с монотонным, свистящим шумом вращались два больших вентилятора охлаждения. Воздух из решетки блока вылетал сухой, горячий, пахнущий выгорающим лаком и пылью. Фил правой рукой втащил в интерфейсный разъем консоли порт-приемник. Прозрачный прямоугольный кристалл памяти отозвался сухим, коротким кликом фиксатора.
Бип.
Считыватель запустил процесс копирования. Маленький диод на торце кристалла замигал частыми синими вспышками, подавая короткие, тонкие сигналы на каждой заполненной сессии.
Бип-бип-бип.
На экране перед ними разворачивался протокол инспектора Сервантиса, датированный ноябрем 1993 года.
«ПРОТОКОЛ "КОРНИ" // СЕКТОР 3814 // ОЦЕНКА ВЕРОЯТНОСТНОГО УЩЕРБА»
Шрифт был угловатым армейским синтаксисом, переведенным на стандартный английский через примитивный толмач Управления.
«В случае проникновения Артефакта "Омнитрикс" в атмосферу Сектора 3814, локальная экосистема и социальные структуры Homo Sapiens неизбежно подвергнутся фатальному перекосу. Объект Уровня 20 не может находиться в руках неуправляемого вида. Потенциал деструкции — абсолютный».
Фил сжал сухие губы, удерживая пальцы на блоке ввода.
Каждая строка этого текста выбивала в его голове конкретную сумму. Это не были чертежи ружей. Это была переписка Совета Магистрата с главой Внутренней Защиты. Компромат такого уровня на черном рынке Невады и Марса мог обеспечить ему не просто сытую старость, а статус закрытого торгового посредника для наемников любого уровня. Если Вилгакс или синдикаты наемников узнают, что Сервантис строит на Земле свой отдельный подпольный заслон из гибридов — за этими данными устроят охоту высшие кланы.
Фил тихо, без движения плеч, коснулся носком правого сапога педали нижней консоли. Встроенный под голенище дублирующий модуль считывателя принял параллельный поток.
— Смотри-ка, Макс, — Фил оскалился, выделив курсором абзац о создании гибридных особей. Его голос прозвучал с сиплым прихрипом.
— Они боятся часов Азмута больше, чем Вилгакса. Сервантис пишет, что Омнитрикс уничтожит наш мир, если его надезнет кто-то с Земли.
Макс за спиной не шелохнулся. Из его груди вырвался тяжелый, сиплый вдох. Пальцы в замшевой перчатке намертво сжали арамидный ремень плазмореза, да так, что нити ткани скрипнули.
— Сервантис сошел с ума, — произнес Макс. Голос прошел над самым ухом Фила — сухой, тихий, выжженный до основания.
— Он режет детей из-за своих параноидальных прогнозов.
Фил прокрутил строку вниз.
«ДИРЕКТИВА: Создание "Локального Заслона" на базе земных резидентур "Кадмус". Метод: шоковая прививка ДНК видов Хоросс и Пайрос человеческим особям в возрасте от пяти до двенадцати лет. Создаваемые гибриды подлежат запечатке на нейронном уровне для мгновенной нейтрализации вероятного Носителя Матрицы».
«Случайные особи, не прошедшие первичную адаптацию, подлежат списанию по протоколу "Биологический отход"».
«Биологический отход».
Фил чувствовал, как затылок Макса буквально излучает тяжелое, каменное бешенство. Макс верил в честь. Макс верил, что значок Санитара на его груди — это знак защитника, а не мясника. Но Фил был практиком. Фил знал: в этой Вселенной побеждает тот, у кого больше патронов и у кого в сапоге лежит зашифрованный кристалл с секретами командования.
Синий диод на портативном приёмнике замеркал быстрее.
Бип-бип-бип-бип.
Процесс копирования выходил на финальную прямую. Девяносто процентов сектора загружено.
— Они готовили спецотряд для ликвидации любого, кто поднимет часы с земли, — Фил постучал ногтем по пластиковой рамке дисплея, маскируя сухой щелчок завершения дублирующей записи в сапоге.
— Сервантис строил свою личную армию прямо у нас под носом, Макс. И Совет про это знал.
— Совет узнает про это сегодня же, — жестко отрезал Макс. — Скачивай всё до последнего байта. Я лично отвезу этот диск Лабри.
«Отвезешь, конечно», — подумал Фил, чувствуя, как потайной модуль под брезентом сапога чуть нагрелся от записанного массива. — «Отвезешь один экземпляр. А второй пойдет тем, кто умеет платить за информацию настоящие деньги».
Приемник выбился в сплошной, непрерывный писк.
Би-и-и-и-ип.
Экран качнулся, выдавая заставку завершения передачи:
«TRANSFER COMPLETE // FILE-LOCKED».
Фил нажал рычаг выталкивателя. Основной прозрачный кристалл выскочил из гнезда с сухим, механическим кликом. Фил подхватил его пальцами и, не поворачиваясь, протянул назад — через плечо, прямо в руки Максу.
— Держи, Магистр. Тут весь гной Сервантиса.
Макс принял кристалл. Его пальцы сжали холодное стекло с такой силой, что пластиковая оправка треснула.
Палец в жесткой замшевой перчатке ударил по стеклу монитора, оставляя на запыленной поверхности смазанный черный след.
Фил откинулся на спинку металлического кресла оператора. Перфорированный алюминий лязгнул под весом его бронежилета, ножки стула со скрежетом проехались по кафелю. Макс качнулся вперед, нависая над его левым плечом. Сдвиг фокуса произошел мгновенно: в нос Фила ударил резкий, кислый запах пота напарника, смешанный с мокрой бетонной пылью и въевшимся оружейным маслом. Широкая тень Магистра накрыла консоль, отрезая свет от купольных ламп зала.
Терминал гудел. Две турбины охлаждения в основании серверной стойки надрывно ревели, выгоняя из недр процессора раскаленный воздух. В лицо Филу ударил плотный жар, пахнущий жженой изоляцией, перегретым текстолитом и застоявшимся озоном. Он выщелкнул из поясного подсумка портативный накопитель — тяжелый, граненый брусок из магниевого сплава — и с силой вогнал его в интерфейсный паз под клавиатурой.
Клик.
Считыватель ожил. Тонкий, сверлящий уши писк ввинтился в барабанные перепонки. Пи-и-ип. Монохромный зеленый свет хлынул с дисплея, заливая узкое пространство между ними. В отражении исцарапанного кинескопа Фил видел себя: въевшаяся в скулы сажа, сощуренные от сухого жара веки, напряженная челюсть. А чуть выше и левее — отражение Макса. Глубокие, вырубленные словно зубилом складки у рта, каменно стиснутые губы. Пальцы Магистра намертво впились в арамидный ремень плазмореза, проминая жесткую синтетику так, что костяшки побелели даже сквозь перчатки.
Фил опустил руки на клавиатуру. Тугие карболитовые клавиши отзывались глухим, механическим стуком. Он вбил обходной протокол доступа, ломая примитивную защиту первого уровня. Армейский дешифратор начал перемалывать зашифрованные гальванические алгоритмы в стандартный английский текст. По черному фону потекли ровные зеленые строки.
[ПРОЕКТ: КОРНИ // СЕКРЕТНЫЙ ФИЛИАЛ: КАДМУС // СЕКТОР: 3814]
Фил пробежал глазами по индексам. Цифры. Графики. Отчеты о биологической совместимости. Он не был ксенобиологом, но язык черного рынка знал в совершенстве. За пробирку с генетическим материалом Пиронита на аукционах Торгового Кольца давали десятки тысяч кредитов. Но здесь лежало кое-что подороже. Здесь открывалась прямая переписка Инспектора Сервантиса с руководителями исследовательских групп. Сведения о том, чем на самом деле занимается элита Внутренней Защиты Санитаров.
Пи-и-ип. 12%.
[ОЦЕНКА УГРОЗЫ: АРТЕФАКТ "ОМНИТРИКС". СОСТОЯНИЕ: В СТАДИИ РАЗРАБОТКИ (ГАЛВАН ПРАЙМ)]
Фил усмехнулся. Сухие губы болезненно треснули, на корне языка появился солоноватый привкус крови. Он постучал ногтем по пластиковой окантовке экрана, сгоняя скопившуюся статику.
— Смотри-ка, Макс, — голос Фила проскрипел сквозь шум кулеров, органично вплетаясь в гудение серверов.
— Они боятся часов Азмута больше, чем Вилгакса. Сервантис считает, что Омнитрикс уничтожит наш мир.
Спина Макса оставалась неподвижной, но Фил спинным мозгом уловил резкое изменение давления в полуметре от себя. Дыхание напарника стало тяжелым, вязким, словно воздух с трудом проходил сквозь сдавленную гортань.
— Сервантис сошел с ума, — тихо ответил Макс. Звук ударил прямо в затылок Фила, холодный, пустой и абсолютно безжалостный.
— Он режет детей из-за своих параноидальных прогнозов.
Пи-и-ип. 45%.
[ОТЧЕТ ОБ АССИМИЛЯЦИИ №88. СУБЪЕКТ: ТЕРРАН (7 ЛЕТ). ПРИВИВКА ГЕНОМА ТЕТРАМАНДА. РЕЗУЛЬТАТ: ОБШИРНЫЙ КЛЕТОЧНЫЙ НЕКРОЗ МЫШЕЧНОГО КОРСЕТА. ОБЪЕКТ СПИСАН В ИЗОЛЯТОР]
Фил читал эти строки иначе, чем Магистр. Макс видел за зелеными пикселями искалеченных человеческих детенышей и нарушенные присяги. Фил видел панику верхушки Корпуса. Сервантис втайне готовился к войне с собственным создателем технологий — Азмутом. И если этот магниевый кристалл попадет на стол Инспектора Лабри в официальном порядке, его просто похоронят в самом глубоком архиве под грифом «Секретно». Самого Фила заставят подписать лист о неразглашении, похлопают по плечу и выпишут жалкую премию за молчание.
Но если эти файлы уйдут на зашифрованные частоты синдикатов... Если наемники Вилгакса получат наводку на то, что Земля стала испытательным полигоном Санитаров для перехвата Омнитрикса... Цена взлетит до астрономических масштабов. За такой объем данных можно было купить себе новую личность, частную колонию и забыть про грязные невадские бункеры навсегда.
Пи-и-ип. 78%.
Пальцы Фила медленно, плавным скольжением сошли с карболитовых клавиш и легли на интерфейсный разъем, замирая в миллиметре от корпуса кристалла. Ему нужно было выиграть время и отвести взгляд Макса от шкалы загрузки.
— Он строит свою ручную армию прямо у нас под носом, — бросил Фил, искусственно подогревая градус возмущения.
— Извлекает гены из трупов инопланетян и вбивает их в человеческий мусор. Макс, ты понимаешь, что если Совет узнает об этих автоклавах...
— Совет уже знает, Фил, — отрезал Макс. Холод в его тоне стал плотным, осязаемым, как лед.
— Никто не заливает сорок метров бетона и не ставит армейские турели без утвержденной сметы из центрального бюджета. Это не самодеятельность. Это приказ.
Пи-и-ииииип. 100%. [СКОПИРОВАНО]
Индикатор погас. Фил резко, в одно короткое сокращение предплечья, выдернул кристалл из гнезда. Металлический коннектор лязгнул. Корпус накопителя обжигал сквозь замшу перчатки — тепло перегретого процессора смешалось с трением флэш-памяти. Фил крепко сжал его в кулаке, ощущая острые, ребристые грани магния. Это был вес его будущего. Плотный, тяжелый, реальный.
Он плавно поднялся с кресла, разворачиваясь к напарнику, и непринужденно опустил руку с зажатым кристаллом вдоль бедра, прикрывая движение стволом автомата.
Шарнир узкой двери поста охраны подался с коротким, сухим щелчком заржавевшей пружины.
Пространство полтора на полтора метра пахло застарелым окурковым пеплом, горелой изоляцией и сырой целлюлозой. На цинковой столешнице, прикрученной четырьмя анкерными болтами прямо к бетону, стоял мертвый четырнадцатидюймовый монитор с толстым кинескопом. Экран был выбит: осколки толстого зеленоватого стекла лежали внутри металлического кожуха, перемешанные с обрывками перфокарт. Слева от тумбы, в прямоугольном лотке из некрашеной жести, лежали три скоросшивателя.
Макс сделал шаг внутрь. Подошва сапога притерлась к линолеуму с коротким визгом. Тяжелый плазморез на трехточечном ремне ударил стволом о край стола, сбив слой серой пыли.
Сзади, перекрывая плечом единственный выход в коридор, встал Фил. Дистанция — ровно два метра. Он не убирал пальцы с горловины разгрузочного жилета, а ствол его карабина смотрел под углом в сорок пять градусов, отсекая путь обратно к вольерам.
Макс протянул руку к лотку. Пальцы в перчатке из воловьей кожи нащупали корешок верхней папки. Серый технический картон был шершавым, сухим, отсыревшим по углам от подвального конденсата. На обложке стоял смазанный фиолетовый штамп с тремя жирными точками — личная печать Внутренней Защиты.
Шур-р-х.
Бумага подалась с глухим сопротивлением. Первый лист пожелтел по краям, по центру шла машинописная лента, выбитая на тяжелой армейской механике. Запах старой типографской краски — едкий, керосиновый — ударил в носоглотку сквозь фильтр респиратора.
Макс опустил голову. Узкий желтый луч налобного фонаря высветил заголовок:
[ПРОЕКТ: КОРНИ // СЕКТОР 3814 // СПЕЦИФИКАЦИЯ РЕЗЕРВНЫХ МАТРИЦ]
Строки шли плотно, без интервалов. Таблицы совместимости. Процент выживаемости тканей при воздействии гальванических суспензий.
Взгляд Макса зацепился за третью графу в середине листа.
[СУБЪЕКТ #00415]
Воздух в груди застрял на вдохе.
Диафрагму стянуло жестким, ледяным узлом. Боль ударила под ложечку — тупая, физическая, словно в солнечное сплетение вогнали свинцовый брусок. Пальцы левой руки непроизвольно сжались. Толстый картон скоросшивателя под ногтем большого пальца лопнул. Сухой, резкий треск раздираемой бумаги прозвучал в тесной каморке громче выстрела. Лист с машинописью сорвался со стальной скобы, обнажив рваный белый срез.
Бен. Пятилетний мальчик в синей пижаме с ракетами, который два дня назад в Беллвуде держал его за палец и просил показать, как чинить карбюратор.
Они вели его. Они вели учет его крови.
Макс медленно, не разжимая пальцев на разорванном картоне, повернул корпус вправо на сорок пять градусов. Шея двигалась тяжело, жилы натянулись до сухой боли в затылке.
Фил стоял в дверном проеме. Он не смотрел на разорванный скоросшиватель. Его правая рука — без суеты, тяжелым и выверенным движением — уже соскользнула с грудного ремня и легла на ребристую рукоять плазмореза, свисавшего на тактическом карабине. Палец лег вдоль спусковой скобы. Плечи Фила чуть приподнялись, распределяя вес по обеим стопам для устойчивости.
— Фил... — голос Макса опустился до низкого, скрежещущего звука, в котором не осталось человеческих обертонов. Слова выходили сквозь стиснутые челюсти, как через жернова.
— Что здесь делает имя моего внука?
Фил не отвел взгляда. В тусклом желтом свете фонаря его лицо казалось плоским, серым, вылепленным из сухого гипса. На скуле дернулся короткий желвак.
— Сервантис проверял все родовые линии Санитаров, Макс, — голос Фила прозвучал ровно, сухо, без тени оправдания или вины. Так говорят санитарные инспекторы, зачитывающие опись подлежащего забою скота.
— Твоя семья — носители латентного гена Анодитов. Ты тридцать лет скрывал био-карту Вердоны от архива Управления. Ты думал, тебя это не коснется?
Макс шагнул от стола. Полтора метра дистанции сократились до одного шага. Папка в его руке смялась в бесформенный ком, листы с черными типографскими таблицами осыпались на цинковый стол.
— Он ребенок, — вытолкнул Макс. Воздух из легких выходил короткими, раскаленными толчками.
— Ему пять лет.
— Для Сервантиса он не ребенок, — Фил чуть сместил локоть, и дуло его оружия качнулось по направлению к грудной пластине Макса.
— Для Сервантиса он биологический ключ. Если Азмут сбросит Омнитрикс на Землю, этот прибор настроен на твой генетический маркер. На твою кровь. А значит — на твоих сыновей и твоих внуков. «Корни» не оставят такой рычаг без присмотра.
Макс замер. Мышцы правого предплечья одеревенели, пальцы сами легли на переключатель огня на плазморезе.
Внутри рухнула последняя опора. Тридцать четыре года службы. Тридцать четыре года рапортов, зачисток, слепой веры в то, что серая форма Санитара отделяет порядок от хаоса. Не было никакого порядка. Была только закрытая лаборатория под сорока метрами бетона, где в картонных папках лежали имена его детей, распределенные по графам биологического расхода.
Если он останется в Корпусе — Бена заберут. Не чужие. Свои. По протоколу, с утвержденной печатью Магистрата.
Отставка перестала быть выбором. Она стала единственным рубежом обороны.
— Убери руку с оружия, Фил, — произнес Макс. Голос был тихим, ровным, без единого колебания воздуха.
Фил медленно, не отрывая глаз от лица напарника, сдвинул ладонь с рукояти на два сантиметра вверх, оставив пальцы на ствольной коробке.
— Мы не договоримся, да, Макс?
— Нет, — Макс швырнул скомканную папку на стол. Листы ударились о цинк с глухим, сухим шелестом.
— Не договоримся.
Большой палец правой руки скользнул по ребристому флажку предохранителя, сдвигая стальной лепесток вниз.
Щелк.
Сухой, отчетливый металлический звук сработал в замкнутом объеме коридора, как выбитый капсюль. В секторе перед камерой номер двенадцать стояли две мертвые прожекторные стойки: их линзы были выбиты рикошетами, из разбитых цоколей тянуло горелым карболитом. Синий конус налобного фонаря Фила упирался в массивную спину Макса, дробясь о серый брезент штурмовой куртки и выхватывая на мокром бетоне стен застарелые, буро-багровые потеки.
Дистанция между ними составляла ровно два с половиной метра.
Макс стоял у самого смотрового окна камеры, перекрывая плечами узкий стальной проем. Его подошвы намертво впечатались в скользкую плитку пола. Ни движения. Ни покачивания ствола. Плазморез лежал в его перчатках неподвижной горизонталью — титановый срез раструба смотрел в пол под углом сорок пять градусов, но Фил слишком хорошо знал этот хват. Если Макс решит вскинуть оружие, наведение займет меньше четверти секунды.
Фил повел плечами, упираясь лопатками в сырой, осыпающийся бетон за своей спиной. Поза была нарочито небрежной: локти опущены, карабин висит на одноточечном ремне у правого бедра, левая рука свободно лежит на подсумках разгрузки. Но подушечка указательного пальца уже нащупала холодную сталь спускового крючка. В левом сапоге, прямо над щиколоткой, украденный модуль памяти отдавал в голень тупым, твердым давлением.
Из-за двенадцатисантиметрового бронированного стекла изолятора доносился прерывистый, свистящий звук. Семилетний гибрид задыхался в темноте, скребя ногтями по сырому полу.
— Макс, очнись, — голос Фила прозвучал вкрадчиво, с хриплой, почти дружеской доверительностью. Он чуть наклонил подбородок, не сводя глаз с затылка напарника.
— Вселенная гниет! Совет протух, Сервантис режет детей, Вилгакс идет к Земле! Ты кому собрался сдавать этот рапорт? Лабри? Он положит его под сукно в тот же день, а тебя спишет в архив с урезанной пенсией.
Макс не шелохнулся. Пыль на его шлеме тускло отсвечивала в синем луче.
— Мы заберем диски, — Фил сделал едва заметный шаг вперед, сократив дистанцию на десять сантиметров, но тут же замер, поймав микродвижение левого локтя Макса.
— Пустим в бункер термит, спалим лабораторию к чертовой матери и уйдем богатыми людьми. За эти схемы синдикаты отвалят столько, что твоим сыновьям хватит на три жизни вперед. Зачем тебе этот мутант? Он сдохнет через двое суток от распада клеток. Ты сам видел срезы в автоклавах.
В коридоре повисла тишина, нарушаемая лишь глухим капаньем хладагента в вентиляционной шахте.
Фил ждал. В его голове шел четкий расчет долей секунды: угол подъема ствола, траектория ухода за бетонный выступ, скорость реакции ветерана. Макс был старше на двенадцать лет. У Макса за плечами было сорок ранений и забитые солями суставы, но этот старый волк умел стрелять на звук быстрее, чем срабатывало реле автомата. Фил не хотел стрелять. Стрельба по Магистру — это несмываемый маяк для Внутренней Защиты. Но оставлять свидетеля с рапортом в руках он не собирался.
Макс медленно повернул голову.
В профиле его лица, выхваченном синим светом, не осталось ни тени сомнения, ни колебания. Глаза под седыми, забитыми песком бровями смотрели на Фила так, словно перед ним стоял не напарник, с которым они делили пайки на передовой в Ануре, а очередная зараженная падаль из глубин шахты.
— Ты сгнил раньше Совета, Фил, — произнес Макс.
Слова прозвучали без крика, без нажима — ровным, глухим тоном человека, заколачивающего гвозди в крышку гроба.
Фил почувствовал, как мышцы на его скулах свело короткой, злой судорогой. Пальцы на спусковом крючке побелели, вогнув металл скобы до упора свободного хода. Вся эта напускная святость Теннисона, вся эта тупая, крестьянская мораль беллвудского обывателя встала поперек горла.
— Ну давай, — прохрипел Фил, и его голос сорвался на змеиный шепот.
— Попробуй вытащить его мимо меня, Магистр. Посмотрим, чья присяга крепче.
Ни единого слова не вышло в ответ. Мышцы правого предплечья сработали раньше, чем затихло эхо голоса Фила. Макс не поднимал приклад к плечу — в замкнутом объеме коридора на это ушло бы две десятых секунды, которых у него не было. Ствол плазмореза сорвался с нижней траектории коротким, жестким рывком от бедра. Большой палец сдвинул тумблер мощности на отметку одиночного фазового выстрела, и указательный палец в замшевой перчатке выбрал свободный ход спускового крючка.
БА-А-УМ!
Титановый раструб оружия выплюнул сгусток ионизированного водорода. Ослепительно-голубая вспышка с температурой под восемь тысяч градусов разорвала полумрак коридора, выжигая на сетчатке глаза через защитный щиток белое негативное пятно. Луч ударил в пол ровно в десяти сантиметрах перед носком левого сапога Фила.
Бетонный настил отозвался глухим разрывом. Керамическая плитка пола лопнула на глубину трех сантиметров, рассыпаясь в пыль и брызги жидкого стекла. Ударная волна ударила по голеням Фила, швырнув в стороны ошметки расплавленного линолеума и мелкие раскаленные осколки кремния.
Фил отреагировал на чистом рефлексе выживания. Его тело выбросило вправо еще до того, как звук выстрела отразился от потолка. Подошвы сапог с визгом проехались по слою эмульсии, он потерял опору, сбил локтем пожарный щит и кубарем влетел в узкую нишу за бетонной колонной в четырех метрах от камеры. Его автомат лязгнул о чугунную трубу гидранта, а из глубины ниши донесся свирепый металлический лязг передернутого затвора.
Макс сделал один широкий шаг назад.
Его спина с глухим стуком бронежилета впечаталась в холодную стальную коробку дверного проема камеры номер двенадцать. Он намеренно перекрыл своим широким корпусом смотровое окно из бронестекла, отрезая внутреннее пространство изолятора от сектора возможного обстрела.
Ствол плазмореза оставался наведен на угол бетонной колонны, за которой засел Фил. В воздухе стояла плотная, удушливая гарь: запах раскаленного бетона, испарившегося фреона и концентрированного озона, от которого першило в горле. Из раструба оружия поднимался тонкий, ровный жгут сизого дыма.
— Шаг в сторону двери — и следующий заряд пойдет в колено, — голос Макса прозвучал сухо, без крика, перекрывая гудение вентиляторов. Слова падали, как тяжелые свинцовые гири.
— Проваливай к лифтам, Фил.
За колонной раздалось тяжелое, прерывистое дыхание. Фил хрипел, отплевываясь от пороховой пыли и бетонной крошки, засыпавшей ему лицо.
— Ты спятил, Макс! — донесся из-за угла сорванный, ядовитый лай Фила. Металл его оружия скрежетал о стену, но ствол из-за укрытия не высовывался — Фил знал, что Макс срежет любую высунувшуюся конечность с точностью до миллиметра.
— Ты ради этой твари все под откос пустил! Ты думаешь, тебя на базе по головке погладят?! Ты пожалеешь об этом, Теннисон! Ты и вся твоя святая семейка! Я лично прослежу, чтобы Сервантис узнал каждую строчку из твоего личного дела!
Макс не слушал угроз. Он удерживал оружие правой рукой, прижав локоть к ребрам для компенсации массы тяжелого ствола, а левой рукой выдернул из набедренного кармана универсальный мультитул Санитаров.
Металлический зонд прибора вошел в сервисный разъем электронного замка камеры с сухим, плотным кликом. На панели вспыхнул желтый диод взлома протокола. Макс начал пошаговый ввод мастер-кода обхода защиты, пальцы работали наощупь, не отрывая взгляда от границы тени за колонной.
Из раструба плазмореза тянулся низкий, затухающий звук.
В-у-у-у-м-м.
Конденсаторы оружия остывали, сбрасывая избыточное напряжение в радиаторную решетку ствольной коробки. Этот звук был Максу знаком по десяткам боев в секторе Хоросс, но сейчас он звучал как точка невозврата. Тридцать лет дружбы, тридцать лет совместных рейдов и зачисток закончились одной оплавленной воронкой в полу невадского бункера.
Фил выберется наверх. Фил сдаст все данные Сервантису, выставит Макса предателем и продаст остатки кодов черному рынку. С этой секунды за спиной Макса больше не было Корпуса. С этой секунды Санитары Космоса стали для него охотниками.
Из-за заблокированной двери изолятора донесся тихий, слабый удар. Мальчик внутри нащупал стекло, услышав выстрел.
Замок камеры издал двойной короткий писк.
Бип-бип.
Электронный ригель с шипением освободил захваты. Стальная дверь двенадцатого изолятора дрогнула и отошла от рамы на три сантиметра.
Макс перехватил плазморез двумя руками, не делая ни шага вперед, и выставил прицел ровно по верхнему краю укрытия Фила.
— Десять секунд на выход к шахте, Фил, — произнес Макс.
— Время пошло.
Подглава II.3: Контр-удар охраны
Сирена не просто выла — она вбивала звук прямо в кости черепа. Сто двадцать децибел аварийного зуммера резали воздух с частотой армейского отбойника: два коротких, бьющих по перепонкам гудка, затем секундный провал тишины, в котором слышался лишь сухой треск закоротившей проводки. Красный стробоскоп под потолком срывался каждые полсекунды. Вспышка — и коридор заливало багровым, густым светом; затухание — и все тонуло в черных, резких тенях от разбитых перекрытий.
Из темноты лифтового холла, в тридцати метрах впереди, раздался тяжелый, дробный шаг.
Удар. Скрежет стального копыта о кафель. Треснувшая плитка брызнула осколками из-под трехсоткилограммовой опоры.
Из дымовой завесы, волоча по полу шлейфы разорванных гидравлических шлангов, вышли три синтета зачистки «Кадмус». Трехметровые безликие монолиты из матового серого полимера. На покатых, лишенных шейных сочленений плечах не было голов — лишь узкие горизонтальные прорези оптических сканеров, горевшие тусклым, мертвым янтарем. Вместо правых предплечий у машин были смонтированы длинные шестигранные кожухи игольчатых скорострелов, подключенных к барабанным магазинам на спинных пилонах.
Макс перехватил узел под левым локтем.
Двадцать два килограмма живого, сжатого в комок веса давили на ребра. Завернутый в штурмовую куртку ребенок дышал часто, поверхностно, уткнувшись мокрым, горячечным лбом в замок разгрузочного жилета Макса. Пальцы левой руки Магистра намертво вцепились в плотный ворот куртки, фиксируя тельце на бедре, как зажатый мешок с боекомплектом. Центр тяжести сорвался: левая сторона тела была наглухо заблокирована, любое резкое смещение вправо грозило вывихом плеча.
Правая рука в замшевой перчатке подняла плазморез на уровень груди. Три килограмма закаленного титана и керамики держались на весу одной кистью. Мышцы предплечья свело тугой, ноющей судорогой, указательный палец лег на скобу.
Вжи-и-и-у-у-т!
Ведущий синтет поднял правую культю. Спаренный блок иглометов раскрутился со звуком циркулярной пилы, режущей тонкий лист жести.
Тысяча вольфрамовых игл калибра два миллиметра ударила по коридору сплошным конусом. Стальной рой срезал штукатурку с левой стены, прошил кабельные трассы и вонзился в бетон у ног Макса. Мелкие, раскаленные от трения иглы рикошетили от пола с тонким поросячьим визгом, вспарывая линолеум и выбивая фонтанчики серой пыли.
В восьми метрах правее, за массивной опорной колонной, загрохотал короткий карбин Фила.
Тра-та-та-тах!
Очередь бронебойных патронов с визгом прошлась по грудной пластине ведущего синтета. Пули выбивали из серого полимера сухие белые искры, но трехметровая туша даже не замедлила шаг. Машина перла вперед, монотонно сокращая дистанцию: двадцать пять метров, двадцать два, двадцать.
— Целься в сочленения плеч! — заорал Фил из-за колонны. Его голос сорвался на хриплый фальцет, пробиваясь сквозь вой сирены и грохот рикошетов. Фил выщелкнул пустой магазин, жестяной сектор ударился о кафель с сухим звоном.
— У них там гидроприводы! По корпусу бить бесполезно!
Макс не ответил. Он выставил вперед правое колено, уперев локоть стреляющей руки в собственный бок, чтобы создать жесткий треугольник опоры.
Синтет слева поднял руку для второго залпа. Янтарный глаз сканера на его башне мигнул, захватывая силуэт Макса и ребенка.
Макс нажал спуск.
БУМ!
Одиночный фазовый разряд вырвался из раструба с громовым треском. Отдача выстрела, совершенного с одной руки, была зверской: сустав правого запястья обожгло тупой болью, ствол подбросило на сорок градусов вверх, а плечо резко отдернуло назад. Но сгусток бело-голубой плазмы ушел точно по траектории.
Луч вошел в левый плечевой шарнир головной машины.
Полимерная броня вокруг сустава мгновенно вспучилась черным пузырем и испарилась. Пятидесятимиллиметровый шток гидроцилиндра перерезало, как раскаленной нитью. Из разорванного сочленения фонтаном ударила мутная синтетическая жидкость, вспыхнувшая на лету от остаточной температуры плазмы. Рука синтета вместе с раскрученным игольчатым блоком бессильно повисла на пучке закоротивших проводов, пропахав стволами по полу.
Машина качнулась, сбивая шаг, но две другие уже выходили на директорию огня.
— Держи левый фланг! — рявкнул Макс, не глядя в сторону Фила. Ребенок на его левом боку судорожно дернулся от звука выстрела, пальцы мальчика впились в ткань его брюк через брезент.
— Не дай им перекрыть выход к шахте!
Фил выкатился из-за колонны на правое колено, вогнав свежий магазин в приемник до жесткого щелчка. Его карабин застучал длинной, частой очередью, выцеливая второй сустав раненого синтета.
Двенадцать метров до лифтов. Коридор превратился в горящую аэродинамическую трубу. Запах паленого пластика, кипящей гидравлики и аммиака выжигал легкие, но Макс уже перенес вес тела вперед, делая первый тяжелый шаг навстречу наступающим машинам.
Последний синтет рухнул на колени с тяжелым, ломающим звуком пластика. Из разорванного плечевого шарнира хлестала мутная, пенящаяся гидравлическая жижа, шипя на раскаленном кафеле. Автоматический скорострел на его правой руке дернулся в последний раз, выплюнув пустой щелчок бойка, и заглох. Коридор перед лифтовым холлом затянуло сизым, маслянистым дымом, в котором тускло гасли желтые искры от перебитых кабелей. Под потолком с мерным, удушающим интервалом выла сирена — звук теперь двоился, отражаясь от пустой шахты подъемника.
Фил опустил раскаленный ствол карабина. От цевья пахло жженым порохом и перегретой сталью. Сделав три коротких шага, он подошел к дымящейся туше центральной машины. Трехметровый полимерный корпус оседал, пластик на грудной пластине вздулся от плазменного прожога крупными, черными пузырями. Фил присел на корточки, упершись левой рукой в скользкий пол. Пальцы в замшевой перчатке нащупали трещину в сервисном люке на затылочной части синтета.
Крышка блока управления поддалась с сухим треском разломанных защелок. Внутри, в гнезде из плавящегося кремнезема, стоял компактный накопитель боевого ИИ — плоский прямоугольный диск из черного термостойкого композита. Фил вцепился в него пальцами. Пластик корпуса обжигал даже через плотную замшу: температура накопителя перевалила за восемьдесят градусов. Он рванул на себя. Медные штифты коннектора срезало с коротким металлическим визгом. На ладони остался тяжелый, стограммовый прямоугольник, пахнущий выгорающим лаком и микросхемами.
Фил не стал подниматься. Прикрывая корпус правым бедром от проема шахты, он опустил руку к левой щиколотке. Пальцы нащупали потайную молнию на внутренней стороне голенища армейского сапога. Тонкий бегунок разошелся с коротким шелестом. Фил втолкнул раскаленный диск внутрь, прямо поверх уже спрятанной кассеты Сервантиса, и защелкнул фиксатор.
Щелк.
Металлический язычок замка сел в паз. Диск лег вплотную к большеберцовой кости, отдавая в ногу плотным, сухим теплом. Полный пакет: карты скрещивания, схемы боевых синтетов и закрытые логи базы. Весь невадский арсенал в одном сапоге.
Фил поднялся на ноги, вытирая сажу со лба тыльной стороной рукава, и повернулся к шахте.
В пяти метрах впереди, у открытого дверного проема подъемника, стоял Макс.
Налобный фонарь Магистра был выключен — его фигура вырисовывалась черным, монументальным силуэтом на фоне мерцающих аварийных стробоскопов. Макс стоял полубоком, прижимая завернутого в брезент ребенка к левой стороне груди. Мальчик затих, уткнувшись лицом в швы бронежилета. В правой руке Макса поблескивал стальной карабин подъемного троса, уже защелкнутый на его поясной обвязке.
Макс смотрел прямо на Фила.
В этом взгляде из-под седых, засыпанных цементом бровей не было ярости. Там лежало мертвое, тяжелое понимание. Макс видел движение руки к сапогу. Макс знал цену каждому шагу своего напарника. Но ребенок на его бедре тяжело дышал, роняя на брезент редкие капли темной сукровицы, а под перекрытиями третьего уровня уже нарастал низкий, монотонный гул автономного термитного самоликвидатора. У Макса не было ни лишних патронов, ни пяти минут на досмотр и расправу.
— Цепляй карабин, Фил, — голос Макса перекрыл вой сирены. Звук был сухим, плотным, как удар обуха по мерзлой земле.
— Бункер встал на автономный подрыв.
Фил осклабился, сплюнув на пол темную слюну, и закинул карабин за спину. В его походке снова прорезалась прежняя небрежная развязность — опасность осталась позади, трофеи были надежно упрятаны, а мораль Магистра связывала тому руки крепче любых кандалов.
— Иду я, иду, — проворчал Фил, сокращая пятиметровую дистанцию широкими, пружинистыми шагами. Подошвы сапог звонко шлепали по гидравлической луже.
— Своих не бросаем, верно, Магистр?
Макс не ответил. Он взялся левой рукой за арамидный канат, уперся сапогом в стальной порог шахты и приготовился к рывку наверх.
БЛОК III: ПРАВДОИСКАНИЕ И ПРЕДАТЕЛЬСТВО
Белый слепящий столб ударил снизу с глухим, утробным рыком, от которого зазвенели железобетонные кольца шахты.
Фил дернул головой, срывая с шлема прибор ночного видения: окуляры вспыхнули зеленым молоком, ослепив до рези в веках. Пять термитных шашек на нижних ярусах прогорели одновременно, взрезав переборки с температурой в три тысячи градусов. Волна горячего воздуха рванула вверх по узкому стволу шурфа, обдав голени Фила сухим, обжигающим жаром, пахнущим расплавленным кремнием и шлаком.
Пальцы в промасленных перчатках лихорадочно перехватывали арамидный канат. Рывок. Еще рывок. Мышцы спины и плеч горели от натуги. Подошвы сапог скребли по мокрому бетону, выбивая крошку, а под левым голенищем твердый корпус украденного диска с силой врезался в кость при каждом движении ноги.
В шести метрах ниже по тросу медленно, монолитно поднимался Макс.
Ослепительное сияние термита снизу чертило на стенах шахты его гигантскую, изломанную тень. На широкой спине Магистра туго сидел спасательный мешок: двадцатидвухкилограммовый груз раскачивался в такт подъему, но ноги Макса находили упор в скользкий бетон с тяжелой, механической точностью. Каждый его шаг был выверен до сантиметра — ни суеты, ни лишней траты дыхания.
— Жмет жар! — заорал Фил в темноту шурфа, перекрывая гул сгорающих перекрытий. Голос сорвался на сиплый лай, горячий воздух драл глотку.
— Макс, быстрей! Сейчас реактор детонирует!
— Реактор залит бетоном, — донесся снизу глухой, ровный голос Макса. В нем не было и следа паники. Канат под его весом даже не дрогнул.
— Горит только лаборатория. Залезай.
Фил в последний раз рванул трос обеими руками, уперся локтями в стальной окладень технологического люка и выкатился на холодный песок Мохаве.
Воздух пустыни ударил в лицо чистой, четырнадцатиградусной прохладой.
Фил упал на четвереньки, судорожно отхаркивая серую цементную пыль, затем поднялся и перехватил страховочный фал, помогая вытянуть тяжелый брезентовый мешок.
Спустя минуту из проема показался шлем Макса.
Магистр перевалил корпус через срез люка, отстегнул карабин и бережно опустил мешок на песок. Ребенок внутри шевельнулся, тихо застонав сквозь слой брезента. Макс расправил клапан мешка, освобождая лицо мальчика, затем кивнул Филу в сторону черного внедорожника, стоявшего в двадцати метрах у подножия дюны.
— Относи его в машину, — сухо приказал Макс, не поднимая глаз.
— Включи обогрев салона. Дай воды.
— А ты? — Фил подхватил мешок за лямки, закинув карабин за спину.
— Закрою створку. Иди.
Фил сплюнул под ноги и потащил ребенка к машине, его сапоги глубоко вязли в сухом песчаном наносе.
Макс остался у края шурфа один.
Сдвиг восприятия наступил вместе с тишиной. После рева термита и воя сирены пустыня казалась абсолютно немой: лишь сухой ветер шуршал в высохших ветках кустов юки, да из открытого колодца поднимался плотный, тяжелый жгут серого дыма, пахнущий жженой изоляцией и бетоном. На востоке, над зубчатым хребтом гор, пролегла узкая розово-серая полоса рассвета.
Макс повернулся спиной к внедорожнику, заслонив линию обзора своим массивным корпусом.
Пальцы правой руки расстегнули внутренний клапан штурмового жилета, проникнув за кевларовую бронепластину. Там, в глубоком нагрудном кармане, покоился предмет.
Макс извлек его на свет.
Это был круглый диск диаметром семьдесят миллиметров, отлитый из матового бронзового сплава. Поверхность металла была неестественно гладкой — на ней отсутствовали стыки, крепежные винты и следы механической обработки. Артефакт не нагрелся от жары пустыни и не остыл от ночи: он сохранял глубокий, устойчивый холод гальванической технологии высшего порядка.
Макс сжал диск в ладони. Подушечка большого пальца легла на неприметную вогнутость в центре тыльной стороны.
Пять коротких нажатий. Код синхронизации, переданный Первичным Мыслителем в 1994 году.
Металл под пальцем отозвался сухим, беззвучным механическим кликом.
Клац.
По внешнему ободу диска пробежала едва заметная микроскопическая спираль. Устройство сгенерировало квантовый импульс суб-пространственной связи. В воздухе над диском на долю секунды возникла тонкая, толщиной в швейную иглу нить изумрудно-зеленого света.
Без звука. Без вспышки.
Зеленый луч вспорол розовеющее небо Мохаве, пробил слои атмосферы и ушел в зенит — туда, где за миллионы световых лет на Галван Прайм принимающая матрица Азмута зафиксировала географические координаты планеты Земля, Сектор 3814. Координаты, намертво привязанные к генетической карте семьи Теннисонов.
Бронзовый сплав в руке Макса резко потяжелел. Внутренний механизм устройства самоуничтожился: металл потерял молекулярную кристаллическую решетку, осел серым пористым шлаком и рассыпался на песок мелкой металлической пылью.
Макс разжал перчатку. Серый порошок сорвался с ладони и развеялся утренним ветром над дымящимся жерлом шурфа.
Связь замкнулась. Жребий был брошен.
Макс вытер ладонь о бедро, поправил ремень плазмореза и неторопливым, тяжелым шагом направился к заведенному внедорожнику.
Зеленая игла распалась в зените без звука, оставив в предрассветных облаках короткий, мгновенно выгорающий след ионизированного воздуха. Спектр вспышки был чистым, хирургически точным — такой цвет дает только гальванический тахионный импульс, пробивающий тропосферу под углом девяносто градусов. Облака над Мохаве окрасились в пепельно-розовый оттенок зари, и в этой холодной полутьме след сигнала растаял за три секунды, словно по тонкому льду провели раскаленным лезвием.
В правой ладони закипел металл.
Бронзовый сплав Первичного Мыслителя не взрывался — он разрушался по молекулярной сетке. Гладкая, безупречная поверхность семидесятимиллиметрового диска пошла мелкими серыми пузырями, оседая и теряя форму. Через толстую замшу тактической перчатки в подушечки пальцев ударило сухое, едкое тепло: температура распада поднялась до ста двадцати градусов. Гальванические связи рушились, превращая сложнейший квантовый приемопередатчик в бесформенный, ноздреватый комок свинцового шлака.
Макс разжал пальцы.
Тяжелая серая капля размером с грецкий орех сорвалась с перчатки и упала в сухую пыль у среза бетонного шурфа.
Хруп.
Звук падения был глухим, коротким. Макс опустил взгляд на дымящийся ком, шагнул правой ногой вперед и с усилием вдавил рифленую подошву армейского ботинка в горячий металл. Он провернул каблук на сто восемьдесят градусов, перенеся на носок весь вес своего тела. Пористый шлак под весом девяноста килограммов хрустнул, рассыпавшись в мелкую серую золу, которая моментально перемешалась с кварцевым песком и пеплом сгоревшей шахты. Никаких следов. Никаких артефактов для протоколов досмотра.
Сухой хруст песка отозвался в затылке эхом двухлетней давности.
1994 год. Орбитальный маяк над Юпитером. Низкорослый, согбенный силуэт Азмута в тусклом свете консоли и его сухой, старческий голос: «Если мне придется спрятать Матрицу от Совета и Вилгакса, я не доверю ее тайникам в мертвых скалах. Скалы можно вскрыть плазмой. Я привяжу вектор сброса к живой крови. К твоей крови, Максвелл. К геному тех, кого ты вырастил».
Макс тогда промолчал. Он надеялся, что этот сигнал никогда не потребуется. Он верил, что зачистка невадского филиала «Кадмус» будет обычной ликвидацией контрабандного узла.
Но «Кадмус» оказался лабораторией по разделке детей. И теперь пути назад не было.
Сброшенный квантовый пакет ушел по субпространственному каналу прямой наводкой на Галван Прайм. Координаты сектора 3814, квадрат Невада-Орегон, биометрический код семьи Теннисонов. Если капсула с Омнитриксом когда-нибудь сорвется с орбиты создателя и войдет в земную атмосферу, автоматика наведения не станет искать военных, президентов или генералов Санитаров. Она пойдет по гравитационному и генетическому следу. Она упадет под ноги тем, в чьих жилах течет кровь Макса.
К Карлу. К Фрэнку. Или к тем, кто родится после них.
К десятилетнему мальчишке, который спустя одиннадцать лет выйдет в сумерки орегонского леса за сухими ветками для костра.
Макс поднял голову к розовеющему небу. Гортань пересохла от известковой пыли, слова вышли сухим, глухим шелестом, который пустынный ветер тут же унес в сторону каньона:
— Я сделал свой ход, Азмут. Теперь держи свое слово.
В воздухе пахло щелочью, остывающим бетоном и утренней полынью. Никакого ответа из зенита не последовало. Лишь тусклая утренняя звезда на западе плавно меркла в лучах восходящего солнца.
Макс оправил разгрузочный жилет. Правая рука привычным движением легла на ствольную коробку плазмореза, прижав оружие к бедру.
В двадцати метрах позади, у подножия пологой дюны, стоял черный внедорожник. Из выхлопной трубы машины ровной серой струей поднимался дым — Фил уже завел двигатель и включил обогрев салона. За тонированным боковым стеклом угадывался силуэт Фила, склонившегося над сиденьем.
Фил проверял трофеи. Фил пересчитывал добычу.
Макс сделал глубокий вдох, ощутив, как ремень плазмореза привычно режет правое плечо, и зашагал к машине.
Подглава III.2: Трагедия на выходе
Запах несгоревшего бензина из выхлопной трубы смешивался с сухой, прокаленной зарей пылью каньона. Черный борт внедорожника уже начал нагреваться под первыми косыми лучами восходящего солнца: матовая краска кузова отдавала в ладони сухим теплом. Двигатель работал на холостых оборотах с мерным, низким урчанием пятилитрового блока. Фил стоял у распахнутой задней распашной двери багажника, выставив левую ногу на бампер и заслоняя своим телом обзор со стороны пассажирского салона.
Пальцы в замшевой перчатке быстро скользнули по голенищу левого сапога. Короткий металлический бегунок потайной молнии разошелся без единого звука. Фил извлек магниевый брусок накопителя: металл успел остыть до температуры утреннего воздуха, отдавая в подушечки пальцев плотным, шероховатым холодом.
В кармане разгрузки уже лежала вторая часть трофея — плоский мини-ридер черного рынка с двухдюймовым монохромным дисплеем. Фил щелкнул интерфейсной скобой, вогнав кристалл в приемный паз с сухим, плотным щелчком.
Экранчик ридера мигнул бледно-зеленым светом.
По узкому стеклу побежали строчки директорий:
«ROOTERS-EXP // GEN-MAPS // CADMUS-SEC3».
Фил быстро пролистал заголовки правым большим пальцем. Сто восемьдесят мегабайт чистых биометрических карт, формулы синтеза ДНК Тетрамандов, дозировки катализаторов и протоколы гибридизации с человеческим материалом. Полный архив базы. На аукционе в секторе Ориос за такой пакет наемники отвалят не меньше пятидесяти тысяч кредитов чистым экридиумом. Хватит на собственный дом в Новой Зеландии, поддельные документы первого класса и спокойную жизнь вдали от присяг, космоса и параноиков из Совета.
Хлоп.
Глухой, тяжелый стук закрывшейся задней пассажирской двери заставил мышцы на шее Фила натянуться до хруста в позвонках.
Макс закончил с ребенком.
Звук шагов по гравию приближался с правой стороны борта. Мелкие камни хрустели под подкованными армейскими подошвами с размеренным, тяжелым ритмом — шаг в секунду. Фил дернул пальцами, вырывая кристалл из гнезда ридера, и судорожно сунул оба предмета обратно за отворот сапога.
Металлический корпус ридера звякнул о титановую пластину щиколотки.
Слишком громко для пустого утреннего каньона.
Фил не успел выпрямиться. Его пальцы все еще сжимали кожаный край голенища, когда тяжелая тень Магистра перекрыла полосу утреннего света на пыльном крыле машины.
Макс вышел из-за задней стойки внедорожника. Дистанция — два шага. Метр и восемьдесят сантиметров.
Макс стоял неподвижно, опустив руки вдоль тела. На его плече висел пустой чехол от армейской фляги, а на манжете куртки темнело свежее мокрое пятно от воды, которой он поил мальчика. Седые брови Магистра были сдвинуты к переносице, глаза под ними смотрели прямо на скрюченную позу Фила и его пальцы у сапога.
В этом взгляде не было вопроса. Там было холодное, свинцовое утверждение.
— Что у тебя в сапоге, Фил? — голос Макса прозвучал сухо, тихо, но в нем пролегла такая низкая, глухая сталь, что двигатель внедорожника словно ушел на задний план.
Фил медленно, с показной неторопливостью распрямил спину. Он поднялся с колена, отряхнул пыль с брючины и криво осклабился, выставив вперед плечо. Вся его поза выражала наглую, задиристую готовность к драке.
— Ничего такого, что касалось бы тебя, Магистр, — процедил Фил, и в его голосе прорезался неприкрытый уличный цинизм.
— Просто страховка на старость.
— Доставай, — Макс сделал полшага вперед. Пространство между ними сжалось до метра. На таком расстоянии реакция измерялась миллисекундами.
— Ты сдал значок, но ты всё еще на службе Корпуса, пока мы не доехали до базы. Ты не вывезешь эти файлы с объекта.
Фил перенес вес тела на правую ногу, его правая ладонь зависла в трех сантиметрах от кобуры с плазменным пистолетом.
— Попробуй забрать, Максвелл, — прошептал Фил, и его зрачки сузились в точки под ярким светом пустынного солнца.
— Мы оба знаем, что ты не выстрелишь в спину старому напарнику. Твоя честь тебя и похоронит.
Макс не ответил. Его дыхание стало абсолютно беззвучным. Правая рука Магистра, лежавшая на пряжке разгрузочного пояса, плавно, без единого рывка сместилась к рукояти бластера.
В тишине каньона щелкнул первый остывающий клапан мотора внедорожника.
Пальцы правой руки сомкнулись на рифленой рукояти пистолета за сотую долю секунды. Макс не тратил время на замах — предплечье сработало коротким рывком вниз и вперед, выдергивая короткий ствол из набедренной кобуры. Защелка фиксатора сорвалась с сухим пластиковым треском. Срез раструба опустился под углом сорок градусов, нацелившись в пространство между ступнями Фила.
БА-АХ!
Хлопковый звук выстрела разорвал тишину каньона, ударив по ушным перепонкам плотной волной сжатого воздуха. Ионизированный разряд вошел в сухую почву ровно в одном сантиметре от носка левого сапога Фила.
Гравий и кварцевый песок под лучом моментально потеряли твердость. Земля вспучилась, превращаясь в кипящую, ослепительно-желтую воронку жидкого стекла глубиной в пять сантиметров. Волна жара лизнула подошву сапога Фила: вулканизированная резина на ранте мгновенно зашипела, обугливаясь и выделяя едкую черную вонь сгоревшего каучука. Мелкие раскаленные песчинки дробью ударили по щиткам на голенях.
Фил дернулся всем телом, но отскочить не успел — инерция прижала его спиной к теплому борту внедорожника. Руки Фила непроизвольно взлетели на уровень груди, растопырив пальцы в грязных перчатках. Челюсть напарника отвисла, из приоткрытого рта вырвался короткий, застрявший в гортани хрип. В расширившихся зрачках застыло отражение дымящегося расплава у его ног.
Ствол в руке Макса замер. Неподвижный, зафиксированный в жестком замке локтевого сустава, наведенный точно в чашечку правого колена Фила. Расстояние — ровно один метр.
Макс сделал полшага вперед, перекрывая Филу любой угол для рывка к водительской двери. Из раструба пистолета струился тонкий серый дым, пахнущий концентрированным озоном и жженой медью.
Макс медленно протянул левую руку вперед.
Раскрытая ладонь в тяжелой замшевой перчатке с титановыми накладками на фалангах легла в пространство между ними.
Ни одного лишнего звука. Только мерное, глухое урчание мотора за спиной и тихое шипение остывающей стеклянной лужицы в песке.
Фил медленно опустил подбородок. Взгляд его скользнул по дымящемуся стволу, поднялся к седым, сдвинутым бровям Макса и уперся в раскрытую ладонь. Желваки на челюстях Фила заходили с такой силой, что кожа на висках натянулась.
— Сука... — процедил Фил сквозь зубы, сплевывая на раскаленный песок темный табачный сгусток.
Он не спеша, под прицелом, согнул левое колено. Пальцы Фила нырнули за отворот голенища, нащупали магниевый брусок накопителя и выдернули его на свет. Кристалл сверкнул на утреннем солнце холодными, оксидированными гранями. Фил не стал протягивать его в руку — с коротким, злым замахом он швырнул накопитель в грудь Макса.
Макс поймал летящий брусок левой рукой на уровне солнечного сплетения.
Пальцы сомкнулись вокруг металла.
Встроенные в перчатку микросервоприводы Санитаров отозвались тихим, едва уловимым механическим зуммером. Макс сжал кулак. Мышцы его предплечья вздулись, с усилием вдавливая титановые накладки в корпус накопителя.
ХРУП-СКР-Р-Р-Ч.
Звук раздавливаемого прибора был сухим, ломким и скрежещущим.
Магниевый кожух смялся, как пустая консервная банка. Внутри лопнула оптическая кристаллическая матрица: сотни слоев кварцевого стекла и кремния превратились в мелкую, острую крошку. Макс перетер кулак, и сквозь пальцы перчатки потекла серебристая, блестящая на солнце пыль. Крупицы осыпались на горячий песок, падая прямо в остывающую стеклянную воронку и перемешиваясь с пеплом.
Макс разжал ладонь, стряхивая остатки пластика.
— Ты не продашь эти файлы, Фил, — произнес Макс. Голос был абсолютно спокоен, без злости, с тяжелой окончательностью вынесенного приговора.
— Ни Кадмусу, ни Вилгаксу. Едем на базу «Рашмор».
Фил прислонился затылком к металлу кузова, его лицо скривилось в ядовитой, ненавидящей усмешке. Он смотрел на серую пыль у своих ног, и в его глазах тлела слепая, затаенная ярость человека, у которого только что отобрали состояние.
— Ты сумасшедший старик, Макс, — прошипел Фил, отталкиваясь плечом от борта машины.
— Ты останешься ни с чем. Ты сдашь рапорт, тебя вышвырнут на пенсию, а тебя и твою семью сожрут твои же Санитары. Сервантис таких вещей не прощает.
— Садись в машину, Фил, — Макс убрал пистолет в набедренную кобуру. Защелка захлопнулась с сухим металлическим щелчком.
Он повернулся к водительской двери, взялся за хромированную ручку и распахнул тяжелую створку. В салоне работал обогрев, пахло теплой обивкой и мокрой тканью куртки, под которой на заднем сиденье спал спасенный ребенок.
Фил сплюнул еще раз, обошел дымящуюся воронку по широкой дуге и дернул на себя дверь пассажирского кресла.
Машина качнулась на рессорах, принимая вес двух оперативников. Макс выжал сцепление, перевел рычаг коробки передач в положение движения и нажал на газ. Черный внедорожник сорвался с места, взметнув сухой песок каньона, и ушел на восток — по направлению к Южной Дакоте.
Подглава III.3: Подъем на поверхность
Гравий хлестал по днищу внедорожника частой, пулеметной дробью.
Пятилитровый двигатель шел на трех тысячах оборотов, и его низкий, глухой рокот отдавался в ступнях через педали и стальной лист пола. Стрелка спидометра замерла на отметке пятьдесят пять миль в час. На такой скорости по разбитой колее каньона задний мост машины периодически срывало в короткий занос, но Макс удерживал траекторию обеими руками, жестко фиксируя виниловый обод руля без единого лишнего подруливания.
В зеркале заднего вида каньон исчезал.
Огромный, клубящийся шлейф серой известковой пыли, взбитый четырьмя широкими колесами, поднимался на высоту десяти метров, наглухо закрывая вход в расщелину. За этой плотной грязевой завесой, далеко на горизонте, к безоблачному предрассветному небу поднимались три тонкие черные струи дыма — там догорали автоклавы и перекрытия третьего уровня.
В салоне стояло тяжелое, глухое молчание. Никто не включал армейскую рацию. Никто не тянулся к тумблерам приемника.
Справа, вжавшись плечом в угол пассажирской двери, сидел Фил. Его руки были намертво скрещены на груди, поверх запыленных ремней разгрузочного жилета. Подбородок опущен, взгляд уперт в проносящиеся за стеклом растрескавшиеся глиняные откосы. Фил не шевелился уже двадцать миль, но напряжение в его спине читалось в каждом заломе штурмовой куртки: он сидел, как взведенная пружина, готовая сорваться от любого толчка на ухабе.
Макс скользнул взглядом по центральному зеркалу.
На заднем диване, завернутый в два слоя армейского шерстяного одеяла, лежал ребенок. Мальчик спал тяжелым, беспробудным сном истощения: его узкая грудь вздымалась редко, с сухим подсвистом в бронхах, а из-под края брезента высовывалась маленькая, покрытая серыми следами электродов кисть с четырьмя тонкими пальцами.
Тридцать четыре года службы. Сотни рапортов, закрытых дел, благодарностей Совета. И все это свелось к одной разбитой грунтовке в Мохаве, раненому гибридному мальчишке на заднем сиденье и напарнику, чей взгляд в боковом стекле был наполнен ядом.
Макс знал: это их последний совместный рейс. Никаких рапортов о «доблестной зачистке» не будет. Через четыре часа они въедут в ворота базы «Рашмор», где он передаст ребенка в закрытый полевой госпиталь, положит значок на стол Лабри и навсегда закроет за собой стальную дверь шлюза.
Впереди начинался пологий подъем. Грунтовая колея сменилась потрескавшимся асфальтом межштатной трассы, и гул покрышек мгновенно перешел из сухого хруста в ровный, шипящий звук.
На границе Невады и Аризоны солнце окончательно оторвалось от хребтов, залив плоскую равнину слепящим, белым светом.
Фил чуть приоткрыл веки.
Яркий утренний луч ударил прямо в глаза через запыленное лобовое стекло, заставив зрачки болезненно сжаться. В салоне тихо, монотонно свистел сапун дефлектора: старый кондиционер гнал сухой, пахнущий фреоном воздух, не справляясь с нарастающей жарой пустыни.
Фил скосил глаза влево, глядя на отражение в боковом стекле.
В темном глянце триплекса четко проступал профиль Макса. Седые, жесткие усы, тяжелая линия челюсти, глубокая складка меж бровей. Магистр вел машину так, словно вокруг не существовало ни каньона, ни растоптанного в пыль кристалла, ни предательства. Эта тупая, монументальная уверенность старика вызывала у Фила глухую, давящую тошноту под ребрами.
Фил медленно, не меняя позы, опустил пальцы правой руки вниз, коснувшись края сапога.
Сквозь плотную кожу голенища прощупывался твердый, плоский прямоугольник резервного модуля. Он сохранил его. В спешке у терминала связи Фил успел сдублировать корневые директории на запасной чип. Не весь архив, но треть: формулы стабилизации мутагена, данные по генетическим маркерам семьи Теннисонов и списки закрытых земных лабораторий.
Он посмотрел в зеркало заднего вида на спящего гибрида.
«Ты думаешь, ты спас мир, Макс? — беззвучно, не разжимая зубов, произнес Фил в пустоту салона. — Ты просто отсрочил конец. Ты разобьешь свой лоб об Совет, ты сгноишь себя на пенсии в Беллвуде, думая, что спрятал своих детей за деревянным забором. Но космос шире твоих уставов. И когда они придут за твоим Беном... когда наемники Вилгакса или ищейки Сервантиса встанут на пороге твоего дома... меня не будет рядом, чтобы прикрыть твою старую спину».
Фил отнял руку от сапога и снова скрестил пальцы на замке разгрузки.
Слепящий солнечный блик на капоте внедорожника резал глаза, выжигая остатки ночной тьмы. Черная машина неслась по пустой трассе на восток, оставляя за собой выжженную пустыню и приближаясь к гранитному монолиту горы Рашмор, где их ждал конец службы и начало долгой, затаенной войны.
БЛОК IV: СДАЧА ЗНАЧКА
Шлюзовая плита из армированного титана весом в пять тонн поднималась с протяжным, металлическим скрежетом гидравлических поршней. Внедорожник медленно прокатился по ребристому настилу досмотровой эстакады и замер в тридцати метрах от въездного створа. За кормой с глухим, костоломным ударом захлопнулся внешний затвор, отрезая солнечный свет Южной Дакоты. В салон через открытые окна ударил искусственный холод подземного комплекса: воздух пах концентрированным озоном, стерильным пластиком и вымороженным машинным маслом.
Главный транспортный тоннель базы «Рашмор» уходил в толщу гранита на две сотни ярдов. Высота свода — девять метров. На необработанных скальных стенах висели пучки серых силовых кабелей толщиной в человеческую руку, закрепленные стальными анкерами через каждые шесть футов. Сверху, с подвесных рельсовых направляющих, на крышу машины смотрели спаренные оптические головки автоматических турелей Уровня 4. Их приводы не издавали звука, но Макс по едва уловимому запаху горячего кремния знал: система сканирует биометрические параметры всех находящихся в салоне.
Щелк.
Пассажирская дверь распахнулась с коротким, сухим скрипом петель. Фил выбрался наружу, не заглушая шаг, дернул с заднего сиденья свой вещевой мешок и закинул ремень на плечо. Он не посмотрел на Макса. Не взглянул на спящего ребенка. Его сапоги простучали по рифленой стали эстакады тяжелой, торопливой дробью, уводя его в сторону жилого сектора Б-4. Спустя десять секунд его силуэт растворился в холодном белом свете люминесцентных панелей перехода.
Макс заглушил мотор. Выдернул ключ из замка зажигания, сунул в карман и вышел из машины. Подошвы армейских ботинок глухо отозвались на настиле.
Он распахнул заднюю дверь.
Мальчик лежал на сиденье, свернувшись калачиком под тяжелым шерстяным одеялом. Дыхание ребенка оставалось прерывистым, сухим, на бледном лбу под темными волосами выступили мелкие капли холодного пота. Четырехпалая кисть судорожно сжимала угол обивки. Макс наклонился, подвел правую руку под колени мальчика, левой зафиксировал плечевой пояс и поднял двадцатидвухкилограммовый сверток на грудь.
Со стороны санитарного шлюза послышалось шипение пневматики.
Пссс-с-с-х-х-х.
К эстакаде на магнитной подушке выкатился белый медицинский челнок-каталка. Двое санитаров в стерильных серых комбинезонах и полумасках затормозили платформу в трех шагах от Макса. Старший фельдшер — худощавый туземец с нашивками технической службы третьего класса — потянулся к замкам фиксатора на носилках.
— Магистр Теннисон, — фельдшер торопливо опустил защитный щиток челнока.
— Докладывали о биологическом объекте с невадского сектора. Мы подготовили изолятор для забора проб костного мозга и...
Макс опустил мальчика на мягкую гелевую поверхность носилок. Его движение было плавным, почти медленным, но когда он выпрямился, его плечи перекрыли свет потолочной панели, нависнув над фельдшером.
Ладонь в замшевой перчатке с титановыми накладками легла прямо на край манипулятора каталки. Металл под пальцами Макса прогнулся с сухим скрипом.
— Никаких заборов костного мозга, — голос Макса опустился до низкого, свинцового рыка, от которого фельдшер непроизвольно отступил на полшага назад, упершись поясницей в борт платформы.
— Ребенок обезвожен, в крови следы электролитического шока. Полная регидратация, глюкоза, антибиотики общего спектра. Никаких сывороток Сервантиса.
Фельдшер замер, его пальцы судорожно сжались на планшете с назначениями.
— Но с Галвана пришла директива по Проекту «Кор...»
— Попробуете ввести ему мутагены, — перебил Макс, и его взгляд из-под седых бровей вонзился в зрачки фельдшера с абсолютной, беспощадной тяжестью, — я вернусь и закрою этот отсек снаружи. Вместе с вами.
Фельдшер сглотнул, кадык на его худой шее дернулся.
— Есть, Магистр Теннисон.
Пневмопривод каталки с шипением поднял ложе на рабочий уровень. Санитары развернули платформу и быстрым шагом покатили ребенка в глубину медицинского блока.
Макс проводил их взглядом, пока створки санитарного бокса не сошлись с тяжелым вакуумным прихлопом.
Он поправил ремень плазмореза на плече. Оружие тянуло вниз своим трехкилограммовым весом, но Макс не стал его снимать. Он развернулся к центральной галерее, ведущей к командному узлу Уровня -2.
Впереди, за бронированными дверями из полированного титана, находился кабинет инспектора Лабри. Пора было ставить точку.
Титановая дверь двадцать второго отсека разошлась в стороны с мягким, бесшумным шипением пневмоцилиндров. Кабинет инспектора Лабри занимал ровно тридцать шесть квадратных метров: куб из полированных базальтовых плит с матовым стальным столом в самом центре. В помещении не было ни полок, ни бумажных папок, ни личных вещей. Единственным источником света служил круглый проектор в центре столешницы, бросавший в потолок плотный, синий столб голографических графиков. От проектора тянуло сухим запахом озона и горячего кремния.
За толстым, пятислойным стеклом восточной стены кабинета открывался вид на главный ангар базы «Рашмор». В глубине вырубленной в граните пещеры, на стапелях подвески, застыли три патрульных корвета Санитаров серии «Галван-9». Их черные, граненые фюзеляжи были покрыты тонким слоем белого инея от стравливаемого жидкого азота. Внизу, среди заправочных рукавов, медленно двигались погрузочные тележки, но сюда, на второй уровень, не долетал ни единый звук. Здесь царила стерильная, изолированная тишина командного бункера.
За столом сидел Лабри. Инспектор принадлежал к земноводной гуманоидной расе сектора Каскад: серо-зеленая, гладкая кожа без волосяного покрова, массивный череп с широкими надбровными дугами и крупные, лишенные зрачков янтарные глаза, затянутые полупрозрачными мигательными перепонками. Лабри был одет в строгий парадный китель Магистрата с серебряными шевронами на воротнике. Пальцы инспектора — длинные, с тонкими перепонками меж суставов — плавно перемещали световые блоки отчета по Неваде.
Макс остался стоять у входа в трех метрах от стола. Предложенное хромированное кресло для посетителей он проигнорировал, расставив ноги на ширину плеч и опустив руки вдоль бедер.
Мигательная перепонка на правом глазу Лабри с тихим, влажным щелчком скользнула по роговице. Инспектор не поднимал головы от проекции, на которой мерцали красные маркеры уничтоженного бункера «Кадмус».
— Дозиметр на объекте показал полную аннигиляцию трех ярусов, — голос Лабри звучал с характерным гортанным присвистом, перемалывая согласные звуки.
— Ты сжег лабораторию до основания, Макс. Сервантис уже направил запрос в Комиссию по безопасности. Он требует трибунала за уничтожение результатов пятилетних исследований.
— Пусть придет сам, — ровно ответил Макс. Ткань его куртки на плечах, заскорузлая от пустынного пота и цементной пыли, хрустнула при вдохе.
— Я объясню ему протокол зачистки. Лично.
Лабри наконец поднял тяжелые янтарные глаза. В его нечеловеческом взгляде не было злости — там читалась лишь утомленная, бюрократическая целесообразность существа, привыкшего оперировать цифрами потерь целых звездных систем.
— Ты мыслишь категориями одной планеты, Максвелл, — Лабри сложил перепончатые пальцы в замок на голой стали стола.
— Ты лучший оперативник Сектора 3814. За тридцать лет ты закрыл сорок вооруженных мятежей. Но ты отказываешься видеть общую картину. Вилгакс собрал десять легионов в секторе Чимерия. Его флагман переоснащен орудиями планетарного класса. Если он войдет в эту систему, у нас не хватит корветов, чтобы закрыть даже Луну! Сервантис перегнул палку, но его исследования могли дать нам щит от Вилгакса!
Макс не стал спорить о балансе сил. Он сделал два тяжелых, размеренных шага вперед, сократив дистанцию до полуметра. Его сапоги оставили на безупречном покрытии пола два грязных, песчаных отпечатка.
Правая рука Макса скользнула во внутренний карман разгрузки.
Пальцы нащупали тяжелый, фигурный кусок литой латуни. Значок Магистра #4109. Металл за двадцать лет службы истерся по граням, рифленая поверхность трехгранного символа Санитаров сгладилась от постоянного трения о ткань мундира.
Макс вытащил значок и положил его на стальную поверхность стола прямо перед пальцами инспектора.
ДЗИНЬ-КЛАЦ.
Тяжелый латунный сплав ударился о полированную сталь с сухим, чистым, резонирующим звоном, который эхом отскочил от базальтовых стен кабинета. Знак остался лежать между ними — неподвижный, мертвый, отчужденный.
Макс уперся костяшками пальцев в край стола, наклонив корпус вперед так, что его лицо оказалось в полуметре от глаз Лабри.
— Если наш щит сделан из костей земных детей, Лабри... — голос Макса был лишен ярости, он звучал как гранитная плита, падающая на дно шахты, — я лучше встречу Вилгакса с голыми руками.
Лабри посмотрел на латунный значок. Мигательная перепонка на его глазах замерла на полпути. Инспектор не прикоснулся к металлу, но его плечи едва заметно опустились под тяжестью кителя.
— Ты думаешь, эта железка держала тебя в безопасности, Макс? — тихо прошипел Лабри, и в его голосе прорезалась сухая, ядовитая горечь.
— Ты выйдешь отсюда гражданским. Без кодов доступа, без права ношения плазмореза Уровня 5, без прикрытия флота. Сервантис не забудет сожженный бункер. И он помнит генетический код твоей семьи. Ты делаешь себя и своих внуков мишенью, за которой никто не придет.
— За нами не нужно приходить, — Макс выпрямился, оправил ремень разгрузки и сделал шаг назад.
— Мы сами умеем встречать гостей.
Макс развернулся на каблуках, не дожидаясь ответа инспектора. Его широкая спина перечеркнула синий столб голограммы, на секунду разорвав пучки света.
Пневмопривод двери распахнулся перед ним, впуская в стерильный кабинет прохладный воздух коридора оружейного сектора. Впереди был арсенал. Пора было сдать остальное железо.
Створка двери замерла в полуметре от косяка, остановленная дистанционной блокировкой с консоли. За спиной Макса раздался влажный, тяжелый звук отодвигаемого металлического кресла. Лабри поднялся из-за стола. Перепончатые пальцы инспектора держали тонкую пластину прозрачного силикатного планшета с окантовкой из матового алюминия. Шаги земноводного по базальтовым плитам пола были мягкими, неслышными, но дистанция между ними сократилась до одного метра за три секунды.
Планшет включился с тихим, сухим шелестом активированного проектора. В воздух над стеклом поднялась горизонтальная синяя сетка текста, бросив холодный, неоновый отсвет на седые усы Макса и запыленный ворот его штурмовой куртки. От устройства пахло концентрированным озоном и свежим антистатиком. Текст на экране был выведен казенным шрифтом Центрального Департамента Юстиции Галвана — четкие, безликие параграфы, превращающие сожженный невадский бункер и искалеченных детей в стандартную строку бухгалтерской отчетности.
Макс не опустил подбородка, но строчки легли прямо в фокус зрения.
[АКТ ОБ УРЕГУЛИРОВАНИИ ИНЦИДЕНТА // СЕКТОР 3814-НЕВАДА]
Совет покупал его. Они закладывали в смету цену его молчания: пожизненный правительственный счет, дом в Беллвуде, неприкосновенность от местных земных властей и право спокойно состариться на рыбалке. Взамен требовалось одно касание стилуса — расписаться в том, что детей в камерах никогда не существовало, а автоклавы Сервантиса были всего лишь технической аномалией.
Лабри протянул вперед правую руку. Между его длинными серо-зелеными пальцами лежал тонкий черный магнитный стилус из карбида вольфрама.
— Подпиши неразглашение, Макс, — голос инспектора звучал глухо, с тем самым мягким, удушливым рационализмом, которым чиновники закрывают дела о массовых казнях.
— Получи свой земной пентат, живи в своем Беллвуде. Забудь про Неваду. Ты отдал Корпусу тридцать четыре года. Ты заслужил право закрыть глаза и не думать о том, как устроена эта Вселенная.
Макс не протянул руки. Его пальцы оставались вытянуты вдоль бедер, костяшки замшевых перчаток не дрогнули. Он смотрел на черный наконечник стилуса так, словно ему предлагали взять в ладонь кусок гниющего мяса из автоклава.
Воздух из кондиционера шел сухой, ледяной, но под кевларовой пластиной бронежилета тело Макса оставалось тяжелым, окаменевшим. Перед внутренним взором не было Совета. Там стояла камера номер двенадцать, бронированное стекло и семилетний мальчишка с сухими, сожженными электродами пальцами, плачущий в темноту.
Они хотели, чтобы он забыл. Чтобы он взял чек и молчал, пока Сервантис строит новые вольеры в других секторах.
Макс сделал полшага назад, разрывая метровую дистанцию. Носок его армейского ботинка с сухим, скрипящим хрустом провернул на полированном базальте песчинки кварца, принесенные на подошве из Мохаве.
Он развернулся к открывающемуся проему двери, даже не взглянув на протянутый стилус.
— Я молчу не ради вашего Совета, Лабри, — слова Макса прозвучали над стальным столом свинцовым, неотвратимым ударом. В них не было крика — только чистое, ледяное презрение солдата к кабинетным палачам.
— Я молчу ради того, чтобы мои внуки никогда не узнали, в каком дерьме испачканы ваши мундиры.
Сзади наступила мертвая, стерильная пауза.
Лабри не стал уговаривать. Инспектор медленно опустил руку со стилусом. Мигательная перепонка на его янтарном глазу дернулась, и он прижал подушечку собственного пальца к сенсорному полю планшета.
Пип.
Голограмма мигнула алым, фиксируя административный отказ и автоматическую активацию приказа об увольнении:
[СТАТУС ОФИЦЕРА #4109: ОТСТАВКА БЕЗ ПРАВА ВОССТАНОВЛЕНИЯ]
Макс переступил порог кабинета.
Титановые створки за его спиной сошлись с тяжелым, вакуумным щелчком, окончательно отрезав его от зала заседаний и синего света голограмм. Впереди лежал широкий гранитный коридор, уходящий вниз, к арсеналу базы «Рашмор».
Шаги Макса звучали тяжело, гулко, отдаваясь от каменных сводов. На плече все еще висел заряженный плазморез. Пришло время сдать оружие.
Подглава IV.2: Клятва ветерана
Гранитный спуск на Уровень -2 заканчивался широким арочным проемом с трафаретной надписью на гальванском и английском: «АРСЕНАЛ // СЕКТОР ОРУЖИЯ УРОВНЯ 5». В помещении пахло оружейным консервантом, сухим спиртом и холодной сталью. Вдоль стен, уходя на пятьдесят ярдов в глубь горы, тянулись закрытые бронированными жалюзи стеллажи, за которыми стояли сотни одинаковых тяжелых плазменных винтовок с опечатанными казенниками. В центре зала, за восьмидюймовым бронестеклом с узким щелевым лотком приема, горел зеленый индикатор дежурного пункта сдачи.
За стеклом, на специальном регулируемом помосте, сидел оружейник-гальванец в моторизованном экзо-каркасе. Две механические клешни манипуляторов с сервоприводами висели над лотком из рифленой нержавеющей стали. При приближении Макса оптический датчик над окном щелкнул, активируя сканер инвентарных номеров. Синий луч прочертил разгрузочный жилет Макса сверху вниз, фиксируя сигнатуры боеприпасов.
Макс подошел к лотку вплотную. Его ноги были расставлены, спина натянута, но пальцы уже двигались по заученной, тысячекратно повторенной схеме.
Правая рука отжала боковой фиксатор трехточечного ремня. Металлическая антабка звякнула о затвор. Макс снял плазморез с плеча, перехватил тяжелый восьмикилограммовый массив обеими руками за цевье и ствол и плавно уложил оружие в стальной приемник.
КЛАЦ-БУХ.
Тяжелый титановый корпус лег на полированное дно лотка с глухим, костоломным стуком. Манипулятор за стеклом мгновенно подхватил винтовку за приклад, втянул внутрь и заблокировал в транспортировочном зажиме.
Пальцы Макса поднялись к замкам разгрузочного жилета.
Тр-р-рык.
Широкие липучки на плечах разошлись с сухим, трескучим звуком. Пластиковые пряжки фастекс на ребрах щелкнули, освобождая боковые стяжки. Макс потянул жилет вверх, скинул лямки с ключиц и опустил шестнадцатикилограммовый бронепакет на стойку перед окном.
Физическое облегчение накатило мгновенно и тяжело. Кровь с глухим покалыванием хлынула в сдавленные за день капилляры на трапециях и под лопатками. Вспотевшая серая форменная футболка под курткой моментально остыла от сквозняка вентиляции, прилипнув к спине холодным компрессом. Без брони грудная клетка расширилась на дюйм глубже, плечи опустились, утратив привычную угловатую жесткость броневого контура.
Макс методично, предмет за предметом, выкладывал в лоток армейское имущество:
Две фазовые гранаты «ЭМ-2» — литые, холодные сферы из чугуна и меди. Стук-стук.
Сканер частот с выдвижной спиральной антенной. Клац.
Запасные накопители плазмы в свинцовых обоймах. Щелк-бух.
Полевой ларингофон с оголовьем и шлем из прессованного кевлара.
Манипуляторы оружейника работали без пауз, считывая штрих-коды и убирая снаряжение в автоматические ячейки консервации.
На пустом дне лотка остались лежать только два предмета, которые Макс выложил из бокового кармана брюк: складной земной нож с накладками из потемневшей лосиной кости и помятый латунный термос на пол-литра, на резьбе которого запеклись бурые капли сушеного цикория.
Манипулятор протянул клешню к термосу.
Макс накрыл ладонью крышку термоса, прижав его к металлу. Его пальцы были сухими, узловатыми, с въевшейся под ногти гарью Невады.
— Это гражданское, — негромко сказал Макс.
Механическая клешня за стеклом замерла, оптический сенсор мигнул, подтверждая отсутствие энергетических ячеек, и сервопривод убрал манипулятор обратно в нишу. Макс сгреб нож и термос, сунув нож в глубокий карман брюк, а термос перехватив левой рукой за ручку.
Синтетический голосовой модулятор за бронестеклом заскрипел механическим, лишенным интонаций голосом:
— Магистр #4109 полностью разоружен. Доступ к складам Уровня 5 аннулирован. Статус в общей сети: списан.
Макс поправил воротник полинявшей куртки. Пальцы правой руки мимоходом коснулись массивной латунной пряжки брючного ремня.
Там, за обратной стороной дужки, под двойным слоем кожи, плотно сидел шестигранный ключ аварийного байпаса — резервный чип ручного запуска насосов реактора, который он не внес ни в одну инвентарную ведомость базы с 1982 года.
— Оставьте себе, — тихо произнес Макс, глядя сквозь стекло на бесконечные ряды чужого, казенного оружия.
— Мне это больше не понадобится.
Он развернулся и пошел прочь от оружейного окна.
Без шестнадцати килограммов брони и плазмореза на плече походка казалась неестественно легкой, почти неустойчивой. Центр тяжести сместился вперед, подошвы сапог больше не вбивали рифление в стыки плит, а ступали мягко, беззвучно.
Макс не пошел к выходу на парковку. Он свернул в технический туннель номер четыре — туда, где за заблокированной гермодверью гудели насосы охлаждающего контура базы «Рашмор».
Решетчатый стальной настил технологического мостика пружинил под подошвами с каждым шагом, отзываясь в суставах коленей мелкой, жесткой отдачей.
Нижний узловой отсек реактора базы «Рашмор» уходил на двадцать метров вниз — в сухой, вырубленный в цельном граните шахтный колодец. Под ногами, сквозь квадратные ячейки оцинкованной решетки шириной в дюйм, чернела пропасть. На самом дне колодца, в кольце шести тяжелых титановых опор, стоял цилиндрический корпус главного генератора гальванского стандарта. Помещение заливал ровный, тусклый желтый свет аварийных ламп подсветки контура: плафоны вращались по часовой стрелке, бросая на неровные сколы гранитных стен широкие янтарные полосы.
Здесь не было вентиляционного сквозняка. Воздух застоялся, промерзнув до отрицательных температур: от толстых, диаметром в полметра, трубопроводов первичного охлаждения тянуло сухой химической гарью фреона и концентрированного жидкого гелия. Стыки труб на фланцах обросли пятисантиметровой шубой белого, игольчатого инея.
Макс остановился на середине мостика. Ширина настила — ровно семьдесят сантиметров. Справа — тонкий леер ограждения из стального троса, слева — массивный распределительный коллектор хладагента с двадцатью четырьмя клапанами ручной отсечки.
Он сбросил с плеч полинявшую куртку, оставшись в одной серой армейской футболке, и положил сложенную ткань на перила. Холод реакторного колодца мгновенно впился в обнаженные предплечья, стянув поры кожи мелкой гусиной сыпью. Макс не надевал перчаток: тонкая настройка взрывателей требовала прямой чувствительности пальцев, где каждый микрон зазора ощущался подушечками кожи.
Пальцы правой руки нащупали тыльную сторону латунной пряжки брючного ремня.
Макс подцепил ногтем потайной фиксатор. Двойной шов кожи разошелся с тихим хрустом, и в ладонь выпал плоский шестигранный ключ из закаленной бериллиевой бронзы. На ключе не было заводских номеров — только четыре ступенчатых паза, выточенных вручную тринадцать лет назад во время монтажа первого охлаждающего контура.
Макс опустился на правое колено. Металлическая решетка настила больно вдавилась в сустав через тонкую ткань брюк, но он даже не сместил ногу.
Слева под коллектором находилась сервисная панель аварийного сброса давления. Черный стальной люк размером двадцать на двадцать сантиметров был закрыт на четыре пломбировочные заглушки. Макс вставил шестигранник в центральную скважину замка, нажал до упора и провернул против часовой стрелки на три четверти оборота.
Чак.
Тяжелая крышка отошла с сухим пневматическим шипением, открыв доступ к магистральной трубке подачи гелия в активную зону.
Из внутреннего кармана брюк Макс достал два бруска термитной смеси марки «Терм-88». Прямоугольники из прессованного магния и оксида железа были залиты в термостойкий силикон серого цвета. К торцу каждого бруска был прикручен миниатюрный механический детонатор с часовым реле и плоским контактным датчиком биометрического типа.
Пальцы двигались уверенно, без дрожи. За тридцать четыре года службы Макс заминировал больше трех десятков объектов — от перевалочных станций наемников в поясе астероидов до закрытых бункеров в Неваде. Руки помнили усилие затяжки каждого винта.
Он завел первый термитный блок в зазор между кожухом магистрали и корпусом распределительного вентиля. Силикон встал в распор с глухим, плотным щелчком. Второй блок лег параллельно, перекрывая обратный клапан байпаса.
Щелк.
Таймер встал на боевой взвод.
Макс поднес запястье левой руки к медному пятаку контактного датчика. Встроенная микросхема детонатора считала частоту его пульса, плотность капиллярного кровотока и индивидуальный ритм сердечных сокращений. Если его сердце остановится или если на пульт дежурного Магистрата поступит приказ о принудительном взломе базы «Рашмор» без ввода его личного отменяющего кода — термопары воспламенятся через тридцать секунд.
Термит прожжет магистраль охлаждения за четыре секунды. Давление в активной зоне подскочит до критических ста пятидесяти атмосфер, и генератор гальванского стандарта превратит гору Рашмор и тридцать квадратных миль гранита вокруг в ровное, остекленевшее плато.
Никакие «Корни». Никакие ученые «Кадмуса». Никакие штурмовые группы Сервантиса не получат арсенал Уровня 5 и доступ к порталу Нулевого Измерения.
Макс прижал большой палец к насечке предохранительной чеки, зафиксировав поворотный диск на нулевой отметке.
— Это моя база, — негромко произнес Макс в пустоту гудящего колодца. Голос прозвучал сухо, без вызова, растворившись в металлическом шуме насосов.
— И она умрет вместе со мной, если вы придете за моими детьми.
В глубине сервисной панели вспыхнул крошечный зеленый светодиод.
Пи-и-ип.
Тонкий, ровный электронный сигнал подтвердил постановку системы на непрерывный мониторинг. Звук был чистым, коротким и окончательным.
Макс закрыл сервисный люк, затянул центральный замок бронзовым ключом до упора и поднялся на ноги. Спина отозвалась глухой, застарелой болью в пояснице. Он подобрал с перил куртку, накинул ее на плечи и, не оглядываясь на желтое свечение реактора, зашагал по настилу к выходу из технического туннеля.
База была заперта изнутри. Его личная война перешла в режим ожидания.
Подглава IV.3: Завеса
Майское солнце Беллвуда пахло сухой травой, перегретым кровельным железом и застарелым машинным маслом. На открытой площадке автосвалки «Орегон-Сальваж» между двумя рядами битых «Бьюиков» и сплющенных пикапов гулял легкий теплый сквозняк, шевеля желтые одуванчики, проросшие сквозь стальные диски без резины. Воздух здесь был легким, чистым, без примеси фреона и аммиачной извести, которыми за тридцать лет пропитались базальтовые шурфы под горой Рашмор.
Посреди площадки, накренившись на приспущенное заднее левое колесо, стоял автокемпер «FMC 2900R» 1978 года выпуска.
Машина была огромной — почти девять метров в длину. Белая заводская краска на плоских бортах выгорела до матового известкового оттенка, широкая коричневая полоса вдоль окон растрескалась от орегонских дождей, а массивные хромированные бамперы покрылись мелкими оспинами ржавчины. Но рама была цела. Двутавровый швеллер несущего шасси не имел ни единой трещины, а в рессорных пакетах заднего моста стояло по девять листов закаленной стали — запас прочности, на который можно было навесить три тонны бронеплит и скрытый экранирующий контур.
Макс стоял у распахнутой передней створки моторного отсека.
На нем была свободная фланелевая рубашка в синюю клетку и поношенные хлопковые джинсы — гражданская одежда сидела непривычно легко, не оттягивая плечи кевларовыми разгрузками. Пальцы Макса были черными от нагара и графитовой смазки: за сорок минут он вручную проверил зазоры коромысел, натяжение ремней генератора и люфт в рулевой сошке. Обычный земной двигатель V8 с объемом семь и два десятых литра. Примитивный, тяжелый, надежный кусок чугуна, который легко переваривал любое топливо и оставлял в моторном отсеке достаточно свободного объема для монтажа генератора маскировочного поля.
Макс вытер ладони о серую ветошь, бросил промасленную тряпку на крыло и повернулся.
В двух шагах справа, привалившись бедром к капоту ржавого «Форда», стоял хозяин свалки — грузный пятидесятилетний мужик в кепке с логотипом лесопилки. Во рту продавца торчала расщепленная березовая зубочистка, которую тот неторопливо перекатывал языком от одного угла губ к другому. Мужчина щурился от яркого полуденного света, с откровенным недоумением разглядывая седого, крепко сбитого старика, который сорок минут ползал под днищем списанного фургона.
— Эта развалина еле дышит, мистер, — продавец вынул зубочистку изо рта, указав ее мокрым концом на спущенный скат.
— Движок троит на холодную, прокладку поддона выдавило еще при Картере, а проводку в жилом отсеке наполовину крысы сгрызли. Зачем вам этот гроб на колесах? За эти деньги вон там стоит вполне бодрый «Виннебаго» восемьдесят пятого.
Макс положил ладонь на переднее крыло кемпера. Металл под пальцами был теплым, плотным, без тонкостенной податливости современных машин. Он постучал костяшками по толстой стали боковины.
Звук был глухим, монолитным.
— У неё крепкие рессоры, — негромко произнес Макс. В его голосе не было спешки — ровный, спокойный тон человека, выбирающего фундамент для будущего дома.
— Она еще покатает моих внуков.
Макс опустил руку в глубокий карман джинсов.
Он вытащил плотную пачку земных двадцатидолларовых и стодолларовых купюр, перехваченную синей резинкой. Деньги пахли типографской краской Федерального резерва и пылью — первая выплата того самого пожизненного пенсионного обеспечения, которое Лабри оформил три дня назад на базе Рашмор. Макс отсчитал две тысячи четыреста долларов бумажка к бумажке и протянул пачку продавцу.
Продавец спрятал зубочистку в карман рубашки, принял хрустящие купюры, пересчитал их за пять секунд и вытащил из кармана комбинезона латунную связку из двух плоских ключей зажигания на поводке из лески.
— Документы в бардачке, мистер Теннисон, — продавец пожал плечами, пряча пачку в карман.
— Забирайте. Аккумулятор я вам зарядил, но до первой заправки лучше ползите на второй передаче.
Макс взял ключи. Латунь легла в ладонь легким, непривычно невесомым грузом после тяжести титановых жетонов Санитаров.
Он поднял обе руки, взялся за край открытой стальной крышки капота и плавно потянул ее вниз. Тяжелые пружины петлевого механизма натянулись с коротким, скрипящим усилием.
КЛАЦ-БУМ.
Капот захлопнулся.
Массивный стальной замок замкнулся с плотным, сухим звуком, который эхом разнесся по тихой площадке свалки. Металл встал в пазы с идеальным зазором.
Это был первый шаг.
Впереди было десять лет работы в гараже Беллвуда. Он переберет этот мотор до последнего болта. Он скроет в двойном потолке систему радиоразведки Санитаров. Он установит в раму титановые бронепластины, а в скрытых люках под спальными полками спрячет аварийный арсенал, плазменные резаки и запасные энергоячейки. Для всего мира это останется старой, дребезжащей колымагой с протекающим краном и запахом жареных сосисок. Но когда в 2006 году небо над Орегоном расколется и в лесную чащу рухнет Устройство Азмута — этот фургон станет единственной бронированной цитаделью, способной выдержать удар галактической войны.
Макс обошел фургон, открыл водительскую дверь и забрался на высокое сиденье.
Ключ вошел в замок зажигания. Стартер провернул маховик дважды, и тяжелый семилитровый мотор отозвался глухим, уверенным басом, качнув высокий кузов на рессорах.
Макс включил первую передачу и плавно выкатил кемпер через ржавые ворота свалки, направляясь на южную окраину Беллвуда — туда, где на лужайке перед домом сына Карла маленький трехлетний Бен пускал бумажные самолетики.
Теплый деревянный поручень веранды отдавал в ладони сухим, прогретым за день сосновым теплом. Сквозь белую масляную краску перил проступали шероховатые кольца древесины. В пять часов вечера солнце над Беллвудом опустилось к вершинам кленов, окрасив улицу в ровный, янтарный предзакатный тон. Воздух во дворе пах свежескошенной газонной травой, сладким яблочным пирогом с корицей, который остывал на кухонном подоконнике за сеткой, и каплями лимонного сока из стеклянного кувшина на столике. Ни запаха серы. Ни пыли Мохаве. Ни фреонового смрада разбитых автоклавов.
В двадцати футах от веранды, посреди аккуратно подстриженного зеленого газона, бегал трехлетний Бен.
На мальчишке были короткие синие шорты на подтяжках и полосатая хлопковая футболка. В обеих пухлых ручонках он сжимал дешевый красный пластиковый самолетик с закругленными крыльями. Бен задирал нос к небу, растопыривал локти и выводил тонким, звонким детским фальцетом протяжное: «Вж-ж-ж-у-у-у!» Ноги в крошечных белых кедах запнулись о кочку клевера. Мальчик кубарем покатился по мягкой траве, выронил самолет, перевернулся на спину и залился громким, захлебывающимся от восторга смехом.
Макс не улыбнулся, но складка между его бровей дрогнула, разглаживаясь. Пальцы сжали сосновые перила.
Взгляд Магистра скользнул по траве и зафиксировался на левой руке внука.
Маленькое, круглое запястье с ямочками на коже. Тонкая светлая дерма, сквозь которую просвечивали чистые, нетронутые синие жилки. Никаких следов некротических рубцов. Никаких нано-игл, впаянных в надкостницу. Никаких базальтовых плит и плазменного огня, сжигающего человеческую кровь за две секунды. Только зеленое пятнышко от раздавленного листа одуванчика на сгибе локтя.
Одиннадцать лет.
Ровно столько отделяло эту тихую лужайку от сумерек 2006 года. Капсула Азмута уже стояла на стапеле в глубоком космосе, а квантовый маяк, который Макс втоптал в песок Невады три дня назад, держал этот квадрат под прицелом орбитальной автоматики. Война придет сюда. Она неизбежно сорвет двери с петель, выжжет сосны в Орегоне и заставит этого бегающего по клеверу ребенка орать от нестерпимой боли первой метаморфозы.
Но не сегодня. И не завтра.
Пружина сетчатой двери протяжно скрипнула.
На веранду вышел Карл. Старший сын Макса был в свободной домашней рубашке с закатанными рукавами, на его ладонях темнели следы моторного масла — Карл уже успел заглянуть под капот купленного отцом старого кемпера, припаркованного у гаража. Карл подошел к перилам, встал плечом к плечу с отцом и протянул ему тяжелую керамическую кружку из коричневой глины.
От кружки поднимался густой, горьковатый пар: цикорий, заваренный по старому армейскому рецепту с сушеной мятой.
Макс принял кружку обеими руками. Горячая глина приятно обожгла подушечки загрубевших, исцарапанных пальцев.
— Спасибо, Карл, — негромко произнес Макс.
Карл оперся локтями о поручень, глядя, как Бен в траве пытается поймать толстого полосатого шмеля, кружащего над цветком. На лице сына лежала та самая безмятежная, чистая улыбка человека, который никогда не видел сожженных колоний в секторе Анур и не слышал вой сирен под землей.
— Папа, ты опять витаешь в своих космических сказках? — Карл усмехнулся, качнув головой в сторону припаркованного на подъездной дорожке фургона.
— Бенджамин сегодня весь день за тобой бегал, пока ты из гаража не вышел. Он думает, ты на этом старом автобусе на Луну летать собрался.
Макс поднес кружку к губам. Терпкий, вяжущий вкус травяного отвара прошел по сухому горлу, смывая последние фантомные следы аммиака.
На лужайке Бен поднялся на четвереньки, схватил свой красный самолетик и снова помчался вдоль белого штакетника, взметая пятками мелкие лепестки клевера.
Макс посмотрел на него. В этом взгляде из-под седых, тяжелых бровей не осталось места сомнениям. Он сдал значок. Он заминировал бункер. Он купил старый фургон и запер за собой галактическую дверь. Он сделает так, чтобы этот мальчик прожил свои десять лет в мире, где самолеты делают из красной пластмассы, а самой большой бедой остаются разбитые коленки.
— Пусть бегает, Карл, — голос Макса прозвучал сухо, сдержанно, но в глубине его рокотала та непреклонная, тихая сталь, которая держала оборону целых звездных секторов.
— Пусть бегает, пока земля под ногами тихая.
Солнце коснулось горизонта, залив дворик густым медным светом.
Маленький Бен споткнулся у забора, обернулся к веранде и помахал деду пухлой ручонкой, зажавшей пластиковое крыло. Его звонкий, беззаботный смех прокатился по тихой улице Беллвуда и растаял в шелесте вечерних кленов.
Макс поднял кружку в ответном жесте, сделал еще один глоток горячего цикория и закрыл глаза, вслушиваясь в мирную тишину уходящего мая.
Пролог был окончен. Впереди лежали одиннадцать лет тишины перед великой бурей.
Популярное
VKontakte
WhatsApp
Telegram
Отключить рекламу