Гречка (гет)

Ты просыпаешься в песочнице.

Под пальцами — не песок. Влажная, липкая гречневая крупа хрустит, когда ты пытаешься приподняться. Она забивается под ногти, оседает на губах, пахнет варёной кашей — той, что остывает на дне тарелки.

Небо натянуто, как старая простыня. Серое, в крупных складках. Свет просачивается сквозь ткань мутными пятнами — будто кто-то с той стороны водит фонариком.

Ты замечаешь туннель.

Он вырыт в крупе, идёт под уклоном, и изнутри тянет холодом. Оттуда доносится шёпот — сухой, как шелест гербария:

«Не ходи. Там малыши. Ты ведь тоже малыш?»

— Я ничей малыш! — кричишь ты в темноту.

Туннель вздыхает. Чавкает крупой. А потом выплёвывает ржавую пустышку. Она падает к твоим ногам, звенит о гречку, и на металле проступает зелёный налёт.

«Держи. Раз ты не малыш, значит, ты уже вырос. Но выросшие плачут тихо».

Небо начинает опускаться.

Простыня медленно оседает, тяжелеет, и ты упираешься в неё ладонями. С обратной стороны кто-то водит пальцем — ты чувствуешь движение ткани, слышишь сухое шипение:

Т-И-Х-О.

Гречка засасывает твои ноги. Ты проваливаешься по колено, по пояс. Хватаешь ртом воздух и ныряешь в туннель — единственный выход, которого уже нет.

<hr />

— Ты падаешь.

Не вниз, а внутрь, и приземляешься на колени в комнате без углов. Стены разрисованы фломастерами: солнца с глазами, дома без дверей, человечки с нитками вместо рук.

В центре сидит девочка.

У неё нет лица — оно нарисовано. Глаза — два синих кружка, рот — красная линия, растянутая до ушей. Она перебирает что-то в ладонях, и ты с ужасом понимаешь: это твои зубы. Молочные, выпавшие когда-то давно. Она играет ими, как камешками, и улыбается фломастерным ртом.

Ты делаешь шаг. Затем второй.

— Отдай, — шепчешь ты, протягивая руку.

Она смотрит на тебя синими кругами и вдруг открывает рот. Внутри — темнота. И вторая дверь. Маленькая, как люк в подвал.

Ты пытаешься вспомнить, как оказался здесь. Вспомнить своё имя. Лицо матери. Свой возраст.

В голове — только шорох крупы.

Ты зажмуриваешься и представляешь песочницу. Гречку. Простыню. Свет с той стороны.

Когда открываешь глаза — ты снова там. Но небо теперь лиловое, а крупа — белая. Смертельно белая, как кости, перемолотые в муку.

<hr />

— Ты вылезаешь из песочницы и идёшь по пустому коридору.

Он ведёт в детский сад. Знакомые стульчики, засаленный ковёр с геометрическим узором, аквариум без рыб. Ты садишься за столик — тот самый, где когда-то ел манку.

Из холодильника, гудящего в углу, выходит твой бумажный двойник.

Он сделан из ватмана, нарисован детской рукой, но он двигается. Шелестит при каждом шаге. Он несёт тарелку с кашей. Внутри — одно гречневое зёрнышко.

— Съешь, — говорит он. — Это последнее воспоминание. О том, как ты был маленьким. Честным. Живым.

— А ты? — спрашиваешь ты.

— Я — то, что осталось, когда ты ушёл.

Ты смотришь на кашу. Пахнет детством — сладко, тошнотворно, как переваренный компот.

— Съешь её вместо меня, — предлагаешь ты. Голос не дрожит. Впервые за всё время — не дрожит.

Двойник молчит. Глаза у него нарисованы фломастером, но он смотрит так, будто видит тебя насквозь.

— Хорошо, — шелестит он.

Он берёт ложку. Ест. Каша исчезает, и с каждым глотком двойник становится плотнее. Его бумажная кожа наливается цветом. На щеках появляется румянец.

А ты — ты бледнеешь. Ты чувствуешь, как становишься плоским. Краски смываются, линии стираются. Ты — теперь он. Рисунок. Контур человека.

Двойник берёт тебя — бумажного, лёгкого — и аккуратно складывает.

— Не волнуйся, — говорит он твоим голосом, — я проживу твою жизнь лучше.

Он убирает тебя в альбом. Рядом с другими рисунками. Там — мальчики без лиц, девочки с зубами в карманах, дома без дверей.

Ты слышишь, как альбом закрывают. Слышишь шаги — он уходит в твою взрослую жизнь.

<hr />

— Ты остаёшься.

Между страницами. В мире шуршащих листов, запаха карандашей и вечного полумрака. Ты ждёшь, когда кто-нибудь снова откроет альбом. Посмотрит на тебя. Увидит.

Ты — рисунок. Но ты помнишь всё.

Даже то, что зёрнышко в каше было не последним воспоминанием.

А первым.

<hr />

Конец.