Мастера. Корабелы (гет)

Четыре дня они крутились возле этого места. Нравилось. Настолько, что просто пойти дальше ни один не хотел.

Ели. Спали. Ходили то вместе, то порознь. Сидели на берегу, задумчиво глядя на переливы потока. На огненную тропу заката. И было им — хорошо.

Тростинка в последний раз серьезно оглядела ручей, и признала, что он всячески и без придирок, и с ними тоже — подходит для литья первого корабля. И широк, и в меру буен, и вода чистая. Сезон тоже в самый раз — конец весны. Основные ливни уже закончились, не вздуется русло, волоча песок и камни, калеча заготовку. И не высохнет. Не конец лета. Подход к воде… тут придется повозиться. Прыгать в воду с ковшами смолы — не лучшая идея. И ступени тоже сомнительно.

— Свет, как думаешь? — она вновь показала глазами на обрывистый спуск, на этот раз уже решая практически, — не покалечим корни, если сровняем?

— Не должны, вроде, лю́бая моя. Далеко.

— А ты, Порыв, что скажешь?

Черные волосы сидящего мужчины перетекли на грудь, опять разорвав шнурок. Он ухмыльнулся и кивнул.

— Надо с волосами твоими решить. Ну не дело это! — Свет задумчиво прикусил ноготь — а если в смолу, как в растильне было? Сколько потом их отчищать?

— Седмицу тогда потратили. Если б не Свет, ходил бы с короткими. — Тростинка хмуро посмотрела на своих мужчин. — А ты ему потакаешь!

— Хороши же — улыбнулся Свет, ероша свои, короткие тёмные, чуть мерцающие рыжиной, кучери. — твои, Тростинка, тоже. Но это ж просто черный горный мёд!

Бережно огладил порядку, застрявшую на плече. — Но ты права. Надо придумать что-то.

Порыв чуть сдвинулся и облокотился на ногу Света, прижмурился, подставляя голову сильным пальцам.

— Эй, хорош! Увлекаться да играться — вечер есть. А сейчас решить надо, тут первый корабль лить будем, или дальше место искать.

Тростинка задумчиво фыркнула и вновь оглядела берег. Всё подходит. И кедры близко. И такие, как надо, старые, щедрые, дадут смолы, сколько надо. И дом сладить недолго. Не такой, конечно, как у семейных триад. Тут детей не растить. Если только повезёт сироту взять. А малый дом на два покоя — отлично меж трёх помладших кедров впишется.

Холодов тут не будет, она вспомнила дом родителей, триаду Пушинки. Стены, разрисованные диковинными узорами и свой вопрос:

— Мам, а это кто рисовал?

— Мороз.

— А кто это? Пап по другому зовут. И брата. Чужой кто? — и притихла, чуть опасаясь ответа.

И мамин ответ помнила дословно.

* * *

Склон осторожно сровняли и выгладили, создавая плавный пологий спуск. В шесть рук да три задора — быстро управились.

Первый лепесток корабля начинают не с края, а с сердцевины движения.

Смолу выпускают медленно, давая ей самой выбрать, куда лечь. И она тянется в воде лениво, как живое тело,

расползается, собирается, ищет равновесие. Две пары рук бережно направляют, придерживают.

Ладони режут воду, задавая изгиб.

Смола откликается: край изгибается под чуткими пальцами, истончается, середина держит плоть.

Лепесток ещё пока не форма — заготовка.

Когда очертание найдено, движение замирает.

Смолу фиксируют в воде — не сжимая, не удерживая силой, убирая лишнее течение.

Свет стоит выше по течению, держит вторые сетки, направляя поток. Первые — жёстко закреплены ещё выше, мелкие, чтоб ни рыбеха, ни скриит, ни, Мамочка, убереги, водяной котик не проскочил, не смял еще зыбкое и, не смотря на то, что в воде — липкое. Сам чтоб, тоже, не влип, отчищай потом котью шерсть, а времени на это нет.

Вода становится почти неподвижной, лишь вздувается горбом, следуя придаваемой формой.

Процессы идут сами.

Смола густеет, легчает, перестаёт тянуться.

Лепесток поднимают не сразу. Двое суток спустя.

Очень плавно, медленно выводят вверх,

чтобы край не поплыл,

чтобы тело не дало трещину. Закрепляют над потоком. И по тени первого — следующие.

Та же вода.

Те же руки.

Но движение другое — не повтор.

Когда следующий слой готов, их сводят,

не прижимая плотно.

Между ними оставляют воздух.

Тонкий слой.

Смоляные кромки сходятся не до конца — это закроют позже. Когда пойдет смыкание.

И запертый воздух потом будет держать корабль столько, сколько он жить будет.

Смыкание делают не сразу.

Корабль уже есть, но он ещё разомкнут — держится на воздухе, на воде, на доверии к работе рук.

Хвойные верёвки готовят заранее.

Их не крутят плотно:

пусть остаётся шероховатость,

пусть игольчатые волокна цепляются друг за друга.

Такая верёвка не скользит и не режет смолу.

Начинают с середины.

Не с носа и не с хвоста —

с середины.

Верёвки заводят через воду,

давая им намокнуть, потяжелеть, лечь по форме.

Сухая хвоя в смоле — жди отслойки.

Тянут не силой.

Подбирают натяжение,

чтобы смоляные кромки медленно сходились,

выдавливая лишний воздух,

но оставляя тот, что нужен.

Узел не делают.

Никогда.

Верёвки запирают,

вводя концы в смоляную толщу,

где они потом и останутся.

Когда первый пояс схвачен,

корабль перестаёт «дышать» слоями.

Он ещё не цельный —

но уже не распадётся.

Дальше идут по спирали.

Вода всё время рядом.

Она держит форму,

она же не даёт перетянуть.

Смыкание заканчивают молча. Чутко, внимательно.

Не потому что обряд,

а потому что слушают:

если смола где-то поёт, вибрирует под водяными прядями, надо править, пока можно.

Потом, закрепив почти готовый корпус в потоке, отсыпались. Тростинка уютно втискивалась под мышку Свету, складывая на него гудящие усталостью ноги. Свет другой рукой прижимал к себе Порыва, путаясь пальцами в тонких косичках, которые от нечего делать, заплела ему ненаглядная, путаясь сильными пальцами в буйной гриве, иногда чуть дергая. Хорошо получилось. Удобно всем.

Свет будто набирал от своих желанных — силы, перед тем, как начать ладить снасти и парус… дремал, но мысли почти гудели, выбирая варианты.

Порыв норовил укатиться из-под сильной руки. Тело хотело отдыха, а не игрищ. Вымотались все.