Папина винодельня (джен)

Серые городские постройки сменились степью, а потом и непроходимым лесом. Я ехал по дороге, хотя это даже не дорога: постоянные кочки сменялись ямами. Если бы не знал пути, пришлось бы вызывать эвакуатор. И вот моя старенькая машинка подъезжает к старому, увешанному засохшими лозами забору.

— Ну и рухлядь, хоть бы что-то посолиднее в наследство оставили, — я вышел из машины и зашёл в ограду винодельни, которую отец завещал мне как наследнику. Внутри ограды царило удушающее, мёртвое затишье. Сухие виноградные лозы окутывали не только сад, но и сам домик, создавая ощущение заброшенности. Земля под ногами была почти чёрная, твёрдая как камень. Стоило сделать шаг вперёд к домику, как послышался хруст — под ногами лежала лоза. В воздухе висел приторный, сладковато-гнилостный шлейф старого винного сусла, от которого во рту мгновенно разлилась металлическая горечь.

— Фу! Тут убирать столько! Но если прибраться, можно будет продать за немалую сумму и купить в городе свою квартиру, — я подошёл к домику.

Старая ручка поддалась с трудом, оставив на ладони след от ржавчины. С порога я чуть не наступил на разбросанные по полу листы бумаги — это были вырванные страницы из отцовского блокнота. Подняв ближайший листок, я замер: почерк отца, обычно ровный и аккуратный, здесь был размашистым и нервным. Кое-как я разобрал одну единственную фразу, повторенную десятки раз: «Лоза голодна, лоза не должна высохнуть». Я тяжело вздохнул. Отец последнее время бредил как сумасшедший, постоянно говорил про сад. Я скомкал листок и бросил его обратно на пол. Нужно было осмотреть комнаты. Пройдя в гостиную, я опешил: сквозь разбитое окно внутрь пролезли толстые, узловатые стебли винограда. Они не просто лежали на подоконнике — лоза нагло обвила ножки отцовского кресла, намертво впившись в деревянную обшивку, а её мелкие усики тянулись к старой семейной фотографии на стене, словно пытаясь дотянуться до лиц.

— Да блин! — я хлопнул ладонью по лицу. — Теперь придётся оставаться здесь надолго и рубить ветки. Признаться, сначала я хотел оставить сад нетронутым, но теперь природа сама дала понять, что он будет мешать при продаже.

Я пошёл в котельную, где стояла печь и отцовские инструменты. Взяв топор, я разрубил наглые ветки лозы и выбросил прямо в окно.

— Завтра разберусь с садом, сегодня — уборка в доме!Я швырнул топор на верстак и вытер пот со лба.

На ладони остался странный липкий след. Вдруг я почувствовал резкую, жгучую боль в щиколотке. Опустив взгляд, я похолодел: из-под половиц бесшумно вылез тонкий, острый как игла усик винограда. Он уже проткнул мою штанину и жадно впивался в кожу, а из места укола по стеблю вверх стремительно потекла густая, багровая струйка моей собственной крови. Я безмолвно и быстро отскочил от ростка и растоптал его кроссовком.

— Ну и мерзость!

Я долго отрубал надоедливую лозу от мебели, а потом начал отмывать всё от слоёв налипшей комками пыли. Наконец, закончив с уборкой в домике, я сел в отцовское кресло — оно было твёрдым, как и всегда. От усталости гудели ноги, и я незаметно провалился в тяжёлый, душный сон.

Мне приснилось, что я стою посреди виноградника, а из-под земли тянутся тысячи лоз, в воздухе стоит резкий запах отцовского одеколона. Я проснулся от собственного крика в полной темноте. Дом ходил ходуном от порывов ветра. Но страшнее всего было то, что прямо под полом, из глубокого тёмного погреба, отчётливо донёсся глухой, хриплый голос моего покойного отца:

— Сын... ты привёз лозе ужин?..

Я сидел в отцовском кресле, тело как будто вросло в него, я не смел пошевелиться. В голове сразу начали роиться мысли: зря я сюда приехал, остался бы в съёмной квартире и не ловил галлюцинации. Со стороны лестницы раздавались приглушённые, хлюпающие шаги, в нос ударил гнилостный, смешанный с землёй запах. Шаги затихли у самого прохода. В дверном проёме показался массивный силуэт. В темноте блеснули два неестественно жёлтых глаза. Это был отец, но его тело деформировалось: вместо вен под бледной кожей пульсировали багровые побеги винограда, а пальцы рук превратились в длинные, закрученные лозы.

Он разинул рот, из которого хлынул густой тёмный сок, и прохрипел:

— Лоза приняла твою кровь на верстаке, сын. Теперь вы одно целое.

Я попытался закричать и встать, но из горла вырвался лишь тихий всхлип. Руки и ноги обвила лоза. Обжигающая боль разнеслась из конечностей по всему телу. Теперь мне больше не нужна была квартира в городе — я вернулся домой, к своим корням...