О неожиданностях и инвентаризации (джен)

— Брат Карвалоне, смотрите, вот еще два ящика стоят, — упитанный коротышка брат Винченцо ткнул пальцем в дальний угол комнаты.

— Так-так, и как ты углядел-то их? — удивился брат Карвалоне, высокий, худой, с вечно недовольным выражением лица, будь происходящее хорошим или нет.

В дальнем углу, один на другом, действительно стояли два деревянных короба, не столько напоминающих сундуки, коих в этих подвалах было немало, сколько обычные ящики. Никаких украшений, никакой резьбы: простые тесаные доски, сбитые вместе.

— Что у нас там, интересно? — сам себе задал вопрос брат Карвалоне, заглядывая в опись имущества, складированного именно в этой комнате. Во всяком случае, так предполагалось. Ранее некоторые предметы нашлись в неположенных и неуказанных местах, что превращало обычную техническую работу в игру в угадки. Нельзя сказать, что несовпадений в списках не было, однако малое их количество не шло ни в какое сравнение с правильно указанными в списках бочками, коробками, шкафами, сундуками и всем иным, что могло храниться в стоячем или лежачем положении в подвале Папского дворца.

Две недели назад от кардинала ди Пьетро поступило распоряжение о сверке имущества, находящегося на хранении, с перечнем, обновлявшимся целиком Господь один знает когда. Две недели монахи из службы кардинала-камерленго доставали, сверяли, считали, вычеркивали, дописывали, возвращали на свои места самые разнообразные предметы.

Самым простым оказалось сопоставить списки и фактическое наличие предметов в Папском дворце, особенно в парадных помещениях, где редко что изменялось с течением времени. Личные покои пока обходили стороной, но руки дошли уже и до подвалов. Служители продвигались из комнаты в комнату, периодически вызывая на помощь уборщиков —- пыль и паутина появляются не только в заброшенных и неухоженных домишках. Дворцовые подвалы собирают эту насмешку над порядком не хуже, а учитывая редких посетителей, порой лучше.

По непроверенным слухам — все слухи, какими бы правдивыми они ни были, считались непроверенными, если их не подтверждал кто-то облеченный властью, — провести сверку наличия имеющегося поручил кардиналу ди Пьетро сам Великий понтифик, пребывавший на этой должности несколько лет до принятия сана наместника святого Петра под именем Льва Х. Он точно знал, как важен учет и хранение — не то, что эти выскочки, принятые за последние пару лет. Так что служба зашевелилась, и в добавление к своим обычным обязанностям в ускоренном темпе исполняла полученное распоряжение.

С одной стороны, это была лишняя для всех работа, с другой — решения и поручения кардиналов (а то и Самого!) не обсуждаются и выполняются беспрекословно, а с третьей… тем, кто работал в нижней части дворца, повезло больше всех.

Май 1880 года отличался совершенно ненормальной жарой, и скрываться от нее за толстыми холодными стенами было куда приятнее, нежели передвигаться по открытому пространству. Листья на деревьях желтели, едва раскрывшись, цветы приходилось постоянно поливать, трава жухла на глазах — и это в мае, месяце, когда прогулки на свежем воздухе вызывают удовольствие и приятность. Сейчас же даже поздними вечерами на улицу выходить становилось не слишком желанно. Нагретые солнцем камни отдавали тепло излишне сильно и даже ночи не приносили облегчения. По слухам, теперь уж точно непроверенным, на окраинах города случались небольшие пожары, но Палатин, дворцовый комплекс и сады они пока не затронули. Стража и все остальные, здесь находящиеся, были осторожны и следили за открытым огнем, особенно вечерами. Так что попавшие в холодные подвалы совсем не жаждали из них выйти на свет Божий — в прямом смысле этого слова.

Брат Карвалоне внимательно просматривал нестройные ряды строк, отдельные слова в которых читались не слишком хорошо. «Руки бы отбить тому, кто делал эти записи. Ничему их там не учат в семинариях, что ли?», — в который раз за последние два дня подумал он и перекрестился: нельзя желать зла ближнему своему, даже если он пишет непонятнее, чем оставляет след на пыльной дорожке мерзкий слизняк. Бессловесное создание ничему не обучалось и просто ползет по одному ему и Господу известным делам, а тут опись, дело важное, почти государственное.

Брат Карвалоне был не стар. Прошедшей осенью ему исполнился пятьдесят один год, а его здоровое тело вмещало в себя вредный характер, страсть к порядку и немалое количество знаний о предметах, с которыми приходилось иметь дело. Вот к нему и приставили в помощь и обучение брата Винченцо — молодого, жаждущего знаний, падкого на добрую похвалу и удивительно живого для своего телосложения.

Так уж повелось, что несмотря на близость расположения к Святому Престолу, служители большей частью думали о земном. На них возлагалось обеспечение Папского дворца и самого Папы всем необходимым для жизни и службы на благо пастве и во славу Господа. Некоторая доля цинизма, присущая большей части священников, ежедневно и еженощно сталкивающимся с грязью мира бренного, была выражена у служителей кардинала-камерлинго больше, чем у всех остальных, здесь живущих и выполняющих свои обязанности. Много скрытого и неприглядного видели они, многое было упрятано в дальние подвалы; появление некоторых предметов окружала тайна не меньшая, нежели имя очередного понтифика, избираемого курией, когда наместник Бога на земле отбудет к своему покровителю и предстанет перед Святым Петром с ключами его.

Так и брат Карвалоне, зная многое, молчал, связанный клятвой и здравым смыслом.

— Ну так что там, брат Карвалоне? — нетерпеливо спросил брат Винченцо, пытаясь подобрать ключ хоть к одному из ящиков. Подходящего пока не находилось, пусть немалое количество металлических ключей самой разнообразной формы и болтались на большой связке.

— Да вот не вижу я упоминания этих ящиков, — в задумчивости пожевал тот губами, пытаясь вспомнить, что может лежать в таких скромных коробах. Увы, не всегда он был вхож сюда, много других забот у работников хозяйственной службы.

— Я тут подумал... А вдруг там что ценное? — повернулся в сторону старшего брат Винченцо. — Что-то важное и ценное, о котором все забыли, а мы с вами найдем. Как хорошо было бы, — добавил он мечтательно.

— Да чего хорошего-то? — удивился брат Карвалоне. — Если мы найдем нечто важное тут, в этих комнатах, в которых свален старый хлам, прости Господи меня за подобные слова, — осенил себя крестным знамением он, — это будет означать одно: те, кто обязан был вести учет и следить за надлежащим хранением, не справились со своими обязанностями.

Эти слова заставили задуматься брата Винченцо. Хотелось, очень хотелось найти что-то неизвестное, что-то важное, даже потерянное. Однако в подобном случае действительно окажется, что имуществу мог быть причинен непоправимый (в случае нахождения — поправимый) ущерб. Но он продолжил пытаться подобрать ключ хоть к одному из ящиков.

— Важное — не важное, ценное — не ценное, без разницы. Нужно узнать, что там такое, и внести в опись.

Вполне возможно, разную мелочь в ящики закинули, чтобы не мешала, — высказал предположение брат Карвалоне. — Если все так, то быстро отметим. Опись все равно переписывать заново, считай, эта для правок и отметок.

Наконец, трудами младшего из братьев подходящий ключ был найден и с усилием провернут в замочной скважине.

«Надо замок смазать, а то в следующий раз вообще не откроется», — сделал мысленную пометку брат Карвалоне, направляясь в угол к ящикам.

— Ох ты ж, Господи, — в голосе брата Винченцо прозвучали явное недоумение и растерянность. — Что все это значит? И зачем…

Вопрос так и остался висеть в воздухе, а брат Карвалоне смог пронаблюдать интереснейшее явление — круглые от удивления глаза помощника. Сделав еще несколько шагов, он заглянул под приоткрытую крышку верхнего из ящиков и позволил себе хмыкнуть.

— Так-так, вот и нашлись они. Кто-то говорил, что выкинули. Ан нет, на месте все, и лежит тихо, учтенное и посчитанное.

— А… а что это?

— Ты разве сам не видишь? — удивился уже брат Карвалоне. — Это не что иное как penis. Даже в большом количестве.

— Но они… каменные?! — недоуменно воззрился на наставника брат Винченцо.

— Конечно, каменные. А ты хотел бы увидеть их настоящими? Тебе своего мало или о содомском грехе думаешь? — опять хмыкнул наставник, подозревающее прищурившись. — Давненько то было, мало кто знает, а еще меньшее количество помнит. Когда светлой памяти Его Святейшество Пий IX пребывал живым и здравствующим, не понравилось ему, что множество статуй, украшавших дворец, были не только обнажены, но и наглым образом выставляли свои срамные места напоказ в святом месте. Приказал он лишнее посбивать да листочки наклеить. Мастера, помню, долго трудились, листки из камня выбивая да срамные уды удаляя. Спустя года два понтификс отменил свое распоряжение, мастера опять работу получили: листики убирали да новый срам на место крепили. А все потому, что старые, ранее отбитые найти не могли. Вот они где хранились, — уже озабоченным деловым тоном закончил свой рассказ брат Карвалоне.

Он что-то начал черкать в списке, то ли дописывая, то ли отмечая, то ли делая еще какие записи.

— И что нам с ними делать? — задал еще один вопрос брат Винченцо, продолжая искоса рассматривать внутренность верхнего ящика.

— Как что? Пересчитывать, конечно.

И брат Карвалоне решительным движением поднял до конца крышку, намереваясь закончить с этим помещением до конца дня. А считать, если он помнил правильно, придется много.