Хороший враг (джен)

— «Круцио!

— А-а-а!!!

— Легилименс!.. Простите, Аластор, мне жаль, что по-другому нельзя».

Грюм вздрогнул всем телом и проснулся.

В помещении было темно и очень тихо, и лишь его сбитое дыхание нарушало спокойствие этого места.

Тихо застонав и мысленно ругаясь самыми грязными словами, Аластор перевернулся на другой бок и упрямо закрыл глаза. Но сон не шёл. С тех пор, как его вытащили из того проклятого сундука, спать не получалось. Тело подводило, разум отказывался продолжать борьбу, все усилия целителей пропадали втуне, и лишь ослиное упрямство удерживало Аластора от того, чтобы сдаться.

— «Круцио!

— А-а-а!!!

— Легилименс!.. Всё закончилось, Аластор, тише… Вот, выпейте, вам станет легче»…

Открыв глаза, Аластор привычно вздохнул и уставился во тьму потолка. Заживляющее, умиротворяющее, бодрящее и сна без сновидений — никакие зелья не помогали. Целители каждое утро выставляли на тумбе рядом с его кроватью батареи флаконов, он принимал их в строгом порядке — и ничего. За долгие месяцы плена тело натурально развалилось, ноги не держали, руки дрожали, а разум…

— «Круцио!

— А-а-а!!!

— Легилименс!.. Аластор, не плачьте, я хочу, чтобы это всё прекратилось, почти так же сильно, как и вы»…

Он помнил Алису и Фрэнка, когда явился с палочкой наголо на срабатывание сигналки, готовый сражаться с любым врагом и спасти своих людей, помнил их лишённые разума глаза. И следующие годы старался забыть и эти глаза, и самих Лонгботтомов. Им так и не смогли помочь.

И отчаянно боялся, что ему сейчас тоже помочь не смогут.

— «Круцио!

— А-а-а!!!

— Легилименс!.. Хорошо, что вы стали меньше сопротивляться… Аластор, вы должны есть. Пожалуйста! Я знаю, что не хочется, но, сэр, вы не можете сдаться…»

Он не хотел сдаваться тогда. Несмотря на ежедневные сеансы пыток и выворачиваемый наизнанку разум, пытался бороться, сопротивляться… Безуспешно, конечно же. Телу было плевать на его настрой, тело не могло справиться с последствиями постоянно накладываемого Круциатуса и легилименции.

— «Аластор, вы как?

— Издеваешься?

— Я сварил для вас зелье, оно должно снять судороги.

— Слушай, добей меня уже, а?

— Я не хочу вас убивать… И мучить не хочу… Пожалуйста, выпейте.

— Пошёл ты!

— Империо! Пейте!.. Ну вот и хорошо»…

На тумбе среди опустошённых флаконов с вечера стояла тарелка. Есть Аластор по-прежнему не мог. Аппетит был нулевым, но хуже было то, что внутри ничего не задерживалось. Непростительные не могли пройти бесследно, как бы мальчишка ни пытался нейтрализовать последствия.

Аластор сел, взял с тарелки кусок хлеба и уставился в окно. Маггловский Лондон тускло светился где-то в отдалении, миллионы людей жили своими жизнями, пока он тут подыхал.

— «Аластор, не вынуждайте меня накладывать Империус каждый раз, когда нужно принять зелье или поесть!

— Так не накладывай.

— Но вы же сами отказываетесь лечиться и есть!

— Слушай, Барти, чего ты ко мне пристал? Или не пытай, или не жуй потом сопли!

— Или говорите всё, что я хочу услышать, или потом не сопротивляйтесь лечению!»

Десять месяцев в сундуке сильно сказались не только на здоровье Грюма, но и изменили его отношение к Краучу. Ненависть, злость, ярость, которые он испытывал к этому мальчишке во время ареста в восемьдесят первом году, растворились без следа, стоило лишь узнать его историю и послушать. Крауча было жалко. Хотелось погладить его по голове отеческим жестом… и свернуть тощую шею, чтобы прекратить мучения.

Барти был странным, но последовательным и честным. И несмотря на то, что Аластор каждый день орал от нестерпимой боли, жестоким своего тюремщика он не мог бы назвать.

— «Не нравится мне ваше состояние…

— А ты сам посиди в сундуке, света белого не видя месяцы напролёт, посмотрим, какое у тебя состояние будет.

— Что огрызаетесь — это хорошо. А вот что опять зелья отказываетесь пить… Аластор, я ненавижу Империус всей душой, не заставляйте меня снова его к вам применять!

— Да не хочу я твою отраву пить!..

— Ну какую отраву, ну что вы несёте! Я же специально модифицировал зелье под ваши нужды! Обычные составы вам бы не помогли, слишком слабые, а это — поможет!

— Сам пей!

— А вот меня таким зельем и убить можно… Вы совсем не хотите себе помогать. Империо!..»

Задумчиво жуя зачерствевший хлеб, даже не замечая этого, Аластор смотрел во тьму ночи и думал о том, что в отличие от мунговских целителей, пичкающих его стандартными составами, Барти поил его реально работающими зельями. Потому что в отличие от целителей и всех остальных, Краучу Аластор нужен был живым.

Осознание заставило хмыкнуть, а затем и горько рассмеяться.

Крауч ежечасно рисковал, притворяясь Грюмом под носом у Дамблдора. К Альбусу у Аластора накопилось немало вопросов по этому поводу… Однако важнее было то, что слишком умный мальчишка, которому так и не позволили повзрослеть, на самом деле был единственным, кто о нём заботился по-настоящему.

Немолодой, израненный, откровенно покалеченный организм плохо переносил плен и пытки, и Крауч старался не только сохранить Аластору жизнь, но и поддерживать её качество. И если первое ему самому было нужно — хотя уже к Хэллоуину им обоим стало очевидно, что никто Барти ни в чём не подозревает и каверзные вопросы не посмеет задать, а потому от Аластора уже можно избавляться, — то второе было признаком человечности, которую никто не мог бы ждать от Пожирателя смерти. Крауч не просто не убивал его, он ещё и уговаривал бороться и не сдаваться, несмотря на поражение, убеждая, что вовсе не собирается лишать жизни и вообще, как только Волдеморт вернётся — отпустит Аластора на все четыре стороны живого и, если сам Грюм перестанет выделываться, то и относительно здорового.

Поверить в это не получалось, однако не верить было попросту глупо, потому что шли месяцы, а Барти не отступал от сказанного и не позволял самому Грюму сдаваться. Постоянно варил для него лечебные зелья, а если те плохо помогали, придумывал принципиально новые и более действенные. Отобрал протез, лишив возможности ходить, а затем потратил месяцы, чтобы создать усовершенствованную модель, обещая отдать новую ногу в качестве своеобразной компенсации за причинённые страдания.

Барти Крауч был чертовски странным человеком, но ненавидеть его не получалось.

— «Всё почти закончилось. Уже завтра вы будете свободны.

— И что дальше?

— Не знаю… Вам нужно будет пройти лечение. Я не целитель, да и вы так сопротивлялись, что всё было почти что зря… Но хоть протез будет нормальным теперь, а не тот кошмар, что я забрал.

— А с тобой что будет?

— Ну… Я не знаю».

Протез в Мунго Грюму не отдали, не поверив, что Пожиратель смерти мог сделать что-то безвредное. Как не отдали и глаз, и даже палочку. Барти оказался прав, лечиться Грюму предстояло долго, причём добросовестно, никто его Империусом подгонять и уговаривать не собирался. Вот только зелья не помогали.

Покосившись в угол палаты, где стояли самые обычные костыли без искры магии, Аластор вдруг решился.

Когда Крауча разоблачили, на него набросился дементор, да только не поцеловал, как все в тот момент подумали. Жизненных сил порождение Ада выпило много, Крауч едва смог это пережить, но его душа осталась при нём, а потому сейчас он тоже находился в Мунго — едва живого преступника в Азкабан перевести не могли.

— Свалил, — приказал с трудом прихромавший к тюремной палате Грюм дежурному аврору-охраннику, и тот не посмел возразить.

Внутри было темно и тихо, но привыкший к слабому ночному освещению глаз Грюма сразу нашёл единственного постояльца. Тот неподвижно сидел перед окном и смотрел прямо на Грюма.

— Аластор? — неверяще протянул Крауч и, кажется, улыбнулся, но тут же нахмурился и возмущённо воскликнул слабым голосом: — Вам же нельзя вставать!

— Заткнись, — беззлобно хмыкнул тот и прошёл к стоящему у стены стулу, тяжело опустившись на него. — Поуказывай мне тут ещё.

Снова стало тихо. Через окно, забранное частой решёткой, донёсся резкий звук, и они оба вздрогнули.

— Как ты? — со вздохом спросил Грюм, не видя, но зная, что его бывший тюремщик не сводит с него глаз. — Тебя лечат?

— Конечно… И в отличие от вас я не выбиваю зелья из рук тех, кто хочет мне помочь.

— Думаешь, они вправду хотят?

Крауч хмыкнул.

— Они хотят от меня избавиться, а потому заинтересованы в моём скорейшем выздоровлении. Нельзя казнить больного, вы же знаете. Я ведь даже не смогу стоять перед дементором, меня пока ноги не держат.

— Храбришься?.. Почему ты меня не убил?

Крауч едва заметно пошевелился, сменив позу, но за время в сундуке Аластор достаточно его изучил, чтобы понять, что тот не хочет отвечать.

— Ну же, чего уже молчать?

— Так вы же всё равно мне не верите.

— А ты правду скажи, и я поверю.

— Не поверите. Вы же не верите в человечность врагов. Вы мне нравитесь. Вы достойный человек. Мы похожи. У нас есть принципы, и мы следуем им, даже когда бороться нет сил.

— Мы враги, мальчик, ты хоть осознаёшь это? — шокированный услышанным, Грюм даже не сразу нашёлся со словами.

— Конечно, — невозмутимо пожал плечами Крауч. — Ну и что? По-вашему, врага нельзя уважать? Я вас уважаю. Если бы мы встретились в другое время и в другом месте, я бы вас убил… Попытался бы, — самокритично улыбнулся он. — Но я не стал рисковать, выждал удобный момент и смог схватить вас без драки. Обезоружить, запереть… Так зачем мне было вас убивать?

— Хороший враг — мёртвый враг! — припечатал Грюм, и Крауч осуждающе покачал головой.

— Не надо делать всё личным, Аластор. Я не маньяк. Мне не доставляли удовольствия ваши страдания. Я знаю, что вы не могли просто взять и всё мне рассказать, это против ваших принципов. Но если бы вы согласились, я не стал бы вас пытать. Впрочем, даже пытая, я же не просто из злости причинял вам боль, и я, как мог, пытался это исправить. Для меня это не было личным…

— Ну уж извини, — сдерживая желание заорать, процедил сквозь зубы Грюм, — когда меня полгода Круциатусом пытают, для меня это ещё какое личное!

— Я понимаю…

— Что ты понимаешь?! — рявкнул Грюм и прижал руку к груди — дыхание перехватило, слабое тело не выдерживало эмоциональных вспышек.

— Отец меня держал под Империусом, я же вам говорил. Так что… Для меня это тоже стало личным.

Аластор вспомнил, как Барти появился в сундуке после долгого перерыва с сумасшедшим видом и словами об убийстве отца, и передёрнул плечами. Крауч был ненормальным, и он тоже ненормальный, раз зачем-то пришёл к нему.

Не говоря ни слова, он поднялся и медленно, тяжело опираясь на костыли, поплёлся прочь.

— До свидания, Аластор, поправляйтесь, — в спину сказал Крауч.

Грюм дёрнул щекой и не ответил.

* * *

— «Круцио!

— А-а-а!!!

— Легилименс!..»

Короткий сон снова был прерван кошмаром. За окном занимался рассвет.

«Не надо делать всё личным», — эти слова звучали в ушах, но их смысл ускользал.

Он ненавидел Пожирателей смерти. После первых же столкновений, первых же раненых и убитых, Грюм не мог по-другому относиться к врагам. Перед мысленным взором снова встали бессмысленные глаза Лонгботтомов. Как же он мог не считать личным убийство своих людей? А это было убийство, что бы старая дура Августа ни говорила по этому поводу. Фрэнк и Алиса перестали существовать, их больше не было, лишь физические оболочки влачили жалкое существование где-то в одной из соседних палат. Лестрейнджей и Крауча Грюм ненавидел, и это было чертовски личным!

А вот Крауч, как оказалась, ненависти не испытывал вовсе, и это в голове не укладывалось.

Во время плена Аластор миллион раз задавался вопросом, какую цель преследует Барти Крауч, когда сохраняет ему жизнь и тратит время и ресурсы на зелья и продукты. Ему нужны были частицы для оборотного зелья, это понятно, однако можно было настричь волос да ногтей и… Ладно, пусть не убить, но напоить напитком живой смерти или вовсе трансфигурировать тело и забыть на недели-месяцы. Но Крауч не делал этого. Он приходил каждый день по несколько раз, приносил еду и зелья… и книги… и разговаривал с ним, не давая сойти с ума. Сначала это были монологи — Аластор не собирался беседовать со своим палачом, но чем больше Барти рассказывал обо всём на свете, в том числе и о себе, тем сложнее было притворяться глухим. И тем слабее становилась ненависть.

Крауча было жалко. Глупый мальчишка запутался, пошёл не по той дорожке — и не смог с неё свернуть. А после того, как Беллатриса Лестрейндж в его присутствии запытала Лонгботтомов, никому уже не было дела до истины, никто не разбирался, из чьей палочки вылетели непростительные — пожизненное получили все четверо. Для Барти не было обратного пути. И всё равно он не убивал Грюма. И не издевался над ним специально. Всё он правильно сказал: пыточное было необходимо для взлома ментальных щитов, не больше и не меньше. Зато специально для Аластора модифицированные зелья не были необходимы. А Крауч их рассчитывал и варил… И заставлял пить, даже против воли своей жертвы заставляя ту жить и бороться.

* * *

Лечение не работало. Целители не сдавались, но Аластор видел по их лицам, что это вопрос времени. Умирать не хотелось.

— Мистер Грюм…

— Свалил!

Второй раз навестить Крауча вышло так же легко, как и в первый. Не было в Аврорате человека, кто посмел бы перечить Грозному Глазу — даже когда тот едва ноги волочит.

За два дня не изменилось ровным счётом ничего, Крауч всё так же сидел на кровати, прикованный к специальным кольцам в стене, и так же улыбнулся при виде посетителя.

— Вы не выглядите лучше, — негромко заметил он, рассмотрев Грюма. — Аластор, вам нужны другие зелья, а не разбавленное нечто, что в Мунго дают. Поговорите со Сметвиком, надавите на чувство вины Дамблдора, чтобы он заставил Снейпа поработать, но вам нужно лечение!

— Что ты обо мне переживаешь, о себе бы подумал! — огрызнулся Грюм, не желая признавать его правоту.

— Со мной всё хорошо, обо мне заботятся. А вот о вас, как видно, позаботиться некому.

— Это не твоё дело.

— Как же не моё? — неподдельно удивился Крауч. — Я ведь знаю, как вам помочь, да только помощь мою вы не примете.

— Барти, ты, кажется, всё же не понимаешь значения слова «враг»…

— Вы не враг мне, Аластор, — снова улыбнулся тот и пожал плечами. — Запишете хотя бы рецепт, а? Пусть проверят те, кому вы доверяете, но начните уже лечение.

Аластор сплюнул.

— Ты мне лучше о планах Лорда своего расскажи.

— Я не вынесу пыток, — ещё шире улыбнулся Барти, качая головой.

И Грюм понял, что тот прав: ничего они от пленного Пожирателя не узнают, сколько бы времени ни задавали ему вопросы. Бартемиус Крауч был ничуть не менее принципиален в некоторых вопросах, чем сам Грюм, а после слишком близкого контакта с дементором жизненных сил у него было так мало, что любое воздействие его скорее убило бы, чем дало ответы.

— Не обидно?

Крауч будто даже удивился.

— Я выбрал сторону. Постойте! — не дал он Грюму уйти. — Почему вы упрямитесь, Аластор?

Грюм и сам не понимал, зачем тянет. Ему нужно было лечение, это было очевидно всем: и ему самому, и целителям, и Краучу. Тело разваливалось, магия едва теплилась внутри, и только зелья, придуманные специально для него Краучем, могли обратить процесс, и, если не вылечить полностью, то хотя бы дать время. В Мунго Крауча не воспринимали всерьёз и, конечно же, не верили ему, а вот Аластор прекрасно знал о действенности тех зелий… Но отчаянно не хотел быть обязанным своему мучителю, и понимание, что упрямством делает хуже лишь себе, ничего не меняло.

— Можешь рецепт соуса поведать, — хмыкнул Аластор, не глядя на Крауча, а потому не видя, как тот грустно улыбается. — А зелья мне твои не нужны.

— Гранатового? Мой любимый…

— Да уж догадался, ты им все подряд поливал, — проворчал Грюм.

— И вам нравилось! — возмутился Крауч. Спорить он не стал, соус и вправду был вкусным, хотя казался поначалу странным. — Это мой тайный рецепт.

— В могилу его унесёшь?

— Унесу, — ничуть не впечатлился едва завуалированной угрозой Крауч и вдруг чуть подался вперёд, насколько позволяли оковы, и почти вкрадчиво спросил: — Вам ведь нравился соус, верно? Ну уж это-то вы можете признать!

— Ну нравился…

Аластор был осмотрительным человеком по натуре, и служба в Аврорате обеспечила его таким количеством врагов, что про осторожность забывать было попросту опасно. Конечно же, он сохранял бдительность… И облажался сразу, когда уволили — но об этом вспоминать не хотелось. Однако параноиком его выставляли всякие идиоты, в это поверили другие идиоты… и Краучу, принявшему его облик, пришлось подстраиваться: не мог Грозный Глаз просто есть и пить вместе со всеми, — Краучу приходилось искать альтернативные варианты и готовить самостоятельно.

Поэтому-то Аластор и отказывался есть в первое время в сундуке, ждал подвоха. Ну а как по-другому-то? Как можно было поверить, что Крауч не собирается его травить или там подчинять с помощью зелий в еде? А что демонстративно ел то же самое… Да мало ли! Может, у него иммунитет к зелью? Или противоядие заранее выпито?

Нет, Аластор верить на слово своему мучителю не собирался.

Однако с Империусом было не поспорить, и есть приходилось. И было вкусно. Даже вкуснее, чем эльфы готовили, что уж про бутерброды да маггловскую еду говорить.

И этот соус…

— Где ты научился готовить? — неожиданно для себя вслух спросил Грюм.

Крауч пожал плечами.

— Нигде. Просто готовил… и получалось.

— Так не бывает, — отрезал он, вспоминая свои удручающие кулинарные эксперименты, заканчивавшиеся если не пожаром, то неаппетитным и невкусным месивом. — Если раньше не делал, откуда бы…

— Нужно всего лишь думать о том, что делаешь. До того, как делать.

— Ты… — Аластор хотел возмутиться, но прикусил язык.

В этом был весь Крауч. Он всегда думал. Обо всём. Не экспериментировал, а просчитывал риски. Не говорил первое, что пришло в голову, а продумывал ответы. И таким он был с детства, если верить всему, что рассказывал, когда пытался отвлечь своего пленника от жалости к себе.

Любой бы на его месте попытался добраться до Поттера напрямую, а Крауч всё просчитал и целый год скрывался под самым носом у Дамблдора, да ещё и вполне успешно притворялся Грюмом! Но какую цель он преследовал сейчас?..

— Что ж ты зельями готов поделиться, а рецептом соуса — нет?

— Рано или поздно найдётся зельевар, способный не бездумно повторить давно устаревший рецепт, а вдумчиво подойти к вопросу, и мои модификации будут заново открыты. Жаль, правда, что для вас уже будет поздно. А соус… Соус никто не повторит.

— И не жалко? — удивился Грюм. — Ты же столько времени потратил…

— Зелья я варил для вас, — пожал плечами Крауч, — лично для вас, Аластор. А вы отказываете их принимать. До остальных мне нет дела. Я не целитель и спасать всех подряд — у меня нет такой потребности. А соус я придумывал для себя.

— И не хочется…

Грюм замолчал, будто на стену наткнулся.

Барти много раз привлекал его внимание к простому, на первый взгляд, но сложному в осмыслении нюансу: они мыслят разными категориями. Грюму льстило, что его знают все от мала до велика. Не ради такого он подставлялся под вражеские палочки, понятное дело, но признание было приятно, как не крути. И он хотел, чтобы его помнили. Чтобы после смерти его имя не исчезло, чтобы осталась хоть какая-то частичка в мире… А вот Краучу до этого дела не было. Ну или он судил не поверхностно и со всей отчётливостью осознавал, что никакие его зелья или соусы не исправят пытки Лонгботтомов.

— Ты мог бы сделать что-то полезное и запомниться не как тот, из-за кого умерли Лонгботтомы, — зачем-то произнёс вслух Грюм и поднялся. — Оставить после себя не ненависть, а…

Крауч равнодушно улыбался, и он понял, что зря сотрясает воздух.

— Но кое-что мне всё-таки интересно, — заговорил тот, когда Аластор уже поднялся и, не прощаясь, двинулся прочь. — Вы знаете, что зелья хорошие. Лучшие, что сейчас существуют. Но из эгоизма отказываетесь даже слушать рецепт.

— Так ты же сто раз сказал, что они для меня подходят, а тебя или кого другого — убьют, — опешил Грюм, повиснув на костылях посреди палаты.

Крауч закатил глаза и устало покачал головой.

— Вы такой глупый, Аластор… Гриффиндорская прямолинейность и неспособность мыслить глобально когда-нибудь погубят этот мир, помяните моё слово…

* * *

Сметвик скептически отнёсся к смене настроений Грюма и наотрез отказался использовать для лечения пациента «непонятно что», но просчитался: отступать Грюм не умел, глотку имел лужённую, просьбы привык облекать в форму приказов и не чурался угроз с ультиматумами, а потому целителям не оставалось ничего иного, как пойти на поводу у скандального пациента. Тем более что альтернатив не было и Грюм стремительно угасал без лечения.

Лучше ему стало сразу. Не настолько, чтобы думать о выписке, конечно, но ещё до диагностики, просто на глаз было отчётливо видно разницу.

— Работает, — недоверчиво накладывая диагностические чары, качал головой Сметвик.

— Чему ты удивляешь? Без этих зелий, думаешь, я дожил бы до освобождения?

— Пока ты ему был нужен — тут без вопросов. А удивляюсь я тому, что Крауч не воспользовался возможностью избавиться от тебя сейчас, Аластор.

— А зачем ему от меня избавляться сейчас? — вредно хмыкнул Грюм. — Теперь сваришь остальные зелья?

Сметвик нехотя кивнул:

— Это зелье многим может помочь…

…Но Крауч отказался делиться рецептами.

— Ты какого Мордреда выделываешься? — с порога зарычал Грюм, вваливаясь в палату Крауча в третий раз за неделю. — Ты же сам требовал…

— И вам стало лучше, — невозмутимо парировал тот, не дослушивая гневный спич.

— Немного, — чуть уменьшил возмущение Грюм и повторил вопрос: — Так чего выделываешься?

— Это не личное, Аластор. Сметвик моими зельями ведь всех подряд спасать будет.

— Это больница, — напомнил растерявшийся Грюм, и Крауч кивнул:

— Именно. Я вам хотел помочь, а не всяких убожеств спасать.

Почему-то слов возражений не нашлось, и Грюм осел на по-прежнему стоящий у стены стул молча. Минута, другая, третья — тишина не давила, за месяцы в сундуке они привыкли молчать друг с другом.

— Чего ты хочешь? — наконец спросил Грюм.

Крауч улыбнулся.

В первые дни-недели в сундуке Барти навещал Грюма с хмурым лицом. Был напряжён как тетива, едва не вибрировал. Но постепенно волнение уменьшалось, он успокаивался, убеждаясь в собственной безопасности, и его лицо обрело живую мимику. И Грюма передёргивало при виде разнообразных по смыслу улыбок. А улыбался тот часто. Крауч казался сумасшедшим, а, учитывая, что он был его пленником, спокойствия это не добавляло. Но шло время, и восприятие менялось. Грюм научился отличать демонстрируемые эмоции, узнавать их, а потому теперь мог без колебаний ответить: Крауч доволен собой.

— Ты играл со мной? — понял Грюм и усмехнулся. — Ну конечно! Хотел, чтобы я поверил и…

— Вы снова пытаетесь навязать мне своё отношение, — качнул головой тот. — Я не желаю вам зла, Аластор. Чисто по-человечески хочу вам помочь.

Хотелось заорать и, вспомнив молодость, незатейливо ткнуть кулаком в симпатичную морду… или — да-да — приложить Крауча так любимым им Круциатусом. В человечность врагов Грюм не верил ни на кнат! Однако махать руками ещё не было сил, а магии не хватило бы и на левитацию, куда уж непростительному.

— Так чего ты хочешь?

— Мне никто не позволит самостоятельно варить зелья для вас, да и сил у меня нет на многочасовые бдения у котла, однако под непреложный обет рецепт зельевару я могу передать.

— Зачем? — Плюнув на всё, Грюм отбросил эмоции и задал вопрос почти спокойно. — Затем тебе меня спасать?

— Так будет правильно.

Этот ответ он слышал много раз в сундуке. У Крауча было странное восприятие реальности, и нередко Грюм терялся, не в силах постичь его извращённую логику. Обычно Крауч старался объяснить свою позицию, но иногда, уставая «стучать в пустой череп», заканчивал обсуждение этой фразой. Для кого правильно, почему правильно — Грюм не понимал.

— Слушай, Барти, вот ты вроде умный парень, — издалека зашёл Грюм, — но в такие моменты кажешься идиотом. Ты же понимаешь, что не в том положении, чтобы диктовать условия?

Крауч снова улыбнулся, чем разозлил, но Грюм сдержался и продолжил говорить тем же тоном:

— Сейчас ты беспомощен и слаб, но ты тут не на курорте, через пару недель…

— Через пару недель всё закончится, — перебил тот. — Но за четырнадцать дней можно ведь многое успеть?

В голове заворочались тяжёлые мысли.

О пребывании Крауча в Мунго никто не знал. По официальной версии тот стал жертвой дементора, а значит… «кончился мальчик». Собственно, кроме Сметвика, трёх посменно охраняющих палату авроров и Робардса с Грюмом, больше никто не знал, даже Дамблдор, что Крауч жив и ждёт суда.

Но это они вшестером так считали по незнанию.

Была же Метка…

А значит…

— Когда поправлюсь, — добродушно заговорил Грюм, опираясь на костыли и вставая, — приведу дом в порядок наконец. Помнишь, я говорил, что ты меня похитил сразу после уборки?.. Меня же ушли на пенсию, вот я и пытался начать новую жизнь. Планировал, правда, отоспаться да отъесться на эльфийских обедах в Хогвартсе, да только ты вмешался… Впрочем, надо отдать тебе должное, Барти, готовишь ты даже лучше домовиков.

Крауч спокойно смотрел на его приближение, а Грюм продолжал:

— Мне сначала странно было, что ты сладкий соус и к мясу добавляешь, и к рыбе, и каше, но потом я распробовал… Чертовски вкусная штука. Что там кроме граната-то?

— Будете себе готовить? — удивился Крауч и широко улыбнулся. — Карри, мята, суммах, компотский перец, розмарин, лемонграсс, корица…

— И гранатовый сок, да?

— Да.

— Хорошо, — удовлетворённо кивнул Грюм, садясь на кровать Крауча и устало выдыхая, — обещаю научиться варить твой соус. И не делиться ни с кем рецептом до самой смерти. А теперь давай рецепт зелий.

— Кроме вас — их никто не узнает? — требовательно уточнил Крауч.

Грюм решительно кивнул:

— Рецепт я сохраню в тайне, даю тебе слово.

Они смотрели друг другу в глаза, невидимый метроном отсчитывал секунды, и наконец Крауч моргнул.

— Я верю вам, Аластор. Вы достойны доверия.

— Пиши, — спокойно приказал он, доставая из кармана прихваченный карандаш и лист пергамента.

— Были уверены, что переспорите меня? — ничуть не удивился Крауч и без лишних слов приступил к делу, выводя каллиграфическим почерком буквы на мятом листе.

— Был уверен, что ты хочешь уступить, — невозмутимо улыбнулся в ответ Грюм. Кажется, впервые за последний год на его лице появилась улыбка. — Ты очень умный мальчик, Барти…

Крауч поставил точку, поднял сияющие глаза и протянул карандаш…

Этот карандаш Грюм и воткнул в шею Крауча в дюйме от кадыка, тут же почувствовав горячие капли на лице.

Бледные губы чуть шевельнулись, из горла вырвался булькающий звук, рука Крауча вскинулась в защитном жесте, но бессильно опала.

— …Но ты ошибся, посчитав, что для меня это не личное.

Яркие глаза неотрывно смотрели на Грюма, и в них не было ненависти. С каждым ударом затихающего сердца из Крауча вытекала жизнь, и он полностью осознавал это, но смотрел на своего убийцу спокойно и… с пониманием.

И Аластор наконец тоже понял, почему отказывал в человечности врагам — потому что сам был чудовищем и мерил тех по себе.

— Я больше не ненавижу тебя. Теперь это действительно не личное. Ты же этого хотел? Ради этого тянул с рецептами? Боялся, что твой Лорд не успеет или не захочет тебя спасать? — тихо сказал Грюм и безотчётно погладил Крауча по волосам. — Дементоры не заслужили твою душу, мальчик. Но ты враг, Барти. А хороший враг — мёртвый враг.