Улей (гет)

Пятая лежала, распластанная на столе, с Седьмым, расположившимся между её ног и Шестнадцатым, пристроившимся со стороны её головы. Член первого таранил её вагину, принося ослепительное наслаждение. Жадные тычки второго скорее отвлекали и мешали получать удовольствие, но она уже давно привыкла к тому, что братья по какой-то причине постоянно пытались засадить ей в рот или зад (в отверстия, которые, как она считала, совершенно для этого не подходили), так что со временем она свыклась с этим процессом.

— Ты — грязная сучка, — прорычал Седьмой, грубо хватая её за левую грудь.

Пятая застонала и ногами вжала его в себя. Ей нравилось, когда братья обращались к ней в процессе их неловких совокуплений.

— Наша мелкая сучка, — вторил брату Шестнадцатый.

Пятая выпустила его член изо рта и опять с хлюпаньем его всосала. От вкуса смазки её, как обычно, слегка подташнивало, но она старалась делать своё дело с чувством. Твёрдые яйца лежали на её лице, не давая ей ничего видеть, а ей так хотелось посмотреть в этот момент на Двенадцатого. Она знала, что он сидит рядом и терпеливо ждёт, когда до него тоже дойдёт очередь.

Если бы ей только дали посмотреть на него, она бы тут же кончила, как обычно это и бывало. Если бы только Шестнадцатый позволил ей взглянуть в эти чудесные небесные глаза, в это светлое, благородное лицо с прямым носом и золотистыми дугами бровей.

Пятая представила себе их стыдные игры, которым они предавались с Двенадцатым в тайне от всех на чердаке родного дома. Его длинные стройные ноги, покрытые золотистыми волосами и обтянутые чулками кого-то из их предком, извлечёнными из древних сундуков, найденных ими на чердаке во время генеральной уборки. Красное платье из тончайшего шёлка с разрезом до бедра, тонкая бретелька, спадающая с его плеча. Серебряная корона, усыпанная рубинами на голове Пятой.

Она вспомнила, как весело им было наряжаться во все эти прекрасные вещи, оставленные их предшественниками, как сильно их это возбуждало. В полутьме спальни Пятой они представляли себя повелителями улья, владельцами их древнего замка, в то время как на самом деле их место в иерархии семьи было так мало. Там, на чердаке, они трахались до умопомрачения, сжимая друг друга до хруста костей и кончая снова и снова, пока суровый окрик братьев или сестёр не пробуждал их от сладостного сна их запретной любви. Если бы кто-то узнал, чем они занимаются, пока все заняты полезным делом, то что бы с ними сталось? Какой силы ярость обрушилась бы на их головы? Думать об этом было и страшно, и пленительно приятно, как о пикантном грехе, о котором Пятая читала в истрёпанных книгах в библиотеке.

— Кончай уже, заебал, — раздался внезапно голос Восьмого. — Вечно ты не соблюдаешь время.

— Да, сколько можно, — поддержал его Тринадцатый. — Ты тут не один.

— Ладно, ладно, сейчас, — недовольно проворчал Седьмой. — Вечно вы мне кайф ломаете.

— Только не в неё. А то потом тыкать в эту слякоть нет никакого удовольствия, — поспешно уточнил Шестой.

Седьмой тяжко вздохнул и вышел из Пятой. Его рука быстро замелькала на члене и почти сразу тёплые, белёсые струи упали ей на живот.

Шестнадцатый поспешил последовать его примеру, пока братья и ему не напомнили о времени.

— Открой рот, — потребовал он, обращаясь к Пятой. — Рот не вагина, он всё стерпит. — Добавил он и заржал.

Пятая не стала спорить, хотя она ненавидела, когда братья туда кончали. Вкус их спермы, как и вкус смазки всегда вызывал у неё тошноту.

К счастью, в этот раз большая часть попала ей на подбородок.

— Благодарю за внимание! — отходя, сказал Шестнадцатый и снова заржал. Он вообще любил посмеяться.

— Я следующий, — поспешил известить всех Восьмой, показывая бумажку с порядковым номером.

— Подожди, — осадила его Пятая. — Я хочу по-другому.

Соскользнув со стола она перевернулась и легла на столешницу животом. Голову она повернула так, чтобы можно было видеть Двенадцатого. Впрочем, она слабо надеялась, что братья позволят ей почём зря таращиться куда она захочет.

Член Восьмого вошёл в неё легко, как нож в масло, а спереди уже пристраивался Третий. Пятая разочарованно вздохнула и, слегка приподнявшись над столешницей, покорно открыла рот.

В этот момент одна из дверей в зал распахнулась и в неё вошли Вторая и Третья, неся вдвоём огромное блюдо с фруктами.

Не занятые совокуплением братья заметно оживились.

— Не очень то вы торопились, — проворчал Первый. — Мы уже думали, что вы никогда нам ничего не принесёте.

— Мы опоздали всего на несколько минут, — тихо буркнула Вторая и потупила глаза. Смотреть на братьев ей было страшно, как и всем сёстрам. Всем, кроме Пятой.

— Ты за это ответишь в своё время, — сказал Второй, погладив её по круглому заду, когда сёстры прошли мимо и установили блюдо на общий стол.

Остальные братья засмеялись.

— Да уж, зададим мы тебе жару, — поддакнул Девятый. — Твои дырочки не скоро от этого оправятся.

— Ну не все же такие выносливые шлюшки, как Пятая, — заметил Десятый. — Эта готова ебаться день и ночь.

Пятая почувствовала, как её душу переполняет гордость. В отличие от остальных сестёр, она действительно любила братьев. И те всегда вознаграждали её за это. Хотя никого из них она не любила так, как Двенадцатого. Он был для неё всем.

Пятая блаженно закрыла глаза и почувствовала, как спазм всепоглощающего удовольствия растекается по её телу от клитора до самый кончиков пальцев на руках и ногах. Такое неземное чувство, будто бы она внезапно вознеслась на Небеса, туда, где вот уже шестнадцать лет пребывал дух их великой Матери.

— Мы управились бы быстрее, если бы Пятая нам помогала, — недовольно подала голос Третья.

— И оставила нас здесь одних, — в деланном ужасе воскликнул Первый. — Ты что же, предлагаешь нам трахать друг друга?

— Мама бы такое не одобрила, — хихикнул Четырнадцатый.

Остальные одобрительно загалдели.

— Вы могли бы просто заниматься этим пореже, — робко заметила Вторая.

Раздались всеобщие вздохи возмущения.

— Мы не можем заниматься этим реже, Вторая, — гневно ответил Первый. — Ты просто не понимаешь, как тяжело быть мужчиной. Это вам хорошо, вас всего пятеро, а нас шестнадцать и каждому нужен секс. Как думаешь, легко ли это, трахать вас всего по пять минут, когда вы можете наслаждаться этим часами?

Остальные поддержали его скорбными вздохами.

— Скажи ей, Пятая, — продолжая трахать её, сказал Восьмой. — Скажи, как тебе это нравится.

— Как же она скажет, когда у неё хуй во рту, — засмеялся Десятый.

— Ладно, давайте есть, — призвал всех к порядку Первый. — И не забудьте принести нектар, а то эти оба кувшина пусты.

Вторая и Третья поспешно удалились. Оставаться надолго с разгорячёнными сексуальным и гастрономическим голодом братьями ни одной из них не хотелось.

Братья поспешно расселись по лавкам и принялись за еду. Молодые челюсти активно задвигались, перемалывая груши, яблоки и сливы — всё, что сёстры успели собрать для них в саду за пределами родового замка. На некоторое время воцарилось всеобщее молчание, нарушаемое лишь пыхтением Третьего и Восьмого и тихими стонами Пятой.

Наконец Первый, вооружённый секундомером, объявил, что их время истекло.

Рот Пятой снова наполнился тёплой спермой, а спина приняла на себя новые белые разводы. В этот момент сёстры внесли в зал кувшины, наполненные свежим цветочным нектаром.

— Что бы мы без вас делали, дорогие сестрёнки, — сказал Второй, ловя Третью за руку и нежно целуя её в напряжённую ладонь. Третья поспешно потупила взор, боясь встречаться взглядом с кем-нибудь из братьев. Её рука заметно задрожала. Заметив эту дрожь Второй довольно ухмыльнулся. Братьям нравилось пугать и мучить сестёр. Все они это заслуживали. Все, кроме Пятой. Но Пятая была шлюхой, а потому не заслуживала ни ненависти, ни любви.

Отпустив ладонь сестры, он повернулся к Пятой и какое-то время молча любовался картиной происходящей оргии. Братья снова сменились, согласно очередности вытянутых билетов. Они давно использовали этот способ, чтобы решить, в каком порядке будут трахать сестёр, хотя изначально Первый и Второй настаивали, что они будут удовлетворять свою похоть согласно порядку своих имён. Якобы сама мать желала этого, когда давала им имена. И какое-то время они даже придерживались этого правила, пока младшие почти что не подняли бунт. Именно тогда, в той крайней точке кипения, Второй, пожалев братьев и решив проявить мудрость, и придумал этот способ. Теперь они всегда вытягивали из старого кувшина листки с номерами, и таким образом справедливость восторжествовала. Была ли довольна этим их покойная мать, наблюдая за ними с Небес, никто не знал, да и не хотел знать. Мать давно умерла и правила, по которым они жили при ней, давно отжили своё. Теперь в замке правили они, братья, а не мать и сёстры. И это было правильно. Власть должна принадлежать тем, кто сильнее и умнее. Их мать была сильна и умна, но сёстры не получили от неё ни того, ни другого. Их слабые, нежные тела и убогие мозги не годились, чтобы править. Их удел был лишь собирать нектар и фрукты, кормя своих братьев и повелителей, да служить дырками для удовлетворения потребностей тех, кто стоял во всех отношениях выше их. Таков был закон под крышей Мёртвого дома.

* * *

Наконец оргия подошла к концу и Пятая была отпущена на свободу. Еле ковыляя и пошатываясь от слабости, охватившей её после пяти оргазмов, она наконец добралась до лестницы, ведущей на один из чердаков замка, где располагалось её убежище. Там она могла, наконец отдохнуть, упав на смятую, неприбранную кровать. Пятая не очень-то следила за чистотой своей обители, чем часто заслуживала упрёки и наказания от сестёр, много раз пытавшихся приучить её к порядку. На полу валялись многочисленные вещи — её собственные и вытащенные ею из сундуков матери.

Через приоткрытое крошечное окно почти под самым потолком в комнату проникал слабый ветерок. Пятая была полностью обнажена, но ей не было холодно. Ветер лишь приятно холодил её разгорячённое тело. Сейчас она особенно сильно чувствовала любовь и благодарность к братьям. Даже её любовь к Двенадцатому сейчас не казалась ей сильнее, чем любовь ко всем остальным. Вздохнув от переполнявшего её счастья, она перевернулась на спину и закрыла глаза, чувствуя, как приятная боль растекается по телу. Её натруженная вагина сладко ныла от пережитого наслаждения, а челюсть и губы болели от усталости. Впрочем, она не могла позволить себе долго прохлаждаться и вспоминать сладостные моменты совокуплений. Надо было подняться, помыться и отправиться помогать сёстрам в их ежедневных трудах, иначе Первая накажет её. Опять прикажет часами стоять на коленях в углу или побьёт палкой. Она всегда делала это, если бывала недовольна Пятой. И братья, к сожалению, никогда её не останавливали. Они считали, что сёстры должны сами разбираться между собой и никогда не вмешивались в их взаимоотношения. Но Пятая не винила братьев, она вообще никогда ни в чём их не винила. Особенно его, Двенадцатого. Если бы он приказал ей сброситься вниз с одной из башен замка, она бы сделала это не задумываясь. Ради него она была готова на всё. Как и он ради неё. По крайней мере она на это надеялась.

* * *

За пределами замка погода стояла прекрасная. Осеннее нежное солнце слегка припекало их непокрытые головы и приятно золотило лица. Лёгкий ветерок приносил с собой запах опавшей листвы и цветущих бело-розовых гиацинтов, шелестел над их головами кронами деревьев. Трудно было поверить, что спустя всего два месяца эта чудесная земля должна будет покрыться снегом и превратиться в край безмолвия и смерти. Но это было так. Вот уже шестнадцать лет, с тех пор как все они появились на свет, из года в год сёстры убеждались в этом суровом законе природы. Нужно было приготовиться к зиме, запастись едой и топливом на без малого четыре месяца холодов. Поэтому теперь, переодевшись в лёгкие и удобные рабочие робы, сёстры старательно собирали многочисленные плоды вишни, яблок, слив и груш, поспевших в их огромном саду. Когда-то этот сад, раскинувшийся на несколько гектаров, кормил множество людей, населявших Мёртвый дом (ещё в те благословенные времена, когда замок звался иначе), но теперь, когда здесь жили только двадцать два человека, его плодов с лихвой хватало на всех. Нужны были лишь трудолюбивые руки, а таковые у сестёр имелись. По крайней мере у четырёх из них. Пятая же в основном лишь разочаровывала и удручала их своей рассеянностью и ленью. Вот и сейчас, вместо того было помогать сёстрам, она расселась на траве и теребила струны крошечной гитарки, которую зачем-то притащила с собой. Отдельные, чуть истеричные ноты расстроенного инструмента, складывались в единую неприятно-меланхоличную песенку, от которой у Первой разболелась голова.

— Где ты её взяла? — спросила она, мрачно кивая на гитарку. — Что за мерзкая штука.

— Мерзкая? — удивилась Пятая. — Мне совсем не кажется, что она мерзкая. Я нашла её на чердаке в маминых вещах. Может быть когда-то она принадлежала ей.

— Не помню, чтобы мама любила музыку, — вмешалась в разговор Третья.

— Мы не знаем, любила ли она вообще хоть что-то, грустно произнесла Пятая.

— Наша мать была богиней. А боги ничего не любят. — Первая вскарабкалась по ступеням лестницы, прислонённой в дереву и принялась быстрыми и точными движениями обдирать вишни и ронять их в корзину, висящую на специальном крюке, вделанном в верхнюю перекрадину.

— Возможно, она не всегда была богиней, — голос пятой был еле слышен. — Я читала…

— Что за чушь. — Первая почувствовала внезапный грев. — Как это она не всегда была богиней. Кем же тогда она была?

— Не знаю. Я находила в книгах…

— Что?

— Там было написано, что королевой может стать любая веспида, если будет избрана своим народом.

— Это сказки! Не надо верить всему, что пишут в книгах. Ты прекрасно помнишь, как выглядела наша мать. Она совсем не походила на человека. Как бы она могла стать такой, если бы выглядела изначально как мы.

— Я не знаю.

— Ты никогда ничего не знаешь. Может тебе следует побольше работать и поменьше сосать хуи?

— Первая! — возмущённо воскликнула Вторая.

— Что? Я всего лишь говорю правду. — Огрызнулась Первая. — Ты, Пятая, чересчур много времени проводишь, развлекаясь с братьями, а не помогая нам. Пора бы тебе уже понять, что ты не брат и не можешь прохлаждаться, почитывая книжки в их компании. Ты женщина и должна в первую очередь работать на благо нашего дома.

Пятая залилась краской стыда и возмущения.

— Вы просто завидуете мне, — внезапно выкрикнула она, бросая гитару и вскакивая на ноги. — Вы завидуете, потому что мне нравится удовлетворять наших братьев, а вам нет. Потому что вы их не любите, а я люблю. Поэтому они разрешают мне читать книги и проводить с ними время, а вас гонят работать. Потому что больше вы ни на что не годитесь. Потому что вы фри…

Резко прилетевшее прямо ей в лицо яблоко прервало её монолог. Третья подняла руку, чтобы метнуть ещё одно, но не стала. Её лицо было искажено ненавистью.

— Думаешь, если бы с радостью раздвигаешь перед ними ноги, то они тебя выделяют среди нас? — крикнула она. — Как бы ни так. Да, они считают тебя безмозглой шлюхой и смеются над тобой. И они правы. Ты безмозглая шлюха и есть!

Горячие слёзы обиды наполнили глаза Пятой. Ей хотелось что-то крикнуть им, как-нибудь обозвать, но её душили рыдания и из её горла вырывались только истерические всхлипы. Позабыв про гитару и оставленную на земле корзину с собранными вишнями, она бросилась прочь даже не понимаю, куда бежит.

* * *

Наступление вечера веет холодным дыханием предстоящей зимы. За узким окном на чердаке воет ветер и Пятой приходится надеть толстую вязанную кофту и натянуть шерстяные носки, чтобы согреться. Она одна сидит в своём маленьком убежище и думает о ссоре с сёстрами и о том, что поддалась эмоциям и сбежала, оставив их без своей помощи. Пятой грустно и стыдно, и жаль себя, но она уже не плачет. Это первая в её жизни ссора с сёстрами, раньше она никогда не позволяла себе хоть в чём-то с ними не соглашаться и никогда не злилась на них, даже когда Первая её наказывала. Как она могла вступить с ними в спор в этот раз? Простят ли они её? Сейчас ей кажется, что прощение невозможно, и её сердце ужасно болит. Хуже ссоры с сёстрами может быть только ссора с братьями. Что если они никогда больше не заговорят с ней?

Ход её печальных мыслей прерывает скрипучий звук шагов со стороны лестницы. Кто-то поднимается к ней в комнату. Может это Двенадцатый. Ускользнул из-под взоров братьев и пришёл, чтобы утешить её.

Не задумываясь, в бесконечном доверии она протягивает руки в темноту и встречает такое же нежное объятие. Ладони Двенадцатого обхватывают её предплечья, поднимаются вверх и соскальзывают на талию. Его тёплое, влажное дыхание согревает её губы, когда он приникает к ним в нежном поцелуе.

— Привет, — говорит он и сердце Пятой вспыхивает любовью. Все её беды мгновенно забыты. Во всём мире теперь существуют только он и она. Его золотые длинные волосы щекочут её лицо, его нежные руки обхватывают её ягодицы, а твёрдая выпуклость в штанах вжимается в её пах. Они делают несколько шагов и плавно опускаются на узкую, твёрдую как камень постель. Если совокупления с остальными братьями — это всегда акт привычной похоти и только, то здесь и сейчас происходит нечто совсем другое. Они только вдвоём, они одно целое, как две птички, встретившиеся, чтобы навсегда остаться вместе.

Ночной холод позднего сентября теряет над ней власть, и она поспешно избавляется от одежды, также как и Двенадцатый. Ухватившись за его член, она направляет его в себя и замирает на секунду от невыразимой сладости этого момента. Её ноги с силой обхватывают его талию, а ногти впиваются в спину.

— Братья уже отправились спать, — шепчет он ей на ухо. — Нам никто не помешает.

Он начинает двигаться, грубо и жадно, как кролик, добравшийся до крольчихи. Старая кровать под ними громко и противно скрипит, словно пытаясь известить всех братьев и сестёр об их тайном грехе, ведь сестра не должна испытывать предпочтения среди братьев, она должна быть мила и ласкова со всеми. Таков закон их семьи. Но Пятой сейчас наплевать, пусть даже вся семья соберётся в этой комнате, чтобы покарать их за запретную связь. Пятая любит, и она любима, а больше ей ничего не надо.

* * *

Ночью ей сниться сон. Она находится внутри какого-то узкого туннеля, тёмного лаза, протянувшегося сквозь толщу земли и ведущего неизвестно куда. Пятая чувствует страх, потому что знает, что она здесь не одна, впереди находится ещё кто-то и этот кто-то страшнее чем всё, что она может себе вообразить. Этот кто-то ждёт её там, в душной тьме и встреча неизбежна. Пятая ползёт, её плечи касаются стенок туннеля, а ноги упорно толкают её вперёд. В проходе нестерпимо жарко и от этого жара её тошнит. Паника от приступа клаустрофобии почти что заставляет её кричать, но колоссальным усилием воли она принуждает себя сохранять тишину. Иначе тот, кто находится в туннеле вместе с ней, найдёт её прежде, чем она найдёт его, а этого почему-то ни в коем случае нельзя допустить. Горячие стенки лаза обжигают её колени и ладони, а из глубин доносится тревожный, монотонный гул. С каждым мгновением звук становится всё громче, он приближается и заставляет сердце стучать быстрее и быстрее. Пятой надо торопиться. Существо, которое она ищет и боится, приближается по мере того, как ей удаётся продвигаться вперёд. Ещё немного, ещё несколько десятков метров, и она всё поймёт, надо только постараться и не умереть раньше времени.

Пытка страхом и жаром длится и длится, пока наконец гул не становится оглушающим. И тогда она натыкается на что-то. Что-то ещё более горячее, чем стены, что-то мягкое и твёрдое одновременно, что-то живое. Оно движется и пытается развернуться в узком лазе, чтобы схватить Пятую. Откуда-то она это знает. Оно хочет схватить её, разорвать на кусочки, сожрать.

— Мама, — шепчет Пятая в темноту и просыпается.