Песня для Силы (джен)

Акт I. Чужая в логове

Я не помню, как сюда попала.

Это, пожалуй, самое странное. Не то чтобы у меня была амнезия — нет, память была, я помню всё. Жёлтый свет лампы в вокальной студии, мелкие трещинки на керамической чашке, что вечно стояла на синтезаторе. Помнила, как по утрам начинала распевки — сначала тихо, потом всё увереннее, звук разрастался в груди и заполнял пустую комнату до самого потолка.

Потом шаг. Я просто пошла за чаем. В повседневной одежде, с пучком на голове и любимой кружкой в руке. Возвращаясь от чайника, я оказалась тут — будто вывалилась из щели между мирами.

Я стояла на обочине широкой улицы и смотрела, как мимо, гудя и лязгая, летят машины без колёс, реющие над землёй на воздушной подушке. Небо надо мной было низкое, серое, тяжёлое, давящее, как свинцовая крышка. Воздух пах металлом, перегретой смазкой и горелой проводкой — так пахнет старое оборудование, когда его гоняют без отдыха.

По обе стороны улицы громоздились здания в несколько ярусов, коробки из потускневшего металла и решётчатых ферм, между которыми клубилась тень. У входа в один такой дом стояли спущенные грузовые контейнеры с надписями, которые я не могла прочитать: косые, закорюченные знаки, похожие на агрессивную стенографию. Глотнув чаю, всё так же держа кружку, я сделала шаг вперёд. Город пугал и завораживал. Не удержавшись, я провела кончиками пальцев по одной из ближайших надписей — краска облупилась и осыпалась, оставив на коже сухую крошку.

На меня никто не смотрел. Это было почти неудивительно: здесь двигалась такая толпа, что отдельный человек терялся в ней. Твари самых разных форм — существа с тремя глазами и щупальцами вместо рук, огромные гороподобные фигуры в кожаных плащах, юркие тощенькие созданьица, что шныряли между прохожими, привыкшие к темноте. Никто не оборачивался, никто не спрашивал, кто я и откуда. Наверное, поэтому первым чувством был не страх, а одиночество — глухое и липкое.

Среди обычных созданий я заметила более странные, будто не такие чёткие: едва просвечивающие насквозь силуэты, полупрозрачные. Между контейнерами, в подворотнях, прямо посреди улицы. Можно было подумать, что это одни из тех странных существ, что снуют повсюду. Но до меня дошло, кто это, когда я заметила, что сквозь них проходили другие, совсем их не замечая.

Они стояли вдоль улиц, сидели на контейнерах, облокотившись на пустоту. Мужчины, женщины в рваных куртках, с кривыми усмешками, нарисованными поверх шрамов. Простые люди города — мастеровые, торговки, дети, что никогда не дойдут до взрослой жизни. Но главное было в другом: до меня дошло, что это, скорее всего, духи.

Толика сомнения ещё была, пока я всматривалась в эти необычные образы. В какой-то момент я заметила, что они все смотрели на меня. Одновременно.

У меня перехватило дыхание. По рукам побежали мурашки — холодные, колючие. Я попятилась, вжалась спиной в холодный металл контейнера и прижала ладонь к груди, где сердце вдруг заколотилось о рёбра.

«Ты что, видишь их?! Это же невозможно. Этого не может быть. Их же нет».

— Ты видишь нас? — с сомнением произнёс ближайший из них.

Я вздрогнула всем телом. Голос его звучал как шелест песка по камню — сухой, рассыпчатый, идущий будто изнутри головы. Живой голос у неживого существа.

Колени у меня подкосились. Я стиснула кулаки, вцепилась ногтями в ладони, чтобы не побежать, не закричать и не зажмуриться. Я боялась, что если закрою глаза, когда открою их снова, он окажется ещё ближе.

— Да... вижу, — выдохнула я, и голос мой сорвался на писк.

— Хорошо, — сказал он и приблизился, будто с облегчением.

Черты его плыли, как отражение в воде. Он один из немногих тут был похож на обычного человека. Высокий, строгий мужчина в просторных светлых одеждах, с длинными седыми волосами и пронзительным, почти добрым взглядом. Он был не похож ни на кого из тех, кого я мельком видела на этой улице. Он был... другой. Это было заметно даже сквозь испуг.

— Тогда послушай, — сказал он. — Мой соратник в беде. Нужно вывести его целым. Ты поможешь.

— Что?.. — кажется, в тот момент я была не просто удивлена, а будто случайно попала на съёмки какого-то фантастического кино.

— Прости. Сила привела тебя для помощи. Я погибший джедай, и сейчас мой бывший падаван в опасности. Ты должна помочь.

— Я? — Я рассмеялась — нервно, дребезжаще, и смех этот был мне самой чужой. — Я... Кто это? Какой ещё падаван? Я не знаю даже, где я!

Он не удивился, даже не поморщился.

— Это не важно, — ответил он спокойно, будто сказал что-то само собой разумеющееся. — Ты видишь нас. Значит, можешь помочь. И я могу помочь тебе в ответ, пока нахожусь тут.

Я оглядела его — этого полупрозрачного мужчину, который стоял передо мной и говорил так уверенно, что я почти верила ему. Сомнение не покидало меня до конца, я понимала, что творится что-то вне моего понимания. Но его спокойствие, кажется, заражало.

— Меня звали Квай-Гон Джин, — продолжил он. — А ты?

— Я... я Алексия. Певица и педагог по музыке.

Призрак коротко кивнул, явно ожидая другого ответа. Краем глаза я заметила, как на меня оборачиваются некоторые прохожие, а другие полупрозрачные существа не решаются подходить.

— А мы вообще где?.. — спросила я тише.

— На одной из планет контрабандистов, — спокойно ответил он.

Следующий вопрос просто застрял в горле. Большими глазами я смотрела на незнакомца, не веря, что такое может происходить в реальности. «А может, это сон?» — невольно промелькнула мысль.

Дух внимательно смотрел на меня и заговорил мягче:

— Я не прошу тебя делать что-то опасное для твоей жизни, вижу, что ты не воин. Прошу тебя остаться и помочь: кроме тебя никто не видит духов. Я смогу провести тебя безопасным путём к моему ученику. А взамен... — он помедлил, и в глазах его мелькнуло сомнение, — как я сказал, я помогу тебе, пока я рядом. Как я понял, ты оказалась в незнакомой системе и не знаешь ни людей, ни того, что здесь опасно. А я знаю. Только позволь мне действовать твоими руками.

Я не знала, можно ли верить существу, которое стоит передо мной, просвечивая насквозь, и говорит о помощи. Чашка была ещё тёплой. Я хлебнула чаю. Надо хотя бы начать говорить, чтобы не впасть в ступор:

— Так вы Ква-Гон Джин?

— Квай-Гон Джин, джедай, — поправил он, чуть кивнув.

Я сглотнула. Слово «джедай» снова прозвенело в ушах пустым колокольчиком — непонятное, чужое, ничем не наполненное.

— Что такое джедай? — спросила я.

— Это... долго объяснять, — сказал он с лёгкой, странной грустью. — Но я готов объяснить после. Увы, время не на моей стороне.

— Вы мертвы...

— Да, но мой падаван ещё жив, хотя ранен.

В ответ я лишь угукнула.

Он сделал приглашающий жест, будто звал на прогулку. Мы пошли. Духи, которые понимали, что я их вижу, тихо шли неподалёку, сопровождая. Молча, будто ожидая, когда странный джедай исчезнет.

Я следовала за духом Квай-Гона, стараясь осмотреться.

— Почему тут много духов? Вы же духи? — я всё ещё не верила в происходящее и, честно, не хотела верить.

— Увы, да, духи. Я не знаю историй всех, но многие остаются не по своему желанию.

Улица тянулась мимо ровными глыбами.

— И что, если я вам помогу, то вернусь домой? — я старалась, чтобы голос звучал ровно, но он всё равно вышел тоньше, чем хотелось бы.

Квай-Гон не ответил сразу.

— Этого я тебе не смогу сказать, — произнёс он, наконец. — Я не знаю. Сила привела тебя сюда. Ей виднее.

— Это не ответ.

— Возможно...

«Всё-таки интересно, где я... Может, это Австралия? Или где такие серые облака... Голливуд, и это действительно лишь картонный город, имитирующий чужие технологии?» — размышления помогали отвлечься. В этот момент я не думала о духах, силе, джедаях или о том, как вернуться, — просто шла.

— Давно ты видишь духов?

Ровный голос вернул меня к земле — или к тому, что здесь сходило за землю. Я моргнула, стряхивая с себя образы картонных улиц.

— Сегодня первый день.

Квай-Гон посмотрел на меня вдумчиво, будто взвешивая новую информацию. Лицо его было спокойным, как гладь тёмной воды.

Я хотела спросить ещё о чём-то, я и сама не знала о чём, но он уже кивнул на здание через улицу — невысокое, тусклое, с вывеской, которую я не могла прочитать.

— Здесь можно взять комнату на ночь. — Он помедлил. — Только учти: тут не в ходу республиканские кредиты.

— Тут не в ходу... что? — я растерянно похлопала себя по карманам. В этом мире у меня не было ровным счётом ничего, кроме одежды на себе, флешки с музыкой да пары мелочей, что нашлись в карманах.

— Тогда как?.. — начала я. — Я же не могу просто так зайти и попроситься. Это же не работает так, я... у меня ничего нет.

— Многие из обитателей этого города платят не монетами, а меной, услугами или талантом. Хозяин, как и многие тут, падок на блеск. Посмотри, может, у тебя что-то найдётся.

Из кармана я достала заколку для волос — старую, но из хорошего металла, с тонкой инкрустацией, что ловила свет кроваво-рыжими бликами. В моём мире она была просто привычной вещицей, здесь, в чужом городе, вдруг показалась почти драгоценной.

— Этого хватит, — кивнул Квай-Гон. — Отдай её за ночлег. Он не задаст вопросов — у такого, как он, глаз на блеск.

— А если он откажется? Если ему... не понравится? Я не умею торговаться. Я всегда платила... карточкой.

— Не откажется, — спокойно сказал дух. — Такие, как он, всегда берут блеск. Иди.

Он и правда не отказался. Взял заколку, повертел её в лапах, прищурился на кроваво-рыжий отсвет — и даже не спросил, откуда она у меня. Просто вручил ключ от комнаты и указал, где она.

Тусклая однотонная комната с кроватью, тумбой и небольшим столом. Далее шла душевая, на вид странная, непривычная. Квай-Гон стоял у двери, лишь наблюдая за мной.

— Республика... Я так понимаю, не Австралия? — бросила я будто случайно, и последняя капля надежды уходила из-под ног, когда я видела, как меняется его взгляд.

— Прости, что? Австралия? — настал его черёд удивляться. — Напомни, откуда ты?

— Я из России, — я присела на кровать, и наконец, кружка из моих рук перекочевала на столик рядом.

Дух явно задумался, по выражению лица было понятно, что мысли приходили не из приятных.

— А это какая система? — уточнил он.

— Солнечная, — выпалила я. Он присел напротив. Потом посмотрел внимательно на меня, на кружку.

— Хм... Кажется, спасение Оби-Вана будет более интересным, чем я хотел. — Секундное волнение прошло так же быстро, как и возникло. Как он это делает?!

Зато мой вид, кажется, выдавал всю гамму эмоций. Я, было, открыла рот, чтобы что-то сказать — про планету, про систему, про то, что я вообще ничего не понимаю, — но он опередил:

— Я посторожу у двери, пока ты осмотришься тут.

— Ты посторожишь? — переспросила я недоверчиво.

— Да, если что-то случится, я сообщу, — ответил он спокойно и вышел сквозь дверь.

Я обвела комнату взглядом — кровать, тумба, стол. Далее шла душевая. Я посмотрела на панель — столько разноцветных кнопок, что голова пошла кругом. Одна, две, три, четыре. А сверху ещё ряд. Так и не решившись, я просто прошлась по комнате, готовясь выйти снова в этот странный мир.

Квай-Гон ждал у двери, как и сказал, — не ушёл, не исчез, просто стоял и ждал.

— Ну что, — выдохнула я. — Пошли гулять по твоему городу.

В тот день я получила свои первые уроки выживания в этом мире, и все они прошли через шелестящий, сухой голос у моего плеча. Он не объяснял мне язык, не преподавал правила, а просто переводил на лету то, что я видела, и рассказывал про жителей.

И где-то посреди этого, среди переводов вывесок и объяснений жизни этого города, я поймала себя на том, что перестала вздрагивать при появлении новых призраков и странных жителей.

После небольшой прогулки мы пошли уже целенаправленно.

Заведение на окраине больше напоминало приплюснутый металлический гриб, который повидал многое на своём веку. Обойдя его со стороны высокого забора, мы остановились. Вывеску я уже и не пыталась прочесть. Но по морщинкам на лбу спутника начала понимать, что это то самое место. Квай-Гон молчал, и в этом его молчании было что-то собранное, как перед шагом в воду.

— Что это за заведение? — мне было любопытно и страшно. Тревога не отпускала меня.

— Это бар «Осколок». Тут ведут переговоры, продают, покупают, заключают нелегальные сделки.

— То есть сюда ты предлагаешь забраться и освободить твоего ещё живого ученика? — мне план не нравился совсем. Сейчас даже его уверенность не спасала.

— Не беспокойся, я проведу тебя. Сейчас день и народу мало. Я знаю, как пройти и где он находится.

— И я должна ему помочь... А почему он не может выбраться сам?.. — мне показалось, что я ляп

нула что-то не то. Впервые за эти несколько часов он посмотрел на меня ледяным взглядом, но быстро оттаял и сказал:

— Он попал в засаду, помогая другим. Сейчас на нём специальное устройство, которое глушит его силу. И чтобы ему помочь, нужно передать ключ. Я сам это сделать не могу. Без тебя у меня нет рук.

Его намерение было твёрдым. Возразить было нечем. Одновременно с жалостью к себе появилось сострадание к нему. Он мог видеть мир и не мог в нём ничего потрогать.

— Ладно, — сказала я тихо. — Я попробую. Не обещаю, что получится! Но... попробую.

Квай-Гон едва заметно улыбнулся.

— Этого достаточно.

Мы подошли. Недалеко от чёрного входа были только полупрозрачные существа, которые зыркали на моего спутника и уходили, не говоря ни слова.

— Че надо?! — наконец решил оскалиться один из духов. Невысокого роста, щетина с проплешинами, рваная одежда. По его виду даже нельзя было сказать, какого он был цвета при жизни — серого или ближе к фиолетовому.

— Ничего. Иди своей дорогой, — спокойно отозвался Квай-Гон, сделав короткий пас рукой. От него веяло чем-то, что ранее было для меня незнакомо, — чем-то между великим спокойствием и невероятной мощью.

Огрызающийся дух подчинился. Не совсем спокойно, но пошёл прочь. Я смотрела на его удаляющуюся спину и пыталась понять, что только что произошло.

— Нам сюда. Тебе нужно идти за мной, — обратился ко мне Квай-Гон, указав на дверь, которая была неплотно закрыта, будто приглашая войти.

Первая попытка войти в логово провалилась ещё на пороге. Мне нужно было только войти следом, но я не смогла.

Он выглянул наружу — наполовину в двери, наполовину в проёме.

— Что случилось?

— Я не могу... — мой голос был тих, приглушён. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Я хотела ему помочь, но так же очень хотела остаться живой.

— Я тороплю тебя не из праздности, пойми: Оби-Ван ранен, и помощь извне может не успеть. — Он выжидающе посмотрел мне в глаза. — Попробуй ещё раз. Это не так сложно, как тебе кажется. Преодолей первый страх.

— Головой я понимаю. А вот ноги ватные. Я тут чужачка, даже одета по-другому. А ты так говоришь, будто меня не увидят?! Как я, по-твоему, вот так просто возьму ключи от наручников пленника? — все мои сомнения выплёскивались наружу.

— Потому что ты «никто» для них, Алексия, — ответил он. — Вот твоя сила и твоя защита. Контрабандист, пьянчуга, который лезет к ним, — угроза, его остановят на пороге. А неприметная девушка в баре — просто очередная посетительница. Пользуйся не силой, а незаметностью.

В ответ я лишь кивнула. Он снова вошёл. Как же стыдно было ощущать тот жуткий страх, который я испытала, когда зашла в дверь. Казалось, дверь заскрипела на весь город, шаг был невероятно громким, оповещая всех, что я уже тут. Хотелось плакать от бессилия и ужаса. В груди всё сжалось. Я сделала всего два шага и тут же попятилась обратно к двери.

Я чувствовала себя предательницей.

Ему снова пришлось вернуться за мной. Он молчал, не давил. Просто был рядом и ждал.

Было стыдно даже смотреть на него.

— Может, есть другой вариант, как спасти твоего ученика? — спросила я.

— Например, какой?

— Например, сделать так, чтобы я не чувствовала себя так, будто меня сейчас прибьют. Я не могу пойти туда, где ощущаю такую сильную опасность.

Его взгляд изменился, будто он считывал меня.

— Квай-Гон, наверняка есть другие заведения, похожие на это, с такими же посетителями, но не такого мрачного плана. Давай попробуем хотя бы зайти туда, чтобы мне было понятно, с кем мы имеем дело.

— Что это изменит?

— Например, я увижу, как выглядит местный бар изнутри.

— В этом есть смысл, — согласился он.

Мы удалились от заведения. Чем дальше были от него, тем больше меня покидала тревожность, которая, как мне казалось, окутывала само здание.

В городе оказалось довольно большое количество баров, казалось, на все случаи жизни. Пока мы шли, мой спутник был молчалив, лишь кратко отмечая особенности некоторых мест. Он привёл к одному из заведений — большому, облезлому, с полупогашенной вывеской и заколоченной доской вместо второго окна. Выглядело оно странно среди окружающей техники, транспорта и других деталей, которые напоминали, что я далеко от дома.

— Здесь водятся разные представители. Постарайся не попасть в беду.

— Ага, — коротко ответила духу, чтобы не выглядеть ещё более странной.

Внутри я чуть не зажмурилась от резкого контраста с серым днём: сумрак, прорезанный жёлтым и оранжевым светом ламп. Воздух был плотным, тяжёлым — пахло горелым жиром, сладким дымом и чем-то кислым, что застревало в горле. Пол под ногами слегка пружинил. «Видимо, это бар не только для удачных переговоров», — подумалось мне в то же мгновение. Пройдя по более тёмной части бара, я подошла к стойке.

За ней стояла низкая коренастая фигура. У бармена было три руки: две работали, протирая кружки, третья лежала на стойке, постукивая пальцами. Лицо — невозмутимое и выжидающее.

По стенам, в углах, за столиками сидели сомнительные личности — видимо, пираты и контрабандисты. У всех были глаза людей, привыкших держать спину к стене: цепкие, быстрые, ни на чём подолгу не задерживающиеся. Несмотря на день, тут был полумрак.

Джедай был рядом, но хранил тишину, не провоцируя меня на разговор. В таком сумраке он, казалось, был виднее, чем обычно. В баре были ещё пара светящихся сущностей. Окинув взглядом посетителей, я старалась не задерживаться взглядом ни на ком конкретном.

— Здравствуйте, — обратилась я к бармену. — У вас выступление считается меной?

Было сложно выглядеть уверенной, но выбора было мало. Больше у меня ничего не было, кроме умения.

— А ты певунья? — он оглядел меня так, будто я спрятала от него золото и не хотела делиться.

— Да, — набравшись смелости, улыбнулась я — широко и дружелюбно, так, как умею только тогда, когда мне очень-очень нужно.

Он что-то ответил на другом языке, но мне показалось, что это было вроде «попрошайка».

— Плохо споёшь — пойдёшь полы драить.

— Идёт. Только можете перед выступлением налить чего-нибудь для смелости?

Помедлив, явно с сомнением, бармен налил в мутный стакан что-то обжигающее, тягучее, со странным запахом. Выпивка стала залогом моего выступления.

Я взяла стакан, поднесла к губам, выпила одним глотком. По пищеводу прошла огненная волна, глаза защипало, я поморщилась и поставила стакан на стойку с несколько большим стуком, чем собиралась.

— Ты пьёшь, — раздался у самого уха сухой голос. Я узнала Квай-Гона, не оборачиваясь. — Это неразумно.

— Мелодию сможете поставить с этой штуки? — из кармана я выудила любимую флешку, совсем не обращая внимания на нравоучения духа. Маленькая, поцарапанная, верная подруга ещё из моего мира.

Бармен странно посмотрел на неё, не переставая делать несколько дел одновременно, и взял флешку. Достал неведомую мне панель и начал пробовать её подсоединить. Когда флешка не подошла, достал сбоку проводки и неведомым мне образом всё равно умудрился её подключить. На прозрачном экране высветился список треков и папок. Вспомнив, где у меня что, я указала на одну из них.

Вместо привычного микрофона он выдал шарик, который был похож на портативный микрофон. Устройство простое и понятное даже для меня.

Музыка плавно начала звучать после того, как я дошла до места. С небольшого возвышения было хорошо видно весь зал. Пираты ковырялись в тарелках, двигая еду от края к краю без всякого интереса. Кто-то оживлённо дискутировал или курил что-то похожее на кальян. И неподалёку был мой спутник-джедай.

На незнакомые песни сначала никто не обернулся. «Хорошо, что попала в передрягу после того, как распелась», — эта мысль развеселила. Первое везение. Ну а где первое, там и второе, и им было то, что посетители начали обращать внимание на заводные песни, которые вызывали задорный настрой.

Один за другим они поворачивались. Не все разом, будто звук моего голоса расходился по залу кругами, докатываясь до каждого в свой черёд и поднимая головы. Кто-то отложил карты, кто-то оставил недоеденную тарелку. Страх наконец успокоился, освободив место новым ощущениям и эмоциям.

Я пела для себя, про себя — а они слушали. И это было странно: в чужом, грязном, плюющемся сумраком баре, среди непонятных существ и чужих языков я вдруг перестала быть чужачкой. Я была просто голосом, и его понимали все.

Тишина, когда я замолчала, была особой — наполненной. Будто все они дождались, пока последний звук осядет, и только потом разрешили себе вздохнуть.

И тогда раздался он — низкий одобрительный гул. Не шум, не крик. Утробный рокот, прокатившийся от стены к стене. Кто-то стукнул кружкой о стол в такт. Послышались сухие, гулкие хлопки. А бармен за стойкой, не поднимая глаз, медленно кивнул, один раз, коротко, и плеснул мне ещё, поставив рядом тарелку с закуской.

Я сошла с возвышения — ноги гудели от выплеснутого адреналина, пальцы слегка дрожали. Пробираясь между столиками, я ловила на себе уже другие взгляды: не цепкие и изучающие, а любопытные, даже тёплые.

«А они не такие уж и страшные», — подумала я, возвращаясь к стойке.

И тут ко мне подкатил он, когда я снова оказалась у стойки.

Я видела, как он оценивающе смотрел, пока я выступала, но даже не заметила, как он подошёл. Просто вдруг рядом зазеленела фигура — грузная, но подвижная. Колоритный до последней детали: рваный пёстрый плащ поверх брони, на боку кобура не по размеру, а лицо — сплошная география: шрамы, ожог через бровь. От него пахло топливом, дымом и чем-то сладковатым.

— Слышь, певчая, — сказал он без вступления, сипло и довольно. — Красиво поёшь. Работу ищешь?

Я моргнула, ещё не вполне вернувшись с того возвышения на этот, грязный пол.

— Что?.. — выдохнула я и смутилась. — А вы тут что, за выступления отвечаете?

— Ага. Только не тут. Тут занято этим. — Он кивнул на бармена, который прекрасно слышал наш разговор.

— Вообще-то я слышала, тут есть не так много достойных заведений. «Осколок» вроде и ещё какой-то... — очень хотелось скрестить пальцы, чтобы повезло ещё разочек. На счастье, разговоры про сцену меня не пугали. Напротив, хоть это оказалось знакомым.

— Ну... это можно, — он явно прикидывал, не ожидая такого поворота, — но только на разогрев! Но ты это... не борзей. Сегодня тебя послушаем и посмотрим, стоишь ли, чтоб там балакать.

Я не верила своим ушам.

— Если что, я Арм. Давай вечером у бара буду ждать. Только без меня не суйся, а то прибьют ненароком. — Он ухмыльнулся и протянул руку.

— Поняла, вечером буду там.

Квай-Гон стоял возле Арма — собранный, серьёзный и лишь одобрительно кивнул на наш разговор, терпеливо ожидая, когда мы закончим.

Я стояла посреди чужого бара, в чужом мире, за миг до собственного выступления и держала в ладони руку пирата, который предлагал мне тот план, которого так не хватало, и всего лишь за то, что я умею петь.

Я была в шоке от того, что всё так случилось.

— Квай-Гон, что это было? — если до этого я была в ужасе от страха, то теперь в шоке от кажущейся удачи.

— Сила на твоей стороне, — лишь прокомментировал он.

Осталось время подготовиться и привести себя в порядок. Не выступать же в футболке и брюках. Да и выбора было немного: местные товарищи были одеты в плащи и кожанки, которые напоминали смесь готов и панков. Мы вернулись в комнату. Я не сильно запомнила маршруты, но мой терпеливый спутник не был против вести.

В моей комнате «на ночь» можно было привести себя в порядок. Но без инструкции в этом мире даже душ не принять. Я встала перед той панелью с кнопками, глядя на них, как на клавиатуру чужого языка. Пришлось обращаться за помощью к духу. Он спокойно объяснял, хотя мне казалось, что в этот момент он был более натянут, чем обычно.

Прохладная, живая вода плеснулась в ладони, и я потёрла лицо, почувствовав себя чуть живее.

Платья мне не видать, но зато ловкость рук: футболка превращается в топ, а пучок — в непринуждённую укладку «как будто её и нет».

— Готова, — выдохнула я сама себе. Надо бы с собой ещё расчёску носить и косметичку. Помыла чашку под струёй, поставила её на столик. Распелась у двери — коротко, тихо, чтобы голос не срывался после этого чуждого напитка. Пора идти.

У меня было много вопросов о том, где я оказалась, но от понимания, что сейчас выйду петь в один из самых опасных районов этого места, слова застревали в горле.

— А если не получится? — спросила я вдруг, не оборачиваясь, сквозь гул улицы.

— Тогда ты узнаешь, как пахнет проигранная сделка, — спокойно ответил Квай-Гон. — Это тоже знание.

— Могу я хоть раз без лекции?

— Можешь. Но тогда вопрос ты задала напрасно.— Ты очень переживаешь. Сосредоточься на одном деле или мысли, — добавил он, и его совет, вполне логичный, был хуже затрещины. Особенно учитывая, что я действительно очень переживала. Сердце колотилось так, что я слышала его даже сквозь гул.

— Да, учитель, — ответила я с иронией, и он улыбнулся. Мягкая улыбка призрака была не весёлой, но доброй, будто он оберегал меня. Но я понимала и другое: он скоро полетит дальше, за своим учеником, а я останусь с проблемами и духами одна. И от этого шагалось чуть тяжелее.

Арм стоял у входа, подпирая косяк — грузный, в пёстром плаще. Это был не тот вход, что показывал Квай-Гон: мы заходили через главный.

— Идём, — бросил он, отлепился от косяка и шагнул внутрь, не проверяя, иду ли я следом.

Мрак. Тёмный фон. Столы, подсвеченные отдельными светильниками так, что не видно, кто за ними сидит. Меня провели непросвечиваемым участком в полумгле. В зале я видела лишь руки и еду, которую ели; лишь иногда кто-то подавался вперёд — и тогда на миг показывался освещённый затылок, и лицо в тени. Я шла, молча, следуя за фигурой моего «нанимателя». Где же тут искать джедая?

А, новая информация: духов хорошо видно в темноте. Квай-Гон задержался у одного из столиков, где сидели явные головорезы с оружием, и рядом был мужчина — судя по фигуре. Яркий точечный свет мешал глазам привыкнуть к темноте, но я могла бы поспорить, что эта фигура одета в джедайское, как и призрак. По кивку Квай-Гона я поняла, что права.

— Какой план выступления? — оборвал мои мысли уже знакомый голос Арма.

— Сначала четыре-пять песен, потом перерыв с массовкой и танцами, потом, ты говорил, следующие поют.

— Ага, ага, — кивал он, как болванчик. — Если понравишься, может, дальше петь пойдёшь, но не сегодня. Сегодня тебя только смотрим.

— А что будет, если не понравлюсь? — спросила я, приподняв бровь.

— То-то и оно, — усмехнулся Арм. — Что тут не спрашивают, понравишься ли ты. Тут спрашивают, выберешься ли ты живой. Так что пой так, будто за спиной — пропасть.

Я лишь коротко улыбнулась, сглотнув. За спиной, неслышно для Арма, встал Квай-Гон и я почувствовала не его слова, а его готовность: ключи рядом, джедай рядом, осталось только дотянуться. Руки у меня слегка взмокли. Я незаметно вытерла их о штанину.

— Не бойся сцены, — шепнул Квай-Гон. — Сцена не враг.

В ответ я лишь побоялась что-то сказать. Не хотела, чтобы окружающие подумали, что я разговариваю сама с собой.

Выход на сцену. Боязно, но это уже не тот страх, что сковывал утром, а знакомый, перед выступлением. Я вышла к микрофону, оглядела зал.

В сумраке я будто чувствовала настрой собравшихся: жажду наживы, жадность, мерзкую и липкую. А вместе с тем — адреналин, что выматывает, заставляет потеть, плодит проблемы и желание выпить. Они тут работают, а я для красоты. Обиды в этом не было, напротив, во мне закипало что-то иное, в противовес: весёлое, по-детски затейливое, игривое.

Музыка пошла, и дерзость эта, что жила на дне, вдруг перестала быть моей маленькой тайной. Здесь, на возвышении, под светом, я впервые разрешила ей выйти наружу и поняла: она не чужая мне, она всегда была частью моего голоса.

Песня буквально лилась из меня той эмоцией, которой, как мне казалось, не хватало. Для меня мир замер. Я не знала, что пела, но чувствовала нечто невероятное — будто со мной все силы мира, и оно такое тёплое. Первая песня закончилась оглушительной тишиной. Я поняла, что на меня не просто смотрят, а не отрывают глаз. Не стала ждать аплодисментов, объявила вторую песню.

И тут началось для меня неведомое: будто я читала открытую книгу, но только эмоции. Блуждая по залу, я остановилась на нём. Он сидел в тёмном углу, смотрел на меня, но так же и оценивал обстановку. Расчётливый, спокойный, действительно раненый и почти без сил. Взгляд задержался на образе и пошёл дальше.

Я не знала, что делаю, — меня вела моя стихия, музыка. Следующий трек — я стала разогревать публику, чтобы больше двигались. Последний, самый заводной. После, по плану, без перерыва — танцевальное. Я сошла со сцены. Кто-то продолжал обсуждать дела, но многие не устояли на месте. Удалось улизнуть от групп музыкантов так, что Арм меня, кажется, не заметил.

— Не подходи к нему сразу, — шепнул Квай-Гон, скользя у моего плеча. — Дай им забыть про тебя.

Квай-Гон показал мне, где лежат ключи. Я ожидала, что они будут у детины, что общается с джедаем, но нет — они оказались у щуплого невысокого мужичка с длинными тонкими усами. Он положил их на стол рядом с кружкой и отвернулся к собеседнику, заслонившись плечом.

Сердце сделало короткий разбег и встало в груди как вкопанное. Подойти вплотную нельзя, там своя компания. Но стол стоял в тени, у прохода, а сам он как раз потянулся за чем-то через столик, оставив связку без присмотра ровно на три удара сердца.

Три. Два. Один.

Я скользнула мимо, будто поскользнулась, присела, поправила что-то невидимое на ботинке — и пальцы сомкнулись на холодном металле. Фух. Связка была тёплой, тяжёлой, скользкой от чужих ладоней, и я зажала её в кулак так плотно, будто от этого зависела моя жизнь. Собственно, зависела. Теперь осталось передать её джедаю.

Квай-Гон мягко указывал, что где находится, провёл меня по тени к джедаю так, чтобы веселящаяся компания не обращала на меня внимания. Пританцовывание позволяло двигаться в общем ритме, даже местами подзадоривая других. Я то ловила такт плечами, то кружилась, и каждый поворот приближал меня к нужному столику на полшага. И вот его столик. Подойти просто так нельзя: людей стало меньше, но джедай там не один. «Вот блин. Что же делать».

— Он не один, — шепнул Квай-Гон, и в его голосе промелькнула досада. — Жди момент.

Пока я размышляла и танцевала, ко мне попробовал подкатить детина неведомой расы. От него разило выпивкой и сигаретами — тяжёлый, тёплый смрад, от которого захотелось отшатнуться. Он возник из полумглы, огромный, и навис надо мной, растянув губы в лыбу.

— Ай, красивая! Че, свободная? Может, потанцуем?!

И тут сработало то самое, что я разбудила на сцене. Дерзость, что жила в моём голосе, вдруг перетекла в руки и ноги — уже не страх, а выплеск той самой энергии. Я услышала себя со стороны — удивлённо и чуть зло.

— Че?! Ты себя в зеркале видел?

Моему возмущению не было предела, и в тот же миг я толкнула его ладонями в грудь, с ужасом понимая, что он на полторы головы выше меня и весит втрое больше. Он качнулся, споткнулся о чужой стул и с грохотом налетел на одного из охранников.

Сидевшие за столом детины, видимо почуяв алкоголь и опасность от налетевшего, вместо того чтобы просто прогнать его, начали потасовку с разборками. На помощь неудачливому ухажёру подошли ещё ребята.

Это был тот самый момент. Пока окружающие были заняты не джедаем, а драчунами, я в тени подскользнула к нему.

Говорить хотя бы «привет» не было сил. Я, молча, передала ключ дрожащими руками. Он взял, в темноте мне показалось, что он кивнул в ответ, и точно сказал:

— Благодарю.

Я точно знаю, что он взял ключ. Раздался щелчок замка.

— Уходим, — коротко и быстро скомандовал Квай-Гон.

Второй раз повторять ему не пришлось. Я шла за ним быстро, уворачиваясь от других посетителей. Оборачиваться не было ни сил, ни времени. Позади послышались визг, звук опрокинутого стола.

Мы вышли через ход, где были утром.

На улице уже темнело. Небо странного, чуть зеленоватого оттенка.

— Идём, я покажу путь, — он пошёл впереди меня.

— А твой ученик?

— Не беспокойся, дальше он сам разберётся. Идём, тебе надо уходить. — Я так привыкла к мягкости его голоса, а тут он был твёрдым. Спорить не хотелось совсем.

Он вёл новым маршрутом, быстро. Дворы незаметно сменялись ночным образом: двери закрыты, как и лавки, окна тоже. Людей почти нет, а кто есть, тех мы либо проходили быстро, либо обходили вовсе.

Мы дошли до комнаты. Как же я устала.

Войдя, наконец, в безопасное место, я рухнула на кровать. Какой тяжёлый день. Я лежала, глядя в потолок, и только сейчас, в тишине, до меня дошло, что всё получилось. Я — обычная певица из другого мира — взяла ключи, передала их джедаю и вытащила его из-под самого носа пиратов. Руки ещё дрожали, сердце всё ещё колотилось, но где-то в груди распускалось что-то тёплое и почти невесомое. Я не просто выжила. Я сделала это.

Квай-Гон не торопился заговаривать. Он стоял у окна, глядя в сторону города.

— Алексия, — наконец произнёс он, и в голосе его была мягкая, почти извиняющаяся нотка. — Как только мой ученик выберется, я отправлюсь с ним. Благодаря тебе Оби-Ван жив.

Тишина. Комната будто стала чуть больше и холоднее.

— Значит, ты уходишь, — сказала я. Это был не вопрос, а неоспоримый факт, который я никак не хотела принимать.

— Да. Я в поисках своего пути, но пока мой путь рядом с ним.

— А я? — вопрос получился растерянным.

— Ты можешь больше, чем позволяешь себе. Но тебе нужно узнавать и учиться.

Он обернулся и шагнул в мою сторону. Призрачное тепло коснулось моего лица, едва-едва, на грани ощущения, или мне это почудилось.

— Ты не «никто», — сказал он. — Ты никогда и не была «никто». Ты просто ещё не знала, кто ты. Я вижу твой дар. Используй его с умом. Если понадобится помощь, обратись в совет на Корусканте. Скажи, что от меня. Они поймут.

Он начал таять. Размываться по краям, как чернила в воде, как песчинки, ссыпающиеся вниз, в безмолвный поток, что уносил его прочь — за своим учеником, по невидимой нити, которая держала его дольше, чем держатся люди.

— Квай-Гон! — выдохнула я.

Он растворился.

В комнате стало пусто и тихо — той особенной, глухой тишиной, которая наступает, когда из мира уходит что-то тёплое и живое. Я села на кровать, обхватила колени и долго сидела, глядя в то место, где он только что стоял, ловя тепло, которое уже остывало.

Он ушёл за своим учеником. Как и обещал. Как и должно было быть.

Мне было горько. Но где-то в глубине, под этой горечью, лежало что-то ещё — лёгкое, тёплое, почти светлое. Я не была одна весь этот день. И, может быть, этого хватит, чтобы продержаться ещё хотя бы один.

Мои размышления прервала голова мужчины, которая смотрела на меня сквозь дверь.

— Он ушёл?! — вопрос прозвучал где-то между ехидностью и «дождался».

Поняв, что джедая нет, он прошёл сквозь дверь целиком. Костлявый, сутулый, в пыльной куртке, полупрозрачный.

— Ну что? — спросил он, усмехаясь. — Проводничок твой свалил, да? Я видел. Не беда. Таких тут, как песка, — наступишь и не заметишь. А ты живая, видящая нас, значит, ещё найдёшь. Ну или тебя найдут.

Мои глаза снова стали большими — в этом мире призраки, кажется, везде, как случайные прохожие. Даже в моей комнате.

— А ты ещё кто?

— Я Герн. Помер тут недалече. — Улыбка без половины зубов, тёплая и жуткая одновременно. Как можно быть таким харизматичным и отталкивающим в один присест, я не знаю, но он справлялся.

— Короче, — он махнул рукой, будто отгонял муху, — слышал, ты за духов шаришь. Так вот, тебе тут покоя не дадут. Ни дня. Ни с этими, — кивок куда-то назад, — ни с теми, что похуже. А мне пис́ец как достало тут тусить. Мой корабль всё втюхать норовят, а он не продаётся, не-ет. Он у меня та ещё развалюха, но моя, — глаза его искрились, и было видно: эта развалюха для него дороже всего золота в окрестностях.

— Что? — я не понимала, куда он клонит.

Он подался вперёд, и голос его стал тише — будто мир мог подслушать.

— Мыслишь не туда, — подмигнул он. — Пошли корабль мой угоним? Пока эти друг друга грызут, у нас есть шанс рвануть отсюда. Ты живая, я — призрак. Мы с тобой — та ещё пара, зато вместе не скучно.

Акт II. Дух контрабандиста

— Герн... призрак... Вы предлагаете угнать корабль?.. — время было поздним, день насыщенным. Я была уставшая, и дико хотелось спать.

— Ну да, как раз ночь. Время удачное. Пойдём? — его задор не пугал, скорее бесил.

— Пока не посплю, я никуда не иду. Ничего личного, но я живая и хочу спать.

— Да... умотал тебя халатный... Ну ладно, я тут подожду тогда.

— Нет! Если хочешь ждать, то только с той стороны двери. — Мне оставалось только быть настойчивой.

— Ладно, ладно, — он даже поднял руки в знак того, что принимает мой пыл. — А с душем-то справишься, али спинку потереть?

Бестактность его могла бы и поразить, но не сегодня.

— Вон отсюда! — резко вскочив, я указала ему на дверь.

Мерзко похохатывая, он прошёл сквозь проём.

Ночь была беспокойной. Нормально уснуть мне удалось только когда рассвет задрожал чуть оранжево-коричневым цветом. Всю ночь кто-то выл, завывал, ругался. Ко мне заходили пара призраков, которые нагло проходили сквозь стены с вопросом «Спишь?» — и на мою ругань отвечали что-то вроде «И правда видит, гы». Только утром удалось поспать нормальным, крепким сном.

Я надеялась, что весь предыдущий день был ночным видением от фильмов на ночь. Но нет — проснулась в той же комнате. Разбудил меня громкий стук в дверь и бас:

— Комната проплачена на сутки. Или продлевай, или выселяйся! — по топоту я поняла, что подобное пробуждение было не только у меня.

Собраться было быстро. Я не забыла про кружку — пока это всё, что у меня было. «Может, угнать корабль не так уж и плохо. А если поймают и посадят... так в тюрьме хоть кормят», — живот предательски заурчал.

За дверью ожидал Герн. Он сидел прямо на полу.

— Ну что, певчая, может, тебе ещё и позавтракать надо? — он это сказал с таким тоном, что хотелось придушить.

— Да.

— А денег-то хватит? Или думаешь опять голосом на еду заработать?

— Ты за мной следил?

— Канешн. С твоего прихода сюда. — Беззубая улыбка, небрежный вид, что ещё нужно такому жулику.

— Ладно. Я согласна угнать корабль. Возможно, я смогу... Но! Ничего не обещаю. И да, я очень голодная, — последнее было сказано с досадой.

— Пошли, есть тут местечко, где игровые обитают, — он встал, развернулся ко мне спиной и не торопясь пошёл. Я за ним.

— Игровые?

— Да. Будешь сегодня фартовой.

— А если нет? Я не умею играть... кроме как в «Дурака», — и опять меня во что-то втягивают.

— А тебе и не надо. Ты просто трясись, как обычно, а я тебе скажу, что делать. — Он подмигнул, чуть обернувшись. Было в этом что-то театральное.

Город был оживлён, мы шли быстро, я старалась не потерять Герна из виду, точнее его спину.

Он привёл к одному из заведений. Подсветка, смрад, люди, жестянки, нелюди, духи — тут было много кого. Герн буквально говорил, что и кому надо сказать. На кон поставили кружку. Жестянка сначала сомневался, стоит ли принимать такую ставку, но за столом поднялся ржач. Несколько детин и девка явно веселились. Ну а я что? Мне хотелось провалиться сквозь пол.

— Спокуха. Ща проржутся и сядем, — в очередной раз скомандовал Герн.

— А чё, пусть попробует. На тебе пару фишек, — громче остальных вставил один из детин.

— Спасибо, — ответила я. Неловкость, моё сегодня имя. Я поставила одну из монет на кон.

Герн ходил вокруг стола:

— Ща дадут карты, две, берёшь. Пока всё.

Когда я получила карты, то даже не поняла, что на них. Незнакомые рисунки и каракули, затёртые и яркие. Он увидел мои карты. Постоял. Остальные на меня смотрели внимательно, я на них большими глазами.

— У тебя всегда такие глаза или только когда играешь? — начал разговор тот, кто дал две фишки.

— Второй день, — честно призналась я.

— А чё, тут по делам или местная?

— Попавшая, — мои односложные ответы их явно не вдохновляли.

Жестяной ведущий начал следующий круг. Девушка слилась, другой взял карты.

— Бери карту, — не стесняясь, командовал Герн. Я взяла.

Герн довольно ухмыльнулся. Ещё раз прошёл вокруг других, нагло заглядывая им в карты.

— Неразговорчивая... — с обидой выдал парень и разложил карты.

Мне это ни о чём не говорило.

— Погодь, — сказал призрак. Выждал несколько мгновений. Часть ребят положили карты, получив свою часть монет.

— Положи в открытую свои карты, — сказал призрак. Я сделала. Теперь округлились глаза у остальных. Герн довольно улыбнулся.

— Поздравляю, — выдал жестянка и подвинул фишки в мою сторону.

— Ну всё, на завтрак хватит, — констатировал призрак. — Расплачивайся и пошли.

Я вернула пару фишек парню.

— А отыграться? — выпалил он.

— Я не особо люблю играть, — в ответ мило улыбнулась и хотела забрать свою кружку.

— А это не отдам. Пусть останется на память тогда. Увидимся ещё — тогда отдам. — Он явно старался обольстить меня, даже мило улыбался. Но вот только моё сердце было занято ужасом в этом мире. Хотя кружку мне было не сильно жалко, но что-то внутри кольнуло.

— Ладно, договорились, — я улыбнулась в ответ.

Денег с фишек хватило оплатить завтрак и взнос, а он у игры, оказывается, есть. Просто жестянка заглючил на кружке и сразу его не внёс.

После дух повёл к стоянкам кораблей. Те были на торгах или на запчастях.

Тот, который нам был нужен, казался мне гигантом. Он был на продаже, поэтому мне без проблем согласились его показать.

Корабль был серым, ржавым, и пахло в нём так, будто тут завалялся склад старых носков. Герн скользил по трапу впереди меня, как кот, который вернулся домой.

— Сюда, сюда, — приговаривал он, и в голосе его впервые за всё время сквозило что-то похожее на нежность. — Осторожно, тут ступенька.

После показа оставалось дождаться, когда корабль останется один. И мы к нему вернулись без продавца, зная точно, где он находится.

Герн спокойно подвёл меня к кораблю, сказал, что делать. Он буквально управлял мной весь день, как марионеткой.

— Вот этот на четыре оборота. Потом тот, длинный, потяни вниз. Никаких бирок, никаких чипов, он всё ещё мой, этих воровских штучек сюда не ставили.

Я сделала, как он сказал, и дверь поддалась с протяжным, усталым вздохом.

Проводка торчала из панелей, кресло пилота треснуло по спинке, а по стенам шли разводы какой-то жидкости, происхождения которой я решила не уточнять.

— Ну, — Герн развёл полупрозрачные руки, — вот он. YT-2400, лучшее из корыт, что я когда-либо нюхал. Летает, когда не хочет чиниться. Но он мой.

— Был твой, — поправила я, но без злости.

— Да, — легко согласился он. — А теперь будет твой. Если научишься на нём летать. Что, честно скажу, меня пугает. Баб на нём как пилотов ещё не было.

— Ладно, — сказала я, садясь в пилотское кресло. — Учи, пока нас не поймали.

Герн устроился рядом, свесив ноги сквозь панель.

— Значит, так. Смотри сюда. Вот эта красная, тормоз. Нет, не та, что прямо перед тобой, а та, что справа. А эта зелёная, запуск. Вот этот рычаг, вперёд-назад. Тянешь на три процента, поверхность поднимается на три градуса.

— Какую кнопку нажать первой? — для меня это был набор разноцветных драже и рычагов на панели.

— Ту, что пристегнёт ремень!

— А где она? — Герн издал звук, очень похожий на скрежет металла о металл. Или на то, как скрипит человек, который впервые в жизни увидел полного идиота.

Взлёт был страшным. Кнопка завести мотор, потом другая, потом Герн ругался, что я не могу найти рычаг, а я в панике тыкала всё подряд. Корабль дёрнулся, накренился, и я не сразу поняла, почему Герн орёт так, будто его прижимают к раскалённой плите, — а это я, оказывается, нажала не тот рычаг, и мы чуть не облизали носом чужой ангар.

— Тормоз, не газ! ТОРМОЗ! — орал он прямо мне в голову.

— Я и жму тормоз!

— Другой тормоз! Тот, что под ногой у меня!

— У тебя нет ног!

С горем пополам мы вышли в космос. Понадобилось время, чтобы успокоиться и мне, и Герну от моего пилотирования.

Корабль плыл криво, как пьяный. Я вцепилась в штурвал так, будто от этого зависела вся моя жизнь.

Он пытался объяснить базовый принцип кораблевождения, а я улавливала одно слово из пяти и кивала, как китайский болванчик, в надежде, что это сойдёт за понимание.

Когда удалось всё-таки освоиться, он показал маршрут на новую для меня планету. Посадка была не менее весёлой. К счастью, помимо Герна мне пытались помочь местные навигаторы, которые обычно только сообщали номер места.

На самой планете хотелось пройтись, отдохнуть, узнать об этой планете, которая похожа на жестяную коробку.

Но мой спутник был против. Сухо командовал, куда идти, с кем и как говорить, что брать и как взлетать. Ни имён, ни лишних действий — все операции от его имени и под его кодами и шифрами. Они велись, появлялась работа, и мы летели дальше.

Только в полёте я могла петь и расслабляться. Космос со временем не казался таким уж опасным, или я так и не верила, что это правда.

Однажды я заметила, что нервы плюс вокал дают интересный результат: некоторые кнопки будто подсвечиваются. Пару раз это помогло, особенно когда нас «дружески» обстреляли, приняв явно не за обычных контрабандистов. Я тогда так перепугалась, что запела невпопад, и панель вспыхнула под пальцами, будто подсказывая, что делать дальше. Герн, который пару минут белел, как простыня, потом замер.

— Ты это... что сделала? — спросил он тихо-тихо.

— Не знаю, — честно призналась я. — Просто... запела, и они засветились.

Вообще-то, я до сих пор не знаю, как меня угораздило. Из педагога по вокалу — в перевозчика грузов через полгалактики. Герн учил всему, что знал про изнанку мира и корабельной жизни.

— Порт — там, где пахнет жареным. Запомни, хороший груз всегда пахнет жареным, — говорил он довольно.

— Главное не жареной жопой, — парировала я. На это он уважительно посмотрел в ответ.

Всё чаще я применяла «нервное» пение в полёте. Герн, кажется, даже подумал, что я обучаема. Наивный.

На одной из стоянок я застряла с заправкой. Трубка не вставала, контакты не сходились, а снизу, кажется, надо было что-то отщёлкнуть, но что именно — Герн объяснял с нарастающим отчаянием.

— Не та трубка, не та! — орал он мне. — Слева, а ты тянешь правую! Святая твоя наивность, кто тебя учил?!

— Ты, — огрызнулась я. — И, между прочим, плохо.

— А ты слушай лучше!

Я стояла, уперев руки в боки, и спорила с пустотой. С точки зрения любого прохожего — просто сумасшедшая, ругающаяся со шлангом.

Улыбчивый парень задержал взгляд на этой сценке. Высокий, с цепким, задорным взглядом и такой лёгкий в движениях.

— Нужна помощь? — спросил он, и в голосе его были и жалость, и едва сдерживаемый смех.

Я выпрямилась, стараясь держать лицо.

— Да нет, спасибо. Я просто... разбираюсь.

— Разбираешься, — повторил он, и тут уже не выдержал — улыбнулся широко. — Я смотрю, ты с ним разговариваешь. И, судя по всему, он тебе не отвечает. Это с кораблями так бывает, с ними надо поласковее, они капризные.

Он легко подошёл, поправил какую-то незаметную защёлку, и трубка встала на место с мягким щелчком.

— Вот и всё. Дальше просто дай ему время отсчитать, — он кивнул на панель. — Он сейчас сам поймёт, что от него хотят.

Я посмотрела на него с благодарностью и, надо признать, с толикой подозрения. От парня веяло чем-то... ровным. Тёплым. Как от человека, который держит на плечах огромный груз, но не позволяет ему себя придавить.

— Выручил, — сказала я коротко и благодарно. — Спасибо.

— Да не за что. Тут защёлка другая. Просто нужно запомнить. Надеюсь, летаешь ты на нём не так, как заправляешь, — ему явно было весело.

— Ну, как сказать... — выразительно посмотрев на призрака, которого вижу только я. — Иногда бывают сложности, но в основном терпимо.

Парень снова улыбнулся. По-доброму, искренне, но видно было, что ему надо дальше.

— Ладно. Удачи тебе.

— Взаимно, — кивнула я.

Мы разошлись. Я глупо улыбнулась своему призраку.

— Че, влюбилась, что ли? — опять съехидничал он. В ответ я скорчила ему рожицу.

Эта встреча дала мне новое чувство. Я осознала, что в этом мире есть те, кто помогает другим, — не герои, не спасители, а просто те, кто умеют проявлять доброту в мелочах.

После пары заказов мы наконец сделали остановку. Нужно было поменять какую-то запчасть на корабле и видимо ещё что-то. В полёте Герн всю дорогу мялся, будто решался сказать что-то неловкое.

— Слушай, певчая, — начал он, — есть у меня для тебя местечко... На планетке бар есть... Куда летим, там тебе должно понравиться.

— Ого. А это опять планета контрабандистов?

— Ну-у, — протянул он, — не то чтобы... Так, притон посерёдке Нижней Спирали.

День мы пробегали по городу — не отдыхали, по кораблю было дел больше, чем ожидалось. Купить запчасть, поменять её, заплатить и прочее. Доходов было немного, я старалась тратить меньше, даже на еде экономила, чтобы не проесть деньги с груза.

После долгих походов Герн вспомнил:

— Есть одно заведение, где ребята не такие жмоты и девочку не обидят. Пойдём, спросим, не пустят ли тебя хоть на сегодня.

Хоть я и была уставшая, но мне казалось, что он горд своей идеей.

В самом баре Герн мотнул головой в сторону сцены — маленькой, замызганной, с одним тусклым светильником.

— Видишь вон того, — кивнул он на существо, что стояло у края возвышения, скрестив руки на груди. — Это распорядитель. Он тут решает, кого пускать на сцену, а кого гнать.

Существо было гуманоидным, но странным. Мне не хотелось идти туда, с ним общаться.

— Не дрейфь, — поддержал Герн, увидев моё сомнение.

— Я не боюсь, просто устала, — ответила ему и пошла в сторону гуманоида.

Распорядитель был как и везде, даже в моём мире таких хватало в барах, только у нас резерв был заранее, а тут он, послушав меня немного, решил пустить сегодня.

У нас было время взять заказ, выступить и даже улететь в этот же день. Похоже, Герн реально считал, что отдых мне не нужен.

Вечером мы вернулись в тот же бар. Я взошла на сцену и начала петь.

Голос полился рекой — и снова появилось то самое ощущение. Я знала их всех. Будто раскрытых. Они довольно одинаковые — юркие, липкие. Я точно знала, что мне ничего не грозит. Не потому что я везучая. А потому что я им не интересна. Контрабандистка по мелким заказам с кораблём-развалюхой. Без имени, без прошлого, без ничего такого, ради чего они стали бы тратить на меня пулю или креду. Горечь осознания поднялась изнутри. Квай-Гон был прав: я тут никто. И хуже всего — я ему поверила. А теперь стояла на сцене перед залом, который не видел меня за моим же голосом.

Я не могла плакать на сцене. Но сумела вылить эту горечь в следующей песне — не громко, а как-то туго, натянуто, будто нитку тянула. Залу понравилось.

Понятно: ими ведёт не радость, а горечь, и обиды близки. Осталось только понять — это они от меня её получили, или я от них.

После выступления я получила гонорар. Хватило бы на пару дней сытнее есть и даже на нормальный номер — не на каюту-корыто. Я окинула зал последним взглядом: толпа уже встречала нового исполнителя, не помня меня. Я двинулась к выходу.

— Ну? — Герн ждал меня у двери, беззубо и широко ухмыляясь. — Чего недовольная?

В ответ я лишь пожала плечами.

Он на миг перестал ухмыляться. Прошёл сквозь стол, обернулся ко мне.

— Ладно. Пошли, — он развернулся и пошёл вперёд. — Завтра походим по городу, потратим на тебя, чтобы не выделялась, как бельмо.

Следующий день был обычным, серым. Мы закупились кое-какой одеждой. Она больше походила на бесформенный мешок, чем на то, к чему я привыкла, ладно, хотя бы отдалённо напоминала оверсайз. Герн скупился, и удивительно: он радовался, когда тратились средства на «его малышку», а мне выговаривал регулярно за кусок хлеба.

Я понимала, что дальше так продолжаться не может.

К вечеру мы отправились дальше. На корабле я взяла себя в руки и сказала:

— Следующий заказ принят. Но теперь у меня есть условие.

Герн обернулся. В его прозрачных глазах, казалось, на секунду застыло недоверие.

— Чё?

Я спокойно повторила:

— Я хочу выступать на разных планетах, где мы будем. Хочу пробовать себя здесь как артистка.

Он выпучил глаза, будто я заговорила на языке, которого он не знает.

— Чё? — повторил он. — Сдурела? Мы на этом никогда не заработаем.

— Возможно, я и сдурела. Но если я буду просто летать с точки на точку, я этот мир никогда не пойму. А я хочу, чтобы не только твои хочухи исполнялись. Мои тоже. — Я выдержала его взгляд. — И ещё: с заработка не всё будет уходить на ремонт корабля и его нужды, половина моя. Мне нужна нормальная кровать, чтобы высыпаться, и нормальная еда, а не та, что жую на лету.

— Ты это... — он запнулся, подбирая слово. — Совсем с ума сошла? Мы тебе и еду, и шмотки, вон как вырядили.

— Я сказала, — голос мой остался ровным, но внутри что-то наливалось сталью. — Если не нравится, то на следующей планете я сойду. Можешь искать себе другие руки.

Я точно знала, что это правильный ход. Герн смотрел на меня долго. Я видела, как он переваривает: не просто злится — решает, что для него важнее. Потом он было открыл рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого отвернул голову и глухо, будто сплюнув несуществующую слюну, ответил:

— Хорошо.

— Тогда по рукам, — я протянула ладонь. Он глянул на неё, потом на меня.

— По рукам, — глухо сказал он и вложил в мою ладонь прозрачную руку.

До этого я подчинялась его слову, не зная ни денег, ни трат этого мира, а теперь у меня появилось право хотя бы заботиться о себе. Поэтому на корабле появились кофейник, маленький холодильник и другие небольшие удобства, которые мне были нужны.

________________________________________

Герн сдержал слово. На каждом новом рейсе он давал мне время освоиться на планете. Сначала по спискам: пополнить запасы, осмотреть корабль, при необходимости дозаправить.

Груз я передавала почти всегда на месте, и новое задание не сваливалось мне на голову сразу. Появлялся час-другой свободных, и я распоряжалась ими сама. Шла в город, снимала номер, обустраивалась на одну ночь — и отправлялась в одно из заведений, где подразумевалось, что тут выступают. Герн ни разу после нашего разговора не ходил со мной, кроме как по делам. Прослушивание проходило просто: пара исполнений, короткий оценивающий взгляд распорядителя, кивок. И к вечеру я уже была на сцене.

Иногда гонорар частично тратился тут же — на ужин. Не тот обглоданный перекус на лету, к которому я успела привыкнуть, а нормальная еда, за которой можно сесть и перевести дух.

Через день мы брали новый заказ и летели дальше. Минус: я так и не поняла, как тут считать время, этим занимался Герн. Привычного календаря не было, а опираться на планеты смысла не было — на каждой время идёт по-своему. Единую же систему я не понимала, поэтому ориентировалась на свои часы и внутренние ощущения.

Настоящее название следующей планеты я узнала позже — Граук. Как обычно, у меня было время пройтись, и я им воспользовалась — не спеша, настороженно. Жители здесь были другие: лысые шкафы, громоздкие, с мышцами, огромные, как витрины.

В бар я вошла, уже зная, как это делается: спросила у распорядителя прослушивания, спела пару номеров, получила короткий кивок — и к вечеру вышла на сцену перед этими самыми «шкафами».

Я чувствовала, как уходит их застывшая тяжесть — понемногу, с каждым куплетом.

В баре мне не обещали крупных гонораров. Больше ухмыльнулись за само моё желание выступить за монеты — дескать, тут за песню платят монетой редко, все в долгах, но могут накормить.

Я пела больше про одиночество, наверное потому что оно всё больше меня окружало:

«Так случиться может с каждым, лишь на секунду обернись, ты проезжаешь здесь однажды — а люди тут живут всю жизнь»...

Я смотрела на местных в зале — тяжёлых, неподвижных, готовых на всё, лишь бы пережить ещё один день — и вдруг поняла: эта песня для них даже ближе, чем для меня. Я-то могла улететь. Они — нет.

Общаться с живыми тут мне не хотелось, от слова совсем. Зато я заприметила в баре одного из призраков. Он сам подсел ко мне, поняв, что я его вижу. За моим столиком больше никого не было, поэтому мы могли спокойно поговорить.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровалась я.

— Привет, — отозвался он неторопливо. — Тебя каким ветром сюда занесло?

— Да... разным.

Он хмыкнул, скользнув взглядом по моей одежде.

— Что тут у вас интересного? — решила поддержать диалог я.

— Интересного? — переспросил он с горькой усмешкой. — Люди в шахтах за гроши батрачат. Вот тебе и весь интерес.

— Понятно. Туризма тут, выходит, нет.

— Нет, — ухмыльнулся он, и в глазах вспыхнула такая прожигающая ненависть, что мне стало не по себе. — Ты в жопе мира туризм пытаешься найти?

— А тут вообще есть нормальные места? — спросила я, пробуя увести разговор в более спокойное русло. — А то я где ни была, везде страдания, нищета да опасности.

— Есть, — сказал он, — но не тут. Это тебе на Набу, Корусант, в центр, в общем. Туда люди едут не выживать, а жить.

Я замолчала. Я начала понимать, что Герн водит меня по «жопе мира» — как выразился этот призрак. И вопрос, почему, ворочался где-то в груди, пока я решала, стоит ли его задать вслух.

Прошло несколько недель полётов, которые смазались в единый ком. Работы было столько, что я ничего не успевала, а свободное время тратила на дешёвое выступление в баре.

Я шла обратно к кораблю, и слова того призрака всё ещё шумели в голове — «ты в жопе мира». Звучало почти как издевательство.

И впервые за долгое время мне казалось, что мир вокруг меня несправедлив. Не страшен — именно несправедлив. Что меня обидели, только непонятно кто и за что.

И стало горестно — не от опасности, даже не от страха. А от того, что за всё время, что я здесь, я ни разу не видела места, где было бы море, где был бы песок, где было бы просто красиво. Только груды металлолома, серые небеса и ржавые шлюзы.

Дома у меня была семья, работа, студия, дом, в городе были парки, и с подругами мы часто выбирались гулять. А здесь появился страх, что меня затянет в эту серость целиком. И не в ту серость, где следующий день как предыдущий, а в ту, где вокруг всё мрачно и безысходно пусто.

Герн увидел сразу, что со мной что-то не так.

Мой хмурый вид нагло показывал все эмоции, которые клубились внутри, я и не старалась их прятать.

— Что-то случилось? — спросил он осторожно. — Или обидели?

— Сходил бы со мной и узнал бы, — резко бросила я и пошла мимо него.

Он не стал догонять. Только качнулся на месте, будто хотел сказать что-то ещё, но передумал. А я даже не стала снимать номер в этой богом забытой дыре. Не видела в этом ни смысла, ни желания. Молча села за штурвал и, не глядя на него, сказала:

— Полетели. Не хочу здесь быть.

Герн двинулся к своему месту, и по тому, как он молчал, я понимала, что он не злится, а пытается понять. Но спрашивать пока не стал. Просто сел рядом и тихо начал говорить, как выводить корабль на орбиту.

Мы взлетали. Как всегда проблемно.

— Криворукая курица, — кинул он как обычно.

Как всегда, я путала кнопки. Всегда их путаю. Рычаги одинаковые на ощупь, лампочки — цветные драже без единой подсказки. Я пыталась поставить на них хоть какие-то нумерации, понятные лично мне, — наклейки, цифры, что угодно. Но Герн запретил: «На корабле так не делают», — сказал он тогда, а на мою попытку выдал тираду, куда надо мне маркер запихать и что я обижаю его девочку.

На корабле так не делают... А что делают на корабле?! Что вообще тут делаю я, если даже не могу по-своему пометить, где тормоз, а где запуск?

Даже взлететь нормально не могу — будто всё в этом мире назло мне, будто я обязана спотыкаться на каждом шагу, лишь бы кто-то меня заметил и пожалел.

Обида хлынула следом за горестью.

Слёзы потекли по щекам, но я их не смахивала. Просто смотрела вперёд, на приборы, сквозь мокрую плёнку, и держала руки на штурвале.

Когда стало совсем трудно дышать, я прошептала едва слышно:

— Хоть бы раз что-нибудь здесь было легко.

В кабине повисла тишина. Герн молча повернулся в мою сторону. А потом, не глядя на меня, глухо, без своей обычной усмешки, ответил:

— Легко бывает дома на диване, а мы дома не живём. Мы летаем.

И я заплакала ещё сильнее — фраза резанула по самому больному. «Я не выбирала быть не дома!»

После моих слёз Герн по-настоящему старался объяснять спокойно, что где находится и как управляется, напоминал, повторял, говорил чётче и мягче, чем за всё время, что я его знала. Не злился, не огрызался — терпеливо подсказывал, куда руку, где рычаг, какую кнопку не трогать.

«Надо же, — подумала я, глядя на приборы сквозь непросохшие слёзы. — Надо лишь заплакать девушке, чтобы наконец проявилось к ней терпение».

Мы отлетели.

Я сидела за штурвалом, глядя, как планета уходит вниз и в сторону, и чувствовала, как в груди что-то мелко, настойчиво свербит. Не злость. Досада. На себя, что не умею сказать иначе, и на него — что понимает по-настоящему только так.

— Герн, — начала я, глядя вперёд на звёздное поле перед панелью. — Почему мы летаем только там, где опасно? Где дерьмово и какая-нибудь жопа мира? Почему у нас вечно одни такие места?

Он повернулся и внимательно посмотрел на меня. Не насмешливо — как-то озадаченно, будто я спросила, почему вода мокрая.

— Ты не понимаешь? — переспросил он.

— Да, не понимаю, — честно ответила я.

Он помолчал, подбирая слова.

— Потому что я контрабандист, — сказал он наконец. — Я вне закона. А ты действуешь от моего лица, как бы... — он помедлил, подыскивая точнее, — ...как мои руки. Мне не надо светиться там, где закон.

Я смотрела на него, и в голове что-то щёлкало. Для него это было само собой разумеющимся. Я же только теперь начинала понимать, во что ввязалась.

— А мы можем летать не только по подобным? — спросила я, стараясь успокоиться. Голос давался тяжело, но я держалась.

Герн на миг замер.

— Мы и так летаем по нормальным системам! — сказал он почти с обидой. — Я тебя не вожу по ебеням. Всё, что нам нужно, — груз, передача, свободная точка. А если бы ты знала, скольким приходится прятаться от патрулей, — ты б не жаловалась, что тут «дерьмово».

Я вздохнула, собираясь с мыслями и призвав остатки спокойствия, чтобы говорить не срываясь.

— Это ненормальные системы, — выдохнула я. — И это ненормальная жизнь, это какой-то ужас и кошмар. Я не хочу так жить. Даже с этими полётами — это же даже не изучение мира, которое мне так нужно. Ты же знаешь, я просто... я просто не знаю, где оказалась. — Я запиналась, и в голос набегало возмущение, которое я уже не могла спрятать. — Я упала в чужой мир, у меня ничего нет, а ты возишь меня из одной дыры в другую, и я даже не понимаю, ради чего.

Герн долго молчал, глядя на приборы. Потом своей обычной усмешки, сказал:

— Чувих!!! Куку!! Не слышала, что ли? Галактика в огне. Республика, сепаратисты — дроиды против клонов. Я для кого прошу новости на стоянках включать?! — Он так возмущался, будто это я затеяла и полёты, и, кажется, я развязала войну.

— Я... — начала я, и слова запнулись. — Я не понимаю, что говорят из твоего динамика. Не то чтобы тяжело понимать, просто я понимаю не всё. Имена, планеты... у меня в голове до сих пор каша.

Герн шмыгнул носом — как-то невесело — и чуть увёл взгляд в сторону.

— Слушай, я понимаю, — начала я. — По ходу дела здесь и правда некоторым слоям населения тяжело живётся. Но это нормально так везде, даже в моём... в вашем мире так есть. Да, есть другие, более богатые. Есть бедные, есть средний класс.

Он хмурнулся, словно слово зацепило его.

— Средний класс? — переспросил он. — Да у нас сейчас на войну всех собирают. Либо туда, либо сюда. Либо за одних, либо за других. А кто посередине, тех все палят. А ты!! — показывая пальцем прямо на меня, — оказалась как раз-таки посередине! Так что не думай, что тебе здесь на каждом шагу будут рады.

Я была в шоке от такого наезда. Честно. Потому что в голове вспыхивало всё разом: я же из своего мира. А у нас тоже есть войны, тоже есть несправедливость. И мы как-то выживаем. Прорабатываем. Живём дальше.

— А почему ты решил, что у меня всё по-другому? — спросила я наконец, и голос мой предательски дрогнул.

Герн моргнул.

— Да ты!.. ты... ты же из другого мира!!! — выпалил он издевательски. — Космоса не нюхала, без гравитации жить не можешь, не знаешь, что такое не жрать несколько дней! А ты что думала, в малине росла? Здесь так же по-малиновому будет? Ничего подобного. Здесь либо кровь, либо пот, либо убийство, другого не дано. Это другой мир. Ты сама сказала, что ты другая, вот и привыкай. Ты что хотела?

Он сделал паузу, будто собираясь с силами.

— Но ты летаешь на МОЁМ корыте. Ты на МОЁМ корыте летаешь!!! Понимаешь? Это МОЙ корабль. Я к нему тебя привёл, Я тебя сюда доставил. А не «халатный спаситель», а Я тебя СПАС. Ты мне за это хоть бы раз спасибо сказала? Нет. Ты только и делаешь, что деньги с меня тянешь, чего-то с меня хочешь. То ей шмотки, то ей на выступление, то ей нормальную кровать. А я тебе кто? Твоя помойка, что ли?!

Он замолчал. Я опешила. На долю секунды. Не было слёз, не было обиды — именно опешила. Этот призрак, мой проводник, мой единственный в этом чужом мире союзник — он считает меня паразитом.

А потом меня прорвало.

— Слышь, самый несчастный урод этого мира! — начала я.

Он дёрнулся, будто я его ударила.

— Думаешь, ты один такой? Что дальше этого мира ничего нет, ни людей, ни проблем? Так знай: подобное есть везде. Только люди с адекватностью выбираются из подобного дерьма. Они готовы идти дальше! Занимаются своими делами, а ты, сученыш, ничего в этой жизни не добился! Поэтому и привязался к своему кораблю. Ты даже отвязаться от него не смог и не можешь, потому что ты — тростинушка, которая держится на вечной жалости к себе.

Он было открыл рот, но я не дала ему вставить слово.

— Думаешь, ты самый несчастный в этом мире? Будь ты хоть скольким угодно несчастный, только, пожалуйста, делай это без меня!!! Мне не надо слушать твои вечные самобичевания. Достало уже! Ты постоянно — то ржёшь, то глумишься, то ругаешься, то сам себя жалеешь. Знаешь, где это у меня уже? Вот здесь, поперёк глотки! У меня это уже вот здесь стоит!

Я перевела дыхание, чувствуя, как внутри бурлит всё то, что копилось с самого первого нашего дня.

— И вообще, я пришла из мира, где тоже есть войны. Где тоже есть беднота, есть нищета и есть несправедливость. Ты думаешь, я упала сюда из рая? Мне не нужно, чтобы меня жалели, мне нужно, чтобы меня хотя бы не считали обузой, за которую ты держишься и на которую орёшь!

— И если ты не способен поставить себя на моё место, то я тебе напомню! Я реально не знаю ничего в этом мире! — голос мой дрожал, но доносил каждое слово. — Ни то, какая кнопка за что отвечает, ни какие-то ещё грёбаные функции. Языка я тоже, к твоему сведению, не знаю. Я даже не знаю, как я вообще разговариваю на вашем общем языке! А ты пытаешься просто манипулировать мной, как будто я твоя личная пешка! Урод!

Я замолчала, восстанавливая дыхание.

Герн молчал. Он смотрел, застыв большими глазами.

— Ну и что? — выдохнул он наконец, глухо, будто я собралась уйти прямо сейчас в космос.

— А то! — мой голос снова набрал силу, потому что до меня дошло самое главное. — С моим переходом сюда я не просто в чужом мире. Я ещё и вас, грёбаных созданий, вижу. Духов, таких, как ты. — Я обвела его рукой, дрожащей от напряжения. — Больше никто вас не видит — только я! И, между прочим, — я вскинула подбородок, — в отличие от вас, привязанных, у меня дома есть родители. Семья, понимаешь? Люди, которых я знаю с детства и которые, наверное, сейчас гадают, куда я пропала.

Герн слушал молча. Я продолжила, не давая себе остыть:

— Я перешла сюда, — и голос мой чуть дрогнул, как дрожал всегда, когда я думала о том, о чём боялась думать, — и я даже не знаю, вернусь ли я вообще обратно. Может, никогда. Может, завтра. Я не даю себе впасть в шок, потому что знаю, что будет потом. Что потом придётся выбираться из этого шока.

Я перевела дыхание.

— Но ты, дружок мой, пирожок, — я посмотрела ему прямо в глаза, — вместо того чтобы хоть как-то поддержать, вместо того чтобы порадоваться хоть немного тому, что с тобой кто-то согласился шляться по этим дырам, ты постоянно меня в чём-то винишь. То я деньги с тебя тяну, то я тебя в должники записываю, то я тебя не благодарю.

— Может, хватит? — тише, но твёрдо сказала я. — Если между нами не будет нормального сотрудничества — я уйду. И не думай, что я шучу. Не советую даже проверять.

В кабине снова повисла тишина. Я стояла у штурвала, вся на исходе сил, но внутри впервые за долгое время было чисто — не от злости, а от того, что я наконец высказала всё, что начинало меня грызть.

Герн поднял на меня глаза. В его полупрозрачном взгляде я разглядела не обиду и не гнев — а что-то вроде растерянности человека, который впервые услышал правду о себе.

— Ты правда не понимаешь, как говоришь? — начал он тихо.

— Правда, — ответила я, садясь обратно и устало уронив руки на приборную панель.

Он долго смотрел на меня, и в глазах его что-то переламывалось.

— Ладно, — сказал он, наконец, и в голосе впервые не было ни усмешки, ни злости.

В кабине воцарилась полная тишина. Герн смотрел на меня — и в его полупрозрачных глазах впервые за весь разговор не было ни усмешки, ни злости. Только долгое, непривычное недоумение.

Он смотрел вглубь космоса, в саму черноту, где где-то далеко-далеко тлели редкие звёзды. И впервые за весь разговор голос его был тихим, без привычной усмешки.

— Здесь неподалёку есть планета, — сказал он, и я почувствовала, как в его интонации осела горечь. — Можем взять оттуда заказ, а дальше двинуться ближе к центру. Но я бы не рекомендовал.

— Почему? — тихо спросила я.

— Потому что за мной охотятся, — ответил он спокойно. В его голосе звучала ровная, усталая осада, будто он уже сто раз произносил эти слова про себя, но вслух — впервые. — На нескольких системах на меня выписаны ордера. Туда мне точно нельзя соваться.

Я молчала, давая ему договорить. Он повернулся ко мне — и в полупрозрачных чертах его проступило что-то человеческое, что я раньше в нём не замечала.

— Но и другие системы не подарок. Республиканские могут... — он запнулся, подбирая слова, — ...могут этим воспользоваться. Схватить корабль, тебя. Потом допытывать, где я. А не докажешь ведь, что я уже помер...

После того разговора Герн стал тих. Не подкалывал, не ёрничал. Сидел в своём кресле и коротко показывал, куда лететь.

И мы, правда, полетели на нормальную планету. Я останавливалась посреди улицы и смотрела на это, как на диковину. Люди были вежливые. Ко мне обращались, спрашивали, желали доброго дня. Выступление удивительно окупилось. Гонорар и благодарности посетителей были намного выше, чем ранее.

Следующая планета оказалась такой же. Ещё пара вежливых планет — и я уже жила как будто в раю. Простое, тёплое, человеческое. Я напевала себе под нос, как раньше в студии, и даже не боялась, что кто-то меня за это осудит.

А потом нас остановили. Точнее — меня.

Несколько фигур у шлюза, форма, оружие, взгляды, которые уже решили, что я что-то скрываю. Ну конечно. Контрабандисты, что поделать. Сердце ухнуло вниз, но отступать было некуда. К счастью, сюда мы прибыли пустыми, лишь подвозя пассажира.

Один из военных отделился и шагнул ко мне. Симпатичный, выправка, короткая стрижка, цепкий, но не злой взгляд. Не угрожал — скорее нёс службу.

Я улыбнулась. Постаралась, чтобы улыбка была спокойной.

— Добрый день, — сказал он и, к моему удивлению, вежливо кивнул.

— Добрый, — ответила я. Голос держался ровно.

— Девушка, надо проверить ваш груз. Не возражаете?

— А вы кто? — с весёлой ноткой поинтересовалась я.

— Простите, Торн Эдрилл, капитан-лейтенант.

— Ну что ж, надо так надо, проверяйте, — легко ответила я. — Только сейчас на корабле нет грузов.

Я открыла шлюз, впустила их. Они проверили весь корабль, каждый трюм, с какими-то устройствами, сканерами, сверяли, переглядывались. Я стояла в стороне, скрестив руки, и дышала ровно.

Когда закончили, военный повернулся ко мне и посмотрел с весёлым прищуром.

— Вы, случайно, — начал он негромко, — не знаете Герна Склегга?

Сердце пропустило удар.

— Да, знаю, — ответила я. — Это его корабль. Я здесь пилот.

И тут я увидела Герна. Он трясся. При виде военного он был вне себя от страха — сжимался, съёживался и казалось срастался с кораблём.

«Оставил меня, бедолага», — подумала я без злости. «А сколько пафоса до этого было...»

Ну а мне что? Молодому офицеру, почему бы и не поулыбаться.

— Пройдёмте, — сказал он, чуть наклонив голову. — Нужно с вами побеседовать.

— Хорошо, — просто сказала я. Взяла сумочку и пошла за ним. — Только давайте недолго, а то мне дальше надо идти.

— И куда же?

— Хочу сегодня в баре выступить.

Теперь пришло время удивляться офицеру. Кажется, я очень часто в этом мире кого-то удивляю. Но он повёл меня дальше. Город дышал жизнью. И я была не против пройтись в компании живых.

В кабинете он посадил меня напротив себя за стол. Там было ещё несколько ребят — спокойно сидели, слушали, не угрожали. Обычная процедура.

— Как ваше имя?

— Алексия.

— Откуда вы?

— Издалека, — ответила я честно. Моей честности, кажется, не было предела.

Он посмотрел серьёзно:

— Девушка, вы понимаете, что вы попали?

— Попала, — согласилась я с той же лёгкой улыбкой. — И не сейчас, уж поверьте.

Он растерялся на пару мгновений. Сделал записи.

— Нам нужно внести вас в базу. Алексия, — он замялся, — ваша фамилия?

— Смит, — сказала я.

Он задал ещё несколько вопросов про корабль, про полёты.

— Сколько летаете?

— Не так долго, — честно.

— Документы на пилотирование?

— Документов нету, — сказала я прямо. — Вот дядюшка учил, отправил попрактиковаться.

— Генри? Ваш дядюшка?

— Ну да.

— А где он сейчас?

— Если бы я знала... — призналась я. — Он из тех, кто сам быстрее находит, чем к нему добраться.

— Ясно. — Он сделал пометку. — Что ж... вы летаете без своих документов?

Я округлила глаза — и, честно, от всей души. Потому что я понятия не имею, как вообще всё это устроено в пилотном деле. Я ещё настолько новичок, что даже учиться-то толком не начала. За спиной кто-то шмыгнул — сдержали смешок.

— Алексия, — офицер сложил пальцы. — Мы разыскиваем вашего дядю. Вы должны это знать.

Я округлила глаза. Честная невинность из разряда «да что вы говорите».

— Да? Правда? Неужели?

— Да. И раз этот корабль, на котором вы летаете, то желательно, чтобы вы оформили его на себя. Так вы избежите лишнего внимания. И за вами не будет столько вопросов.

Я ещё больше округлила глаза.

— Что? Реально, что ли?

— Да, действительно. Вы должны понимать: пока корабль числится на капитане Герни, вас будут регулярно останавливать, и задавать подобные вопросы. Пока у вас, — он протянул листок, — выписан штраф.

Я взяла листок. Несколько кредитов — вполне могла бы отбить выступлением в баре. Но суть была не в сумме. Суть была в том, что меня уже взяли на карандаш.

— Спасибо, — сухо сказала я.

Офицер тут же сменил тему:

— Вы говорили, что сегодня выступаете? — в его тоне скользнула мягкость.

— Да, — ответила я с лёгким флиртом.

— А в каком баре?

— Ещё пока не знаю. Я же только прилетела, вы меня буквально с трапа сняли.

Он улыбнулся:

— В знак извинения могу пригласить вас на ужин?

«Вот это внезапность, — подумала я. — А он не робкого десятка».

— Почему бы и нет, — ответила я, и улыбка вышла странной, смущённой и весёлой одновременно.

— Тогда я за вами зашёл бы. Например в шесть, по местному времени.

— Хорошо, — согласилась я.

После этого я не пошла напрямую к кораблю. Я знала, что Герн сейчас в своём вакууме стресса. Вместо этого направилась в магазины, в городах уже немного ориентировалась и знала, где они. Мне нужна была нормальная одежда, чтобы цивильно встретиться с человеком и поужинать.

А ещё я знала: Герн не пойдёт со мной. Это успокаивало.

В магазине я нашла довольно нормальную одежду. Да, пришлось потратиться. Но мне нравилось, как я выгляжу, впервые за долгое время. Один наряд на день, один вечерний, в котором можно без стыда выступать. Обновила заодно и косметику — наконец-то могу сделать макияж.

Но переодеваться всё равно пришлось на корабле.

Когда я вернулась, Герн, как я и думала, трясся как лист.

— Ну что? — выдохнул он. — Что? Они спрашивали про меня?

— Да, — ответила я. — Они спрашивали про тебя.

Он моргнул, а потом сквозь страх прорезалось знакомое ехидство.

— Мой чудесный пирожочек, — протянула я. — А почему ты не сказал, что если корабль реально станет моим, то мы избежим ряда проблем?

Я поставила вещи. Он посмотрел на пакеты тяжёлым взглядом.

— Это мой корабль, — сказал он с жадностью.

— Ты помер, чувак, — ответила я, переходя даже на его лексикон.

— Я не разрешаю тебе переписать корабль. Нет. Это мой. Мой корабль.

Его затрясло. Какое-то мелкое дрожание. Последние мои наступления, видимо, оставили след.

— Ну ладно, — сказала я спокойно. — Твой так твой. Значит, будем регулярно платить штрафы.

Я положила бумажку на самое видное место — на панель, рядом с кнопкой пуска.

— И да, — добавила я. — У меня сегодня планы на вечер. Так что груз мы сегодня не берём.

— Что? — Его удивлению не было предела. — Что?

«Вышла из-под контроля марионетка, начинает жить своей жизнью», — подумала я.

— Да, — кивнула я. — Наконец-то хоть что-то новое.

Он опустил взгляд на штраф, читал. И до него дошло.

— Ты назвалась моей племянницей? — переспросил он. И заржал — как конь ретивый, заходясь. — Че, серьёзно? Они это съели? Они съели, что у меня есть племянница? Ах-ахах-ахахахха!

Не дожидаясь конца его монолога из смеха, я ушла переодеваться. Душ, привести себя в порядок, и до ужина — перекусить.

Когда я вышла, я не стеснялась, что Герн меня увидел. Красивую, накрашенную, в красивом костюме — без лишнего лоска, но очень цивильно. Мне нравилось, как я выгляжу, всё больше и больше.

Герн оглядел меня.

— Ничего себе, Цыпа! — протянул он. — А ты, оказывается, ничего.

— Герн, прекрати, — отмахнулась я. — Мне не нравится, когда ты так начинаешь со мной разговаривать.

— А что? Я тоже ничего.

— Да, — ответила я. — Только блохастый и беззубый. И скажи, где это ты при жизни носки запрятал? Воняет, жесть... Я до сих пор не могу найти.

— Да нет здесь носков, — он покачал головой. — Нормальный я. Все давали.

На это отвечать я не стала. Вышла с корабля чуть раньше и зашла в небольшое кафе перекусить. Лёгкий перекус, просто посидеть с чашкой кофе, или как оно здесь называется. Главное — крепкий неалкогольный напиток, который помогает взбодриться.

Я вдохнула воздух. Здесь не было пыли, металла и гари. Вернее, гарь была, но чуть-чуть, на заднем фоне. Внутри — кондиционер, прохлада, вежливые официанты.

«Боже мой, — подумала я. — Похоже, после тех поездок у меня пунктик на вежливости».

Ко времени я вернулась к кораблю. Офицер меня ждал — стоял, прислонившись к стене, уже без планшетов и деловитости. Увидел меня, и в глазах что-то промелькнуло.

— Готовы? — спросил он, чуть улыбнувшись.

— Готова, — ответила я.

Торн подал руку. Я с удовольствием приняла её.

Он повёл меня в довольно неплохое заведение. Не пафосное, но уютное — такое, где можно спокойно сидеть и разговаривать. Мы болтали ни о чём. Он рассказал немного о своей службе — только то, что можно рассказывать. Я — про то, на каких планетах побывала.

Иногда он удивлённо округлял глаза.

— Зачем ты туда летала?

— Ну, иногда бывает такое, что не выбираешь, — пожала я плечами.

Он помрачнел.

— Слушай, — сказал он. — Я вижу, ты неплохая девчонка. Может, тебе сойти с этого пути? Понимаю, родственников не выбирают, но всё же дело это опасное.

— Спасибо, — ответила я. — Для меня это правда очень ценно, но пока я не могу.

— Жаль, — произнёс он. — Слушай, реально жаль. Мало кто может сойти с этого пути.

Я помолчала. Мне нечего было на это сказать, самой было не очень радостно, но и оправдываться смысла я не видела.

— Слушай, — снова начал он. — Если ты вдруг останешься в пилотах... надеюсь, конечно, иначе, но бывает всякое, то дай знать. Да и если сойдёшь, тоже дай знать.

Он протянул карточку. Пластиковая, с номером связи и его именем.

Я непонимающе посмотрела на неё.

— Зачем? — коротко спросила я.

— Понимаешь, сейчас такое дело. Мы ищем и неофициальные пути тоже. Если вдруг, мало ли... — он замялся, — то будет у тебя подработка и на нашей стороне, если надумаешь.

Ему явно было горестно об этом говорить.

— Но на самом деле, — сказала я, — надеюсь, что не так уж долго буду летать. Мне это совсем не нравится.

Он лишь улыбнулся — коротко, дружелюбно.

— Я тоже на это надеюсь. Ты такая другая... — Он помолчал, подбирая слова. — По тебе сразу видно, что ты не из контрабандистов.

— Да, я прекрасно понимаю, — ответила я. И правда понимала. Но добавила: — Я больше по выступлениям.

Он снова внимательно посмотрел на меня.

— Ты правда поёшь?

— Да, — честно ответила я. — Я пою. Реально: на каждой планете, где останавливаюсь, нахожу заведение и выступаю там.

— И как?

— Дёшево.

Он сухо посмеялся — шутка явно зашла, хотя какая там шутка, это была чистая правда.

— Да, — сказала я. — А здесь я вообще ещё не думала, где выступать.

Он явно не знал, как подобрать слова.

— Если хотите, — предложила я, — могу для вас выступить.

Торн посмотрел недоверчиво.

— Реально?

— Ну да. Мне редко удаётся выступить просто для хороших людей. Почему бы и нет? Мне будет приятно. А если вам будет приятно, то я буду рада.

Мы так весь вечер подбирали слова друг к другу — осторожно, мягко, как притираясь.

По выступлению он согласился. Сказал, что поговорит со своими ребятами.

Проверив контакты, которыми обменялись, я дала ему номер корабля, чтобы он мог до меня дозвониться. У меня же был его.

После чудесного ужина он проводил меня обратно до корабля.

— Приятной ночи, — сказал он.

— И тебе, — спокойно ответила я.

Я вернулась на борт. И ещё недолго смотрела ему вслед — тайно, будто случайно, из-за щели шлюза. Только потом ушла внутрь.

Герн стоял и ждал, ухмыляясь во все свои зубы и в те, что отсутствуют.

— Ну чё, как свиданка прошла? — выдал он. — Он хоть дал?

Я закатила глаза.

— Герн, вот кто о чём, а вшивый о бане.

— Ну а чё? — не унимался он. — А на хрена ты тогда ходила? Не пожрать же просто!

— Герн, я тебя умоляю. Заткнись, пожалуйста, раньше, чем мы опять поссоримся.

Он заткнулся, насупился, побрёл к креслу и плюхнулся в него. С усилием. От этого плюханья он прошёл сквозь кресло и уже без всякого усилия приземлился на пол.

Я рассмеялась.

— Аккуратнее! — крикнула я в шутку. — Сломаешь!

Он над этим тоже посмеялся.

— Ладно, — сказал он, выбираясь обратно. — Ты там говорила — тебе спать надо, жрать. Иди, отдыхай!

Повторного приглашения мне не нужно было. Действительно, это был чудесный вечер. «Таких бы побольше», — подумалось мне.

Следующий день прошёл в простых заботах. Нужно было пересмотреть части корабля, а для этого требовались мои руки. Приходилось отвинчивать какие-то гайки, болты — не знаю, что там ещё называется, — отщёлкивать клапаны, чтобы Герн мог спокойно их осмотреть, а потом закрывать обратно.

Он потихоньку учил меня механике. Ну, как учил? Ругался, вопил, называл меня криворукой обезьяной. В ответ я отвечала ему взаимностью. В принципе, так строилось большинство наших диалогов.

После этого нужно было привести себя в порядок и готовиться к взятию заказа.

Я вспомнила, что капитан-лейтенант обещал позвонить. Ждала его звонка, но, не выдержав, набрала первой.

— Добрый день. Здравствуйте, это Алексия. Помните меня?

— А, да, Алексия. Да, конечно, помню вас.

— Ну что, сегодня вечером планировать выступление в баре? Или у вас?

— Ой, извините, простите меня, Алексия! Да, да! Ребята, ребята, у нас тут сегодня как раз то, о чём я говорил... — его речь рвалась, отвлекалась, и было ясно: он разговаривает с кем-то ещё, не отрываясь от моего звонка. — Да-да... если вы не против, то мы были бы рады.

— Я не против.

— Ну, я за вами зайду, — сказал Торн.

— Хорошо, — спокойно ответила я. — Тогда я вас буду ждать. Только скажите, во сколько по местному времени.

— Через часов пять.

— Пять часов, — уточнила я. — Хорошо, через пять часов. Я вас буду ждать.

Я ещё чуть зарделась. Мне было приятно — по-настоящему приятно, что меня пригласили выступать для кого-то осознанно, а не просто «найди бар и пой».

Даже заказ, который нужно было взять, показался вполне сносным. Не особо срочный, погрузили его легко, даже обычный, ничего такого, за что надо переживать.

Потом я привела себя в порядок и уже ждала своего нового знакомого в условленное время.

Он опоздал. Не намного, но всё же довольно обидно. А я не люблю тех, кто опаздывает.

Наряд я выбрала другой, больше под выступление. Он это оценил — я поймала его взгляд. Также вежливо взял меня под руку, поздоровался. И на этот раз принёс с собой цветы, видимо одни из местных.

Мне было очень приятно. Но пришлось оставить их на корабле.

Герн явно был в шоке.

Мы шли по спокойной, тихой улице. Здесь не было бандитов, вооружённых личностей и подозрительных жуликов. Просто спокойная улица, спокойные жители, звёзды над нами. Город жил, но уже тихо, вечерне.

— Мы закончили сегодня работу, — объяснил он. — Сейчас у нас вечерняя смена... Ну, короче, сейчас мы не работаем. Поэтому вон там мы забронировали.

Я посмеялась.

— Всё нормально, не беспокойтесь. Мне правда приятно, что вот такой вечер.

Я сама иногда говорила невпопад — подбирала слова. Тем, наверное, вечер и запомнился — своей уютной неловкостью.

В зале было много людей в форме, такой же, как у Торна.

Он усадил меня за столик, сходил к сцене, переговорил с кем-то, потом жестом позвал меня.

Я спокойно подключилась, проверила музыку.

Сегодня мне не хотелось петь о чём-то грустном. Хотелось, наоборот, романтического, вдохновляющего. Поэтому я выбрала один из плейлистов, что уже были составлены, указала на него распорядителю, и он согласно кивнул, готовый включить.

Проверив микрофон и аппаратуру, как звучит, я кивнула своему спутнику: мол, не беспокойся, сейчас начнём. И вышла на сцену.

Публика была другая. Совсем другая. Такой в этом мире у меня ещё не было. Спокойная, уравновешенная — да, с азартом, со своими минусами, но совсем другими, чем те, к которым я успела привыкнуть. И от этого мне было невероятно приятно.

Ох, выдохнула я, готовая к исполнению.

Смотря на публику, я не видела той липкости, которая была в остальных аудиториях. Мне было здорово, приятно. Наконец-то я видела обычных людей, к которым привыкла. Со своими страхами, непониманием, сомнениями, со своей любовью, со своим азартом, со своими плюсами и минусами. Они просто наслаждались моментом.

После нескольких песен мне нужно было немного отдохнуть. Зал аплодировал.

Я вернулась к столику. Мой спутник оказался истинным джентльменом, посадил меня. Правда, блюдо уже было заказано, но на это я лишь улыбнулась. Всё равно приятно.

— Вау! — сказал он. — Я не ожидал, что вы так поёте.

— А как? — спросила я, даже немного весело.

— К нам редко приезжают такие. Особенно из... — он замялся.

— Из контрабандистов? — подсказала я.

Он посмеялся.

— Да, из контрабандистов.

— Я этого не стесняюсь, — пожала я плечами. — Тем более что тут стесняться?

— Действительно, — согласился он.

К нам подходили ещё некоторые ребята. Благодарили, говорили, что я чудесно пою. Мой новый знакомый отмахивался от одних, отодвигал других, чтобы мы могли спокойно посидеть.

Позже он проводил меня обратно к кораблю.

Возле шлюза он меня поцеловал. Ненастойчиво, ненавязчиво — просто так, будто мельком.

Мне было приятно и некомфортно одновременно.

— Мне кажется, не стоит, — сказала я.

Он посмотрел на меня — и понимающе, и вопросительно.

— Мы с тобой мало знакомы, — объяснила я. — И я завтра улетаю.

— А ты не хочешь остаться? — спросил он, и в голосе его прозвучала надежда.

— Даже если бы и хотела, — ответила я, — сегодня это никак не получится. Но, может, мы ещё увидимся с тобой потом.

Ему было явно досадно.

— Что ж, очень жаль. Я так надеялся, что ты останешься хоть ненадолго.

— Не извиняйся, — улыбнулась я. — Два чудесных вечера. Я замечательно провела время. Надеюсь, что ты тоже.

— Да, — коротко ответил он. — Это были чудесные вечера. Спасибо. И хорошего полёта.

Я вошла на корабль.

— А чё ты его сюда не позвала? — тут же начал Герн. — Ща бы тут встроили бы...

Началось, Герн. Ох уж этот контраст.

— Герн, пожалуйста, заткнись, — сказала я. — И не начинай даже. Меня твои шутки абсолютно не интересуют.

— Ну шутки-шутки, — не унимался он. — А тут явно физиологические потребности.

Было непонятно — шутит он или нет.

— Пожалуйста, Герн, я хочу отдохнуть.

— Значит, он тебя вымотал до...?

— Отстань от меня, — отрезала я. — Личные границы. Вспоминаем про них.

Я устало вздохнула. Кинула сумку на пилотское место, туда, где ей и было место, и пошла в своё — отдыхать.

Без сна я больше не летаю. Это было важное правило.

Отдых — моё всё. Еда — важность: питание должно быть регулярным и адекватным. Эти правила сохраняли мне ресурсы.

Поэтому взлёт был не ночью, а только утром.

Дальше — следующая стоянка. Сдала груз, взяла новый, отдохнула, полетела.

Но была проблема. Топливо становилось дороже, а грузы — всё меньше.

Воле-неволей приходилось засматриваться в те районы, откуда мы раньше улетали. Туда, где случались перестрелки, опасные ситуации. Где было повышенное количество дроидов.

— Ох уж эти войны! — устало выдохнула я.

— Придётся нам и оттуда брать заказы.

— Наконец-то! — не выдержал Герн. У него прямо мёдом было намазано на тех планетах, где всё по-настоящему горит.

Ну что ж. Взяли новый заказ, полетели туда. И там — то же самое. Сложные заказы, сложные манёвры. Приходилось всё больше уклоняться от тех недовольных, кто считал нас соперниками.

Пару раз мои способности — видеть линии — спасли нам жизнь.

Корабль был не особо сильный, поэтому маневренность была в самую точку. Особенно когда маневр запланирован заранее.

Герн очень удивился тому, что я такое могу. Его вера в меня росла всё больше и больше. А вот моя вера в себя не выросла ни на грамм.

Пара таких заказов — и снова нужно чиниться. После этого — снова новый заказ.

Опасный. Самая глушь.

— Туда надо подготовиться, — высказался Герн.

— Да, — согласилась я.

Но рано или поздно лететь всё равно было нужно.

Акт III Новый пассажир

Подряд шли разные заказы, всё сильнее утягивающие в тёмные регионы галактики, где мне было не по себе, а Герн держался настороженно, то и дело поправляя отсутствующее оружие, добавляя мне тревожности. Пилотирование давалось мне так же сложно, рамки Герна казались тисками, которые всё больше сжимались. Но разнообразия добавил очередной заказ.

Странный. Дорогой. И сектор, куда он вёл, был такой, что сам Герн не сразу решился на него согласиться.

— Там опасно, — сказал он, когда я спросила. — Будь осторожна. К мелким контрабандистам они в основном никак, но могут кинуть или прибить.

— Тогда зачем мы взяли этот заказ?

— Затем, что тебе жрать надо, — огрызнулся он. Потом добавил спокойнее: — Да и корабль надо чинить. Ты передай груз, возьми ответный и вали. Ясно?

— Ясно.

Очередная посадка. Нас немного подрезал другой корабль — он встал на площадку, чуть не задев наш борт, так что я почувствовала дрожь во всём корпусе. Мне это показалось дурным знаком.

Я задержалась в шлюзе, глядя на темноту за стеклом. С того места, где стоял наш корабль, было видно всю площадку: три судна бок о бок, считай, вплотную, и между ними — узкая полоса холодного света от прожекторов.

Груз приняла девушка. Молодая, собранная, с тёмными глазами, которые смотрели сквозь меня. От неё веяло чем-то таким, от чего хотелось держаться ровно и ничего лишнего не делать.

Я вела себя аккуратно. Передала контейнер. По-деловому, чисто. Она взяла его, окинула меня взглядом, без тепла, но и без зла, и, кажется, уже собиралась нас отпустить.

И тут между кораблями шмыгнула тень. Мне даже показалось, потому что я стояла почти вплотную к своему борту, что она метнулась из-под его корпуса и в два прыжка оказалась на грузовой площадке.

Его поймали почти сразу: кто-то из охраны сгрёб мальчишку за шиворот, и тот замер, вздёрнутый, как нашкодивший котёнок.

Мелкий. Жилистый. На голову ниже меня. Тёмные спутанные кудри, смуглая кожа, осунувшееся лицо — и глаза, полные паники. Такого я не ожидала, одно дело возить грузы и пассажиров, совсем другое, когда дети-зайчики.

Девушка-приёмщица посмотрела на меня. Медленно. Оценивающе.

— Твой? — спросила она ровно, глядя мне прямо в глаза, и в этом коротком слове было всё: и подозрение, и готовность раздавить проблему на месте.

Я могла сказать «нет». Сказать и уйти. Это было правильное, разумное, безопасное решение.

Но я смотрела на этого мальчишку, на его трясущиеся плечи и сжатые губы, и внутри у меня что-то щёлкнуло. «Ребёнок. Это ребёнок. Ребёнка надо спасать». Понимание, что сейчас ему помочь можем только мы с Герном пришло сразу.

— Мой, — выдохнула я, и голос мой прозвучал почти ровно. — Микки. Племянник мой. Сорванец, опять сбежал от мамки, решил, понимаешь, навстречу приключениям. Поймать его отдельный квест, сами понимаете, дети. — Нервный смешок сорвался сам собой. Я говорила слишком быстро, и понимала, что врать не умею. Оставалось надеяться, что ребенок не стал действительной помехой.

Взгляд девушки не потеплел ни на градус.

— Он видел груз, — сказала она ровно тем же тоном. — Это проблема.

— Да нет, что вы, — я отмахнулась с самым искренним видом, на который была способна в этот момент. — Не додумывайте, пожалуйста. Мелкий, глупый, приключений захотел. Он просто не любит долго быть под мамкиным крылом, мечтает стать пилотом.

Я шагнула к мальчишке, обхватила его за плечи — грубо-нежно, как нашкодившего, но своего, — стараясь не обращать внимания на гориллу, который его отпустил. Малец весь дрожал, как струна.

— Извините, пожалуйста, — я поклонилась виновато. — Я его сейчас заберу и накажу так, что неделю не забудет сидеть. С вашего позволения.

Девушка смотрела на нас долго. Холодно — так, что холодело всё, от затылка до пяток. Она явно что-то чувствовала, что-то не давало ей покоя. Но мальчишка по факту не сделал ничего, только прошмыгнул, и всё. А груз и пломбы на нем были целы, что хоть как то давало гарантии. Это, кажется, и было моим единственным щитом.

— Забирай, — наконец бросила она презрительно. — И смотри, чтоб не путался больше под ногами.

— Договорились.

Я развернулась, прижимая мальчишку к себе, и увела его, изо всех сил дыша медленно и ровно.

Всё это время от него я чувствовала ясно: гнев, злость, страх пополам с какой-то отчаянной гордостью.

________________________________________

Шлюз за мной закрылся, отрезая нас от внешнего мира и от лишних глаз. Я разжала хватку, отпуская мальчишку, и он тут же отступил на шаг, глядя на меня настороженно.

Мы ещё не взлетели. Но здесь, внутри, было безопасно.

Я выдохнула, упёрла руки в боки и уставилась на него.

— Так. Ты адекватный? — спросила я с наездом. — Вообще, как ты сюда попал?

Он смотрел на меня несколько секунд, будто пытался понять, почему чужой человек только что вытащил его из-под самого носа тех, кто мог раздавить его, как букашку, а теперь орёт.

А потом вздёрнул подбородок и гордо заявил:

— Я джедай. Пришёл убить ситхов.

Наивностью от него веяло, как от костра дымом.

Из-за моего плеча раздался сухой, скрипучий хохот Герна.

— Джедаи совсем охренели, — проскрипел он. — Уже дети пошли воевать. Тоже мне, защитники мира. Сопли вместо меча.

Я снова посмотрела на мальчишку.

— Ты адекватный? — повторила я уже медленнее. — Как ты сюда попал?

— Я проник через груз, — сказал он. — С грузом... С другим кораблём. Я не хотел вас подставлять, простите. Если вы позволите, я завершу свою миссию...

— Какую миссию, ребёнок?! — мой голос сам собой сорвался на тот самый «педагогический», громкий и настойчивый, которым я привыкла осаживать расшалившихся учеников в студии. — Ты сдурел?! Тебя здесь прибьют — и даже не заметят. Тоже мне джедаи! Ребёнок против взрослых вояк!

— Я не ребёнок! — он попытался ответить достойно, но голос его предательски сорвался на писк.

— А откуда ты сбежал? — я не давала ему уйти от разговора, давя, как умела.

Он потупился. Похлопал глазами, будто ему было больно говорить об этом. Наконец он выдавил тихо, почти невнятно:

— Я с... с Корускан... — Он запнулся, сглотнул. — Того, кто меня туда привёл... его убили.

Стало тихо. Казалось, сказать незнакомцу это было проще, чем самому себе. Знакомо.

Я поняла, что он хочет сказать. Месть. Праведный гнев за того, кто был ему дорог. За кого-то, кого убили, и теперь этот мальчишка вместо того, чтобы скорбеть или бояться, пошёл «убивать ситхов».

Господи. Сколько же ему лет? Двенадцать, тринадцать?..

Я вздохнула, провела рукой по лицу.

— Ладно, — сказала я. — Разберёмся с этим. А пока — взлетаем.

Я видела, что лететь нам нужно по странной траектории.

Сложно объяснить, как я это знала. Так бывает: перед глазами вдруг вспыхивают красивые линии, тонкие, как нити, и я чувствую, что если пойти вот так, а не иначе, мы пройдём незамеченными. Я не всегда понимаю, почему. Просто знаю.

Я попыталась обрисовать это Герну.

— Давай просто взлетим и в гипер, — отмахнулся он.

— Нет, — сказала я твёрдо. — Сначала нужно сделать вот такой вот крендель.

— Зачем?!

— Не знаю. Ты же знаешь, что я не всегда понимаю, как это работает. Просто сделай вот эту... вещь — и полетим дальше.

— Ты не сможешь её сделать, — упёрся Герн. — Ты же не умеешь.

И тут из второго пилотского кресла, которое до сих пор считалось нерабочим, раздался тихий голос:

— Хотите, я помогу?

Я обернулась. Мальчишка сидел там, подтянувшись. Все это время он наблюдал за моим монологом.

— А что?.. — удивилась я. — Умеешь?

— Да, — коротко выдал он.

Мальчишка за секунду разобрался, где что: ремни, штурвал, рычаги.

Я посмотрела на него внимательно.

— Нас учат. Базовая практика, пилотирование. То, что вы показали, я могу помочь. На симуляторах я много тренировался, — продолжил он.

— Хорошо, — выдохнула я.

Зато Герн весь взъерошился. Несуществующая справедливость вскипела в нём, и на корабль обрушился поток новой лексики. Смысл сводился к одному: какого лешего юнлинг будет управлять ЕГО корытом, тогда как я, не умеющая ничего, развалилась в кресле.

И мальчишка справился. В этот раз я только страховала.

Взлёт вышел чище, чем когда-либо у меня. А когда за нами ударили пара выстрелов — не поймёшь, предупреждение или просто играют, — этот самый «крендель», который я описала до этого, вывел нас в гипер без единой царапины. Мы просто обошли залпы. Даже щит так и не понадобился.

Глаза Герна в очередной раз стали огромными. Для призрака он был изумлён до неприличия.

— Да чтоб тебя... — только и выдавил он.

После выхода из гипера юнлинг повернулся ко мне. На его лице было то же изумление, что и у Герна.

— Простите, — сказал он. — А как мне к вам обращаться?

— Я Алексия, — ответила я спокойно.

— Я Илиа.

Я присмотрелась к нему уже толком, не впопыхах. Темноволосый, кучерявый, тёмные одежды, на поясе — непонятный цилиндрический предмет. Обувь удобная. И при этом весь он — как запуганный котёнок, но в кресле не ужимался: сидел гордо, расправив плечи, только взгляд поникший. На миг мне стало его даже жалко.

________________________________________

Двигатель после гипера вонял горелым и подрагивал. Нам пришлось сделать посадку. Жилая планета, где не особо интересовались кто ты, если не военный. Герн стоял на коленях и тыкал полупрозрачным пальцем в защитный кожух.

— Вон туда смотри, дура, там проводка оплавилась, — бурчал он. — Я тебе в сотый раз объяснял, где у этой развалюхи термостат.

— Да-да, опять я виноватая, знаю, — огрызнулась я, шаря рукой в темноте под палубой.

Илиа возился рядом — молча, но ловко. Я покосилась на его профиль.

— Слушай, а ты к механике как вообще? Может, подсобишь? А то я себе все пальцы переломаю.

Илиа на секунду глянул на меня, настороженно, но без враждебности.

— Я по механике не очень, — сказал он. — Корабли такой серии мы не разбирали. Я ещё... юнлинг.

— А летаешь ты лучше меня точно, — я протянула ему ключ, стараясь говорить без давления. — Так что хватит скромничать. Держи.

Он помялся — и взял. Принялся ковырять защёлку, а я встала рядом, глядя, как он работает. Герн нависал сзади, скрестив руки, и недовольно сопел — мол, и этот туда же, в моё корыто полез.

С минуту мы возились молча. Потом я решилась, но мягко:

— Слушай, ну круто же ты. Такой план составить, сбежать, досюда долететь. Расскажи, как у тебя это вышло?

Илиа не поднял головы. Голос у него стал ровный, какой-то «официальный»:

— Ну как... взял задание, договорился с пилотом, долетел до стоянки. Потом пересел на корабль, который рядом с вами сел. Вот и всё.

Всё. Коротко. Как отрезал. Понятно, что это только верхушка, а всё настоящее он спрятал под палубой, как ту проводку.

— И всё? — не настаивая, переспросила я. — План-то, поди, больше был.

Он промолчал с секунду. А потом, как-то очень плавно, я даже не сразу поймала момент, развернул разговор в другую сторону:

— А вы давно летаете? Я вот заметил, как вы по планете... двигаетесь. Не как пилоты, да и одеты иначе.

Внутри у меня что-то шевельнулось. Ловко! Очень ловко. Он не хочет говорить о себе и так мягко увёл в мою сторону. Оценил и перевёл стрелки. Это не пацанёнок, а жук.

Я решила не выкручиваться. Ну и пусть.

— Месяц где-то, может, больше, — сказала я наугад, откручивая кожух. — И летаю, и чиню, и пою, и всё через жопу, если честно.

Илиа замер с ключом в руке и уставился на меня. Хорошо, что он не знает, что месяц — по моим ощущениям.

— ...Месяц? — переспросил он тихо. — Вы месяц как... — он сглотнул. — А уже грузы возите, планеты меняете, взлетаете, садитесь. Это ж... как так за месяц?

В его голосе было настоящее изумление. Стратег, который всё планировал заранее, вдруг увидел, как кто-то с разбега и за месяц научился летать. На этот его шок я и повела вброс, мягко, будто между прочим:

— Ну а ты, выходит, тоже недолго в дороге. Месяц как с Корусканта прёшься, да?

Он ответил машинально:

— Да нет, неделя... — и тут же осекся, спохватившись. Пальцы его замерли на защёлке.

Я не подала виду, что поймала оговорку. Хотя внутри отметила: неделя. За неделю от Корусканта — на такую задворку.

— Неделя, — повторила я спокойно, без нажима, с едва заметным уважением. — Ну так это вообще гений. За неделю с самого центра до границы — так не каждый контрабандист со стажем сможет, а ты смог.

Илиа глянул на меня с подозрением, но сквозь него пробивался другой взгляд. Тот, которым смотрят, когда взрослые уважительно отметили твои идеи.

Я перевела дух. Пока достаточно. Доверие не пробивают ломиком, его прикармливают. А я только что узнала и про его скорость, и про то, что мой метод «не давить» работает.

Двигатель мы чинили, пока Илиа умело крутил, а я больше мешала. Герн всё это время дышал мне в затылок невидимыми парами недовольства. Когда последний болт щёлкнул на место и я обтёрла руки, я кивнула на выход.

— Так, пока остынет — есть дело. Пойдём, тебе надо шмотку сменить.

— Зачем? — насторожился Илиа.

— Затем, что ты светишься, — сказала я честно. — Одежда у тебя насквозь не космическая. В потёмках, может, и не разглядели, но ближе к центру к таким нарядным подходят с вопросами. У меня корабль на Герна оформлен, я сама маячок на каждом углу. Ты со своим «халатным» стилем — ещё одна мишень. Так что давай подберём тебе что-нибудь неприметное.

Он обдумал. Он был неглупый — понял, что это ему самому на руку. Кивнул:

— Ладно.

Рынок был такой же пыльный, гудящий, привычно неприветливый. Я перебирала вешалки с дешёвыми, ношеными куртками и рубахами, поглядывая, что бы село на его тощую фигуру.

И тут — я ещё не поняла, что происходит. У развала в паре шагов двое здоровяков наседали на тощую торговку. Она отбивалась, а они хохотали и пинком разметали её лоток по грязи. Прохожие обходили стороной — у каждого свои дела.

Я, честно, секунду решала: моё ли это дело. Мы в чужом месте, у меня на руках незнакомый ребенок, которого надо довезти, а тут местные сами разберутся и, скорее всего, по-своему, без меня.

Но я не успела додумать — Илиа уже был там.

Щуплый, на голову ниже обоих горилл, встал между ними и девчонкой и сказал ровно, без крика:

— Отойди.

О, господи. У меня внутри всё опустилось. Я мысленно схватилась за лицо.

— Отвали, мелкий, — бросил один, не глядя, и просто отмахнулся — ладонью его в грудь, как комара сдул.

Илиа споткнулся об лоток, едва не навернувшись, но удержался и снова выпрямился, глядя на них снизу вверх.

— Я сказал, отойди. — Голос его был твёрд.

Гориллы переглянулись и, слава небесам, расхохотались. Они просто посмеялись над мальчиком, как над щенком, который тявкает на волков. Сплюнули, что-то бросили девчонке и ушли, гогоча. Для них это была минутная забава, не более. Девчонка всхлипнула, собрала лоток.

А я стояла и с ужасом смотрела на своего юного рыцаря, который, понюхав жизнь буквально на полминуты, полез под раздачу ни за чем. Герн, стоящий у меня за плечом, всей своей полупрозрачной физиономией изображал тот самый жест «ладонь о лоб».

— Ты ёлки-палки, — выдохнула я, хватая его за плечо и оттаскивая от развала, пока бандиты не передумали. — Ты что творишь?!

— Она беззащитная, и я не мог пройти мимо! — Это он говорил абсолютно искренне.

Я хотела много чего сказать. Что они бы сами разобрались. Что ему его «рыцарские» замашки сейчас не вовремя— он без ничего, против двоих здоровых, и повезло, что они просто отмахнулись. Что, вообще-то, от меня отмахиваются из-за разряда «сумасшедшей», а он решил, что у него тут из-за «светлой стороны» карт-бланш на подвиги.

Но когда я увидела, как он смотрит на меня — смущённо, но нераскаянно, с этой белой, детской уверенностью, что всё правильно, — половина слов застряла где-то в горле. Ребёнок-рыцарь, который впервые понюхал жизни и пошёл громить громил.

— Слушай сюда, — сказала я, стараясь, чтобы голос был твёрдым, а не дрожал от отложенной паники. — Этот мир не про «отойди». Эти двое — не «тёмные силы». Они просто местные уроды, и девчонка, скорее всего, давно в курсе, кто это такие. Тебе не надо было влезать. Ясно?

— Но она же слабее, — упрямо выдавил он.

— А ты, по-твоему, сильнее? — огрызнулась я. — Если бы они не засмеялись, а разозлились, тебя бы здесь положили, а я бы не успела. А?

Он опустил глаза. Я понимала, что он не перестанет — это у него в крови, его так учили. Но хотя бы донести, что у бескорыстия есть цена и тут она слишком высокая.

Я сунула ему в руки пару рубашек из развала.

— На, примерь. И запомни, — сказала я, глядя на него внимательно. — Я тебя везу домой не для того, чтобы ты тут погиб за чужую торговку. Дохрани себя до храма, а там уж будешь рыцарем сколько влезет. Ясно?

Он посмотрел на рубашки, потом на меня.

Я решила, что лучше сменить тему, пока мы оба не наговорили лишнего.

— Ладно, рыцарь. Пойдём, поедим по-человечески, раз уж мы тут.

После новой покупки сели в уголке забегаловки — обычная едальня на стыке рынка и свалки: столы липкие, пахнет жареным. Я заказала что-то местное, что хотя бы не отдавало смазкой, и две кружки того, что здесь сходило за чай. Илиа сел напротив, всё ещё в новой, необтертой рубашке, и выглядел теперь не как юнлинг, а как обычный подросток, которого мать заставила одеть «приличную одежду».

Есть он сначала стеснялся, но голод взял своё, и вскоре он уже приканчивал порцию. Я, молча, радовалась — хоть что-то хорошее за этот день.

— Слушай, — начала я, когда он, наконец, оторвался от тарелки. — А расскажи. Чему вас там в храме вообще учат? Мне вот многое незнакомо. А ты вон и летаешь, и план продумал, и про кнопки всё знаешь. Учили чему-то серьёзному, что ли?

Илиа поднял взгляд и, кажется, обрадовался. Тема была его.

— Ну... — он собрался, как на экзамене. — Всё начинается с кодекса. «Нет эмоций — есть покой. Нет невежества — есть знание. Нет страсти — есть безмятежность. Нет хаоса — есть гармония».

— Сложно, — сказала я честно. — Особенно когда эмоций полные карманы.

— Поэтому мы учимся их не подавлять, а понимать, — сказал он с той уверенностью, какой хвастаются, когда им правда верят. — Контроль — это не значит «не чувствовать». Это значит не дать чувству управлять собой.

Он говорил, и глаза у него загорелись. Рассказывал про медитации с утра, про то, как учат дышать и слушать Силу, как разбирают световой меч на кольца и запоминают каждую деталь, потому что «меч джедая — продолжение руки и ему нельзя доверять незнакомому». Рассказывал про историю, дипломатию, языки — «джедай должен уметь договориться, а не навязать». И про то, что они не воины, а хранители мира. На что мы с Герном почти одновременно усмехнулись.

— Мы не убиваем, — сказал он серьёзно. — Мы защищаем. Джедай — миротворец. Он вступается, когда нет другого выхода.

Он этим правда жил. Это не зазубренная зубрёжка — это его вера, его смысл. И в том, как он рассказывал, было столько искренней преданности, что мне стало почти грустно: что же с ним сделал этот мир, раз он, веривший в «миротворца», поставил себе целью рвануть убивать ситхов.

— И ты правда веришь, что так правильно? — спросила я.

— Да, — ответил он без тени сомнения. — Это же достойно. Защищать тех, кто не может сам. Быть спокойным, когда вокруг хаос. Это... — он на миг замялся, подбирая слово, — в этом смысл.

Я кивнула. Пусть поверит в это ещё немного, прежде чем мир покажет ему, как может быть иначе.

Уже допивая напиток, я вспомнила кое-что и спросила как бы между прочим, думая о своём:

— Слушай, а Оби-Вана ты знаешь?

Я замерла, следя за его лицом. Понятия не имела, за кого именно он здесь и что для него значит это имя, но про себя я его держала, ни разу не упомянув ту встречу.

И тут его лицо раскрылось, как окно настежь. Изумление, дружелюбие, почти восторг — настолько неподдельные, что я даже растерялась.

— Оби-Ван? — переспросил он, и голос его стал другим — звонким, мальчишеским, каким он, наверное, был до побега. — Вы знаете Оби-Вана?! Это... это же легенда! Он же ученик самого Квай-Гона! Мастер Оби-Ван прошёл через всё, он герой!

Он говорил это так, будто произносил имена, которые для него сакральны. И я вдруг остро поняла: для него Оби-Ван не просто джедай — это воплощение того идеала, о котором он только что рассказывал с горящими глазами. Это то, кем он мечтал стать.

Я удержала на лице спокойную, мягкую улыбку, хотя внутри всё перевернулось.

— Ну, кто ж его не знает, — сказала я осторожно, не раскрывая ничего лишнего. — Легенда, говоришь?

— Да! — Илиа даже подался вперёд. — Магистр Оби-Ван, он же всегда находит выход, даже когда всё против. У него учились спокойствию, потому что он никогда не паникует. Это... — он запнулся. — Это образец.

Внутри меня были противоречивые чувства: с одной стороны забавно, что мне так часто попадаются джедаи — от юнцов до легенд, с другой — страшно, что дети идут целенаправленно на войну.

— Ну что ж, — сказала я, вставая. — Значит, не зря ты о нём... Это важно — верить во что-то достойное. Пойдём, — кивнула я на выход. — Займёмся делом. У нас до храма путь неблизкий.

Герн, развалившийся за столиком напротив, наконец-то изрёк, не открывая глаз:

— Ну пппиззз... «образец». Рассказала бы ты ему, как этого образца из-под носа у контрабандистов вытаскивала.

Я едва сдержала смех и качнула головой. Не время.

После обеда я, не вдаваясь в детали, взяла очередное дело — обычная контрабанда, что-то среднее между «не совсем законным» и «вроде никого не трогаем». Герн только кивнул, глянув на условия, и буркнул что-то про то, что груз лёгкий и «ради такого мараться». Я не спрашивала подробностей.

Погрузили быстро. Не то чтобы я знала, что внутри, — я и не лезла, место для этого было привычно закрытое. Ну а если были сомнения, то Герн всегда мог посмотреть, не срывая пломб. Мы уже собирались подниматься на борт, когда Илиа остановился у одного из контейнеров.

— А что мы везём? — спросил он.

Я почувствовала, как Герн, висящий рядом, всем своим невидимым естеством закатил глаза аж до самого затылка. Насколько это вообще возможно для призрака.

— Работа, — сказала я спокойно, не останавливаясь. — Здесь не принято спрашивать, что везём. Это первое правило. Взял груз — значит, везёшь. Конец.

Илиа нахмурился. Он подошёл ближе, будто контейнер мог что-то сказать.

— Но вы не знаете, на кого работаете, — проговорил он. — Вы даже не знаете, что у вас в трюме. А если это оружие? Если это что-то для ситхов?

Я остановилась и обернулась к нему. Он стоял и смотрел с упрямством в глазах, которое я уже видела на рынке — перед теми гориллами.

— Слушай, — я вздохнула и подошла, стараясь говорить мягко. — Это не тёмные силы. Правда. Я понимаю, откуда ты смотришь, но это не так.

— А как? — спросил он, не отводя взгляда.

— Полузаконные манёвры, — сказала я. — Понимаешь разницу? Есть чёрное — это когда ты реально помогаешь тем, кто творит зло. А есть вот это серое, когда груз перевозят чуть в обход, чтобы не платить лишних налоговых сборов или по не самой официальной схеме. Никто в этом ящике, — я кивнула на контейнер, — не собирается взрывать планеты. Просто кто-то не хочет отдавать пошлину. И на этом, — я развела руками, — мы и живём. Я, Герн, пол-галактики таких же.

Илиа посмотрел на контейнер, потом на меня. В глазах его ещё была борьба — я видела, как его учили «не служить злу», и как он сейчас ловит разницу между «злом» и «не совсем по правилам».

— Но джедаи не возят контрабанду, — тихо сказал он.

— Знаю, — кивнула я. — Поэтому я не джедай. Я просто человек, которому надо есть, чинить корабль и довезти одного юного рыцаря до храма. И чтобы у меня на это были деньги, я делаю вот это. Серое — не чёрное.

Он постоял, переваривая. Потом медленно кивнул — без энтузиазма, но и без возмущения.

Герн, всё это время стоявший рядом, облегчённо выпустил воздух и проскрипел мне в ухо:

— Ну ты хоть не сказала ему, первому встречному, что у тебя в трюме контрабанда, которая и впрямь кому-то не понравится. Молодец. Растёшь!

Я сдержала ухмылку и хлопнула Илиа по плечу:

— Пойдём. Взлетаем. И запомни: в трюм не лезть, про грузы не спрашивать, а то джедаи в храме ещё поседеют от твоих рассказов.

Он буркнул что-то, но уже без злости, и поднялся за мной на борт.

Взлёт я, честно говоря, предпочла бы не делать сама. Мозг отказывался одновременно слушать Герна, который, как обычно, нависал сзади и поливал меня отборной лексикой, следить за панелью и ещё отвечать на то, что Илиа поправлял в пилотировании.

— Так, — сказала я, когда поняла, что ещё пара таких «одновременно» — и мы выйдем в космос боком. — Илиа, а ну-ка, давай бери управление.

Он, кажется, только этого и ждал. Взялся за дело с таким рвением, что мне даже немного полегчало.

Герн, разумеется, не смолчал.

— О, гляди-ка, — проскрипел он. — Резво капитаном себя почуял.

Я покосилась на него, но ругаться не стала. Правда, Илиа пилотировал увереннее, чем я.

Когда мы вышли на нормальную траекторию, я наконец перевела дух.

— Слушай, — начала я. — А ну, раз у тебя так чудесно получается... и раз по вашему кодексу вы вообще обязаны помогать другим...

Илиа насторожился, но без враждебности.

— ...может, ты меня поучишь? — закончила я. — Летать нормально, а? Ну, конфигурации эти запоминать, как следует. А не так, как я сейчас.

Он моргнул.

— А как вы сейчас?

— Ну... — я пожала плечами. — Немного знаю, но в основном интуитивно. Чувствую, что вот эту кнопку надо нажать, и нажимаю. Или не нажимаю. Как пойдёт.

Мне показалось, что его глаза стали круглее раз в полтора.

— Интуитивно? — переспросил он. — Вы что... вы не учили конфигурации?

— Ну... — я смутилась. — Герн, конечно, пытался. Но я запоминаю скорее примерно. А когда пою, панель сама будто подсказывает, куда жать. Только я не всегда понимаю.

Илиа смотрел на меня так, будто я только что сказала, что завожу двигатель спичкой. Смесь ужаса и недоверия.

— И вы... так летаете? — тихо уточнил он.

— Ага, — честно сказала я. — Как-то так. Всё больше на «как пойдёт». Только знаешь, что? Жизнь у нас пока цела. Может, потому и цела, что я до сих пор не поняла, как это работает.

Он перевёл взгляд на панель, потом снова на меня. И я увидела, как в его глазах что-то перещёлкивается.

— Может, это не интуиция, — сказал он наконец, медленно, будто произнося вслух не свою мысль, а чужую, которая только что до него дошла. — Это... вы что-то чувствуете. Это, скорее всего, напоминает Силу. Вы её чувствуете, и она вам подсказывает. Но вы даже не знаете, что это она.

Я замерла. А он смотрел на меня с такой смесью чувств — изумления, растерянности и какой-то новой, осторожной надежды, — что у меня внутри всё ёкнуло.

Герн за спиной крякнул.

— О, ну красота! — проскрипел он с издёвкой. — Теперь ты у нас, выходит, будущий джедай. Того глядишь, и меня, духа несчастного, будешь наставлять на путь истинный. Обязательно поведай мне потом, как у вас там, в храмах, с духами разбираются, а? — и хохотнул сквозь отсутствующие зубы.

Я не ответила. Илиа смотрел то на панель, то на меня, и по лицу его бродила смесь: то ли он собирается объяснить мне, где тут рычаг, то ли что-то совсем другое.

— Ну, — сказал он наконец осторожно. — Если вы хотите, я могу показать вам базовую конфигурацию. Это несложно, я вам всё объясню. Вот тут рычаг, тут поверхность, тут основная панель...

Он начал показывать — деловито, по-ученически. Я кивала, стараясь запомнить, хотя по опыту знала: в голове это не задержится, и в полёте всё равно буду жать «как чувствую». Илиа это, кажется, тоже чувствовал и потому замедлялся, повторяя.

Ночь же на корабле выдалась тихая. Илиа настроил автопилот, объяснив, как им пользоваться, и теперь спокойно сидел, смотря в пустоту.

Я села напротив, налила две кружки горячего.

— Не спится?

Он пожал плечами. Помолчал. А потом спросил — тихо, будто боялся самого вопроса:

— А вы... вы когда-нибудь теряли кого-то? По-настоящему?

Я замерла. Вопрос ударил неожиданно, прямо в то место, где у меня самой был свой груз. Дом. Семья. Всё то, что осталось где-то там...

— Теряла, — сказала я честно.

Он поднял на меня глаза — и в них было не отчаяние, а необходимость понять.

— И что вы делали? — спросил он. — Когда не могли... ну, перестать думать о нём.

Я задумалась. Не хотела отделаться. Он заслуживал правды.

— Я сначала всё глотала, — сказала я. — Держала в себе. Делала вид, что всё нормально, что я не разваливаюсь. Мне казалось: если я покажу, как мне больно — я сломаюсь и уже не соберу себя.

Он кивнул — медленно, узнавая в моих словах что-то своё.

— А потом?

— А потом поняла, что держать нельзя, — я вздохнула. — Горе оно как вода. Если всё время зажимать в кулаке, оно просочится сквозь пальцы и вымоет тебя по кускам. А если его выплакать, проговорить, то боль не уходит, нет. Но она перестаёт быть той, что сжирает.

Илиа молчал, глядя в кружку. Я видела, как он борется с собой, хочет спросить о главном, но не решается. Я не торопила. Пусть сам.

— У меня... — начал он и сглотнул. — У меня был наставник. Тот, кто меня привёз в храм, ещё совсем маленьким... — голос его сел. — Он погиб. В бою. В начале войны.

Я не перебивала. Просто сидела рядом и слушала.

— Я думал, джедай не может умереть, — сказал он, и в голосе прорезалась детская, давняя обида. — Он же... он же был всем. Он меня привёз, дал имя. А потом его убили... и я не понимал, как так. Как он, который не мог...

Он замолчал. Плечи его чуть дрогнули, но он сдержался, стиснул руки на кружке.

Я придвинулась ближе, но не полезла обнимать. Просто сказала:

— И ты решил, что если отомстишь, то эта боль уйдёт. Да?

Он не ответил, но это и был ответ.

— Не уйдёт, — тихо сказала я. — Я тебе честно говорю. Его не вернёшь. Боль от этого станет только хуже, потому что ты вдруг поймёшь, что зря потратил силы на тех, кто выжил, вместо того чтобы... прожить свою потерю.

Он поднял на меня глаза — полные и невыплаканного горя, и недоверия, и надежды одновременно.

— Но я не могу, — прошептал он. — Если я перестану идти мстить, то зачем я вообще всё это делаю? Кому я нужен без этого?

— Ты нужен, — сказала я. — Ещё как нужен. И не для мести. А просто такой, какой ты есть. Тому, кто тебя привёз, ты был важен не за то, что умеешь убивать. А за то, что ты — это ты.

Он долго молчал. Я не давила. В корабле стояла только тишина.

— Наверное... — наконец сказал он, — я ещё не готов. Пусть это побудет во мне ещё немного.

— Имеешь право, — ответила я. — Горе не проживается за одну ночь. Оно как старый шрам: сначала болит, потом ноет, потом просто помнится. Важно только не нести его в себе. Неси его как память. А сам живи.

Он кивнул — не до конца согласный.

Мы ещё посидели молча.

А Герн всё это время был в дальнем углу каюты. Не подавая голоса. Слушал.

Акт IV. Юнлинг

Стыковка была из разряда «ничего особенного»: очередная пыльная платформа, очередной посредник, очередной ящик, который надо перетащить из шлюза в трюм и не задавать вопросов. Я работала на автомате: погрузка, бортовая маркировка, проверить, что всё закрыто. Рутина, в которой я уже чувствовала себя почти своей.

Илиа крутился рядом, помогал с мелкими контейнерами, бросал в мою сторону взгляды. «Явно что-то задумал», — подумалось мне.

А вот Герн вёл себя странно.

Обычно он в такие моменты клокотал, командовал, поливал недостатки. А тут молчал. Замолчал так, что я аж покосилась в его сторону. Он стоял у кормовой переборки, скрестив полупрозрачные руки, и смотрел на ящики тяжёлым взглядом. Потом — на меня.

— Чего застыл? — спросила я, не поднимая головы. — Налюбовался?

Он не ответил сразу. А потом сказал глухо, сдавленно, будто через силу:

— Я тебе его не отдам.

Я подняла голову и посмотрела на него спокойно.

— Что-то случилось, чего я не знаю?

— Корабль. — Он кивнул на стенки вокруг и почти прорычал. — Этот. Я тебе его не отдам. Поняла? Ни за что. Это мой. Мой.

Голос его дрожал. Было ощущение, будто он хватается за последнюю соломинку.

Я не стала спорить. Остановилась, облокотилась на ящик и посмотрела на него — спокойно, без наезда.

— Я и не отбираю его у тебя, Герн, — сказала я. — Никто его у тебя не забирает. Я ещё никуда не полетела без твоего слова и не собираюсь.

— Но ты бы могла! — выпалил он. — Ты же понимаешь, что могла бы. Спросили бы — и я бы не смог ничего сделать. Я же тень, я ничего. Я даже руками не могу. Только ты можешь, а я нет. И ты знаешь, что если захочешь, то это будет твой корабль. Ты это знаешь!

Он почти кричал. Я слышала бессилие в его голосе. Он, который всю жизнь был хозяином, капитаном, тем, кто держит руль, вдруг понял, что на самом деле он почти ничто. Что его «власть» держится на том, что она ему её позволяет. И это открытие его убивало.

Я вздохнула, подошла ближе и понизила голос, чтобы Илиа не слышал.

— Герн, — мягко сказала я. — Я тебе уже говорила и повторю. Ты помер. Это не твоя вина и не наказание, но это факт. Ты держишься за корабль, как за себя, я понимаю. Но посмотри на меня.

Он нехотя перевёл взгляд.

— Я не хочу твоего корабля, — сказала я. — Я хочу, чтобы ты был спокоен. И если честно, я думаю, проблема не в том, что я его заберу. А в том, что ты сам решил, что должен его держать. Иначе что у тебя останется?

Он дёрнулся, будто я ударила в больное место.

— А что у меня останется, если я отдам?! — выкрикнул он. — Ты же уйдёшь! Ты уйдёшь, тебе она не нужна, эта развалюха! Ты найдёшь себе что получше — с этим твоим юнлингом, с твоей Силой, с твоими красивыми планетами! А я останусь один, и ничего не смогу!

Я молча подошла и встала рядом.

— Я не планирую тебя бросать, — сказала я тихо. — Ты не руль, ты не имущество, ты не «владелец». Ты — Герн. Дух, который научил меня летать, держать границы, торговаться, не сдаваться. И если не будешь мудилой, то полетаем ещё. Понял?

Он смотрел на меня, и в его полупрозрачном лице что-то дрожало. Не хотел верить. Но и не мог отмахнуться.

— Ты не заберёшь корабль, — повторил он упрямо, но уже не тем тоном, — пока не удостоверюсь, что тебе это не просто ради выгоды.

— Хорошо, — сказала я. — Я и не тороплю. Только запомни: если решишь отдать, я не стану сильнее от этого, просто штрафов будет меньше. А вот ты, может быть, станешь свободнее.

Он не ответил. Отвернулся к ящикам и молча принялся «проверять» их, как делал, когда не хотел говорить. Я оставила его переваривать.

Илиа подошёл, глянул на меня.

— С кем вы разговаривали? — спросил он тихо.

Я покачала головой.

— Так, — сказала я. — Сама с собой. Бытовое. Помоги лучше ящик закрыть.

Он не поверил, я видела. Слишком много при нём я болтаю с духами. Но он просто кивнул и взялся за другой край контейнера.

Очередной переход прошёл в тишине. Я, пользуясь паузой, отошла в дальний угол грузового отсека, где Герн, как обычно, высказывал, что и почему я вечно всё делаю не так. Я кивала, отговаривалась, и на минуту мы с ним сцепились в привычной пикировкеё.

Мне не пришло в голову, что Илиа не в кабине. А он, оказывается, тихо сидел на пороге грузового отсека и слушал, как я говорю сама с собой, отвечаю в пустой угол, называю невидимого собеседника по имени.

Я обернулась и увидела его. Он сидел на ящике, скрестив руки, и смотрел на меня внимательно. Не испуганно, не осуждающе, а так, как смотрит человек, который уже давно всё заметил и теперь просто решает, как подойти.

— Илиа? — Я сделала вид, что ничего не было. — Ты чего тут? Помочь с чем-то?

Он не ответил сразу. Поднялся, подошёл ближе, оглянулся на угол, в который я говорила, — пустой угол, — и снова перевёл взгляд на меня.

— С кем вы разговариваете? — спросил он.

Я хотела отмахнуться: «сама с собой, бытовое» или «моя шиза» — как делала всегда. Но он не дал мне начать.

— Не надо, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я не первый день наблюдаю. Вы обходите площадки, выбираете заказы, зная, какие брать, а какие нет, будто кто-то вам подсказывает. Вы разговариваете с углами, с пустотой, с темнотой. На стоянках вы «просто чувствуете», где опасно, а где можно вздохнуть. Вас это не настораживает? Вас вообще что-то настораживает?

Он шагнул ближе. Глаза его были серьёзными — не мальчишеские, а те, какими он смотрел, когда рассказывал про свой план, про храм, про наставника.

— Я вижу, — сказал он, — что вы что-то чувствуете. Силу. Я раньше думал, это ведение, предчувствие, джедайское. Но это ещё и вот это. Разговор с… ничем. С кем вы говорите, Алексия?

Я замерла. Внутри что-то ёкнуло. Он загнал меня в угол и, видимо, сам это понял. Я вздохнула, а потом решила рассказать. Не всё, но кусок.

— Это не сила, — сказала я честно. — И не то, о чём ты думаешь. Я… — я подняла на него взгляд, — я вижу их. Духов. Мёртвых. Застрявших. И один из них со мной.

Илиа моргнул. На секунду в его глазах промелькнуло недоверие. Потом — что-то вроде попытки осмыслить.

— Духи? — переспросил он медленно. — Обычные духи? Простых существ?

— Да, — кивнула я. — Больше никто их не видит, кроме меня. И, — я слабо усмехнулась, — один из них тот самый, с чьей подачи я тут летаю, чьим кораблём и пользуюсь. Его зовут Герн. Он контрабандист. И он, — я оглянулась на пустой угол, — сейчас стоит рядом и слушает, как я тебе всё выдаю.

Герн, стоявший в углу, крякнул; я боковым зрением видела его изумлённую физиономию.

Илиа смотрел на меня, и в его глазах я видела не страх и не отвращение. Я видела то, чего не ожидала: облегчение.

— Значит, — сказал он медленно, — вы не одна тут. Вы с кем-то… с тем, кто не живой.

— Да, — сказала я. — И это не тёмная сила, Илиа. Это просто… такой человек. Мёртвый, но человек. Он меня учит, мы спорим, мы вместе тянем этот груз. Я совсем одна, — я запнулась, — если не считать его.

Он долго молчал. А потом тихо спросил, и в голосе его была какая-то новая, бережная нота:

— И это… не страшно? Разговаривать с ними?

Я посмотрела на него и поняла, что этот вопрос не про меня. Он про себя. Про то, что он сам не может проговорить свою потерю, а тут вдруг оказалось, что я со своей «странностью» с этой потерей бок о бок постоянно живу.

— Иногда страшно, — честно сказала я. — А иногда это единственное, что держит меня на плаву. Понимаешь, когда ты теряешь кого-то, — он замер, — он не всегда уходит совсем. Иногда он просто… остаётся рядом. Только его больше никто не видит.

В отсеке повисла тишина. И я видела, как в глазах Илии что-то переломилось: то ли он начинал понимать, то ли решал, что понять пока не в силах, но и отвергнуть больше не может.

Герн за спиной, чуть тише обычного, протянул:

— Ну ты прямо сеанс психотерапии устроила, чувиха. Я гляжу, у тебя талант. — Но в его скрипучем голосе не было насмешки.

Я выложила ему про духов и замолчала, глядя, как он переваривает. Илиа сидел на ящике, скрестив руки, и я видела, что он не отмахнётся и не поверит на слово. Наконец он заговорил медленно, словно проговаривая чужими словами, но своими мыслями:

— Я не могу просто поверить тебе, — сказал он. — Ты должна понимать. Нас учили: если кто-то заявляет, что общается с тем, чего нет, то сначала проверь, не тёмная ли это сила. Не обман ли. Тёмная сторона умеет шептать так, что это звучит как свет. Если ты игрушка чего-то тёмного, я обязан… я не могу просто так это пропустить.

Он поднял на меня серьёзные, не по возрасту серьёзные глаза.

— Но и не верить совсем я тоже не могу. Ты… ты ведёшь меня домой. Это не похоже на зло. Так что… — он сглотнул, — дай мне доказательство.

В грузовом отсеке становилось тяжело дышать. Герн, всё это время стоявший у переборки, напрягся, и я это почувствовала.

— Какое доказательство? — осторожно спросила я.

Илиа поднял на меня взгляд, и в нём было то, чего я раньше не видела: решимость, смешанная с болью.

— Того, кто меня привёз, убили в начале войны клонов. — Голос его чуть дрогнул. — Его звали… меня привёз джедай по имени Иллар. Он погиб в бою на планете, где и начались все наши войны.

Я замерла.

— Если ты правда видишь мёртвых, — сказал он, — то там, на том поле боя на Джеонозисе, должно быть… место. Дух. Кто-то, кто застрял. Я не знаю, как это работает. Но если ты не тёмная сила, ты сможешь пойти туда и… и поговорить с ним.

Повисла тишина.

— Ты знаешь, куда просит сунуться? — проскрипел Герн мне в самое ухо. — Это в самое пекло. Ты хоть понимаешь, что это были за поля боя?! Это не прогулка, это ад.

Я почувствовала, как во мне всё сжалось. Он был прав. Илиа стоял рядом, не слышал Герна, но видел, как я замерла, напряглась, будто слушаю кого-то, кого он не видит. И дорогой мой наблюдательный юнец понял, что это и есть тот самый момент.

— Это он сейчас, да? — тихо спросил Илиа. — Говорит с тобой. И не хочет туда лететь.

Я вздохнула. Не стала врать.

— Да, — сказала я. — Он в розыске и поле боя, это скорее всего еще духи.

Илиа помолчал. Посмотрел на меня. Потом — в пустоту, туда, где, как он думал, стоит этот невидимый собеседник.

— Я понимаю, — сказал он, и в голосе его была эта странная, старая не по годам серьёзность. — Но я не прошу тебя тащить нас через все системы. Только до этого сектора. Я не знаю, как это работает, но если его дух там… я должен узнать. — Он запнулся.

Герн молчал. Долго. Я ждала его слова — и боялась их. А потом он выдохнул, и я услышала в его голосе то, чего не слышала раньше: усталую, надсаженную готовность уступить.

— Ты… ты правда думаешь, что ты ему это должна помочь? — проскрипел он. — Ладно. Ладно. Ты всё равно полезешь спасать… Но смотри, чувиха. Если с моим кораблём что-то случится, или с тобой, или с этим сопляком, я себе не прощу. И тебе не дам.

Я перевела дыхание. Повернулась к Илии:

— Хорошо, — сказала я. — Мы летим туда. Но слушай, — я наклонилась к нему, — если там окажется, что я не могу с ним поговорить, или его духа нет, или что-то пойдёт не так, ты не должен решать, что я тебя обманула. Окей?

Он кивнул. Долго смотрел на меня. И сказал тихо, почти по-взрослому:

— Я тебе верю. Пока. Но проверю.

Следующий полёт шёл тихо. Первую половину дня Илиа молчал, возился с панелью — помогать уже вошло у него в привычку. Я пила кофе и смотрела, как звёзды уходят за корму.

Но Илиа решил продолжить беседу:

— Значит, вы знаете, как призвать духов? — начал он осторожно.

— Илиа, — сказала я. — Призраки они бывают. Но они не приходят просто так, когда попросишь. Они приходят… когда им самим нужно. И когда ты готов их услышать.

— Я хочу, чтобы он услышал, что я дошёл… — он поднял на меня глаза, и в них блестело.

— Дошёл до чего? — спросила я спокойно. — До ситхов, чтобы тебя убили? Он этого ждал?

Он замолчал. Долго. Слышно было, как гудит двигатель.

— Нет… — сказал он наконец тихо.

Герн не вставил ни слова, а на него это было совсем не похоже. Он просто стоял, скрестив полупрозрачные руки, и смотрел. Не на меня. На мальчика. Я заметила, как его призрачная фигура чуть съёжилась, и поняла: он не комментирует не потому, что нечего сказать, а потому, что ему больно смотреть.

— Но не думай, что я тебя прям сейчас повезу, — сказала я наконец, когда тишина стала достаточно густой. — Но и с бедой не брошу.

Он смотрел на меня долго. Потом медленно выдохнул и, впервые за всё это время, кивнул.

Так и летели. Груз за грузом, планета за планетой. Илии нужно было много терпения, тепла, повторов, простых человеческих разговоров, где он мог быть просто ребёнком, а не воином. А я учила его, что прожить — это не слабость, а единственный способ не остаться застрявшим навеки. Но наше обучение было взаимным. Илия подмечал мои состояния и решил помогать справиться не только с управлением корабля, но и с ними.

— Алексия, — позвал он тихо, как-то по-взрослому во время такого периода, когда посадка совсем не давалась. — Ты так не сможешь долго. Ты… горишь изнутри.

Я фыркнула. И криво, но наконец справилась.

— Ты бы ещё диагноз поставил.

— Нас учили чувствовать чужую энергию, — сказал он спокойно, без обиды. — Ты растрачиваешь её на то, что нельзя удержать руками. Знаешь, что мы делали в храме, когда ученик не мог справиться с собой?

— Ну и что же?

— Садились. И дышали.— Он сел ровно, положил ладони на колени, закрыл глаза. — Дыхание — это якорь. Пока ты дышишь, ты никуда не уплыл. Попробуй.

Я хотела отмахнуться — это я же его спасаю, какой якорь. Но что-то в его лице мне сказало: не смейся, этот мальчик знает, о чём говорит.

Я села напротив. Неловко, через силу, но села. Закрыла глаза. Сделала глубокий вдох — и, к собственному изумлению, почувствовала, как впервые за день что-то во мне ослабло.

— Дыши медленнее, чем думаешь, — сказал он тихо. — Потому что мысли всегда спешат. А тело нет.

Я дышала. Долго, в такт его дыханию.

Когда я открыла глаза, Илиа смотрел на меня с тем же спокойным выражением.

— Спасибо, — сказала я. — Это… неожиданно.

— Нас учили, что сила — это не только меч, — ответил он просто. — Это ещё и умение не сгореть. Так что мы квиты. Ты учишь меня жить, я учу тебя не выгорать.

И где-то на третьей такой стоянке я впервые заметила: Герн перестал вечно язвить и подкалывать. Он всё так же учил меня технике, всё так же ругался на мои манёвры, но то и дело я ловила его на том, что он смотрит, как мы с Илией сидим вечерами: я с кружкой, он с медитацией.

— Ты чего всё время смотришь? — спросила я однажды.

Он не ответил сразу. Потом, будто вспомнив, что надо что-то сказать, глухо проговорил:

— Ничего. Просто… — он запнулся, — …люблю я это дело. Когда люди учатся.

Я не поняла тогда, что он имел в виду. Но что-то в его словах отозвалось во мне эхом.

Он не вёз нас куда-то. Он сам ехал. И принимал то, чего боялся всю свою посмертную жизнь: что его больше нет, а мир продолжает жить, и можно смотреть на него не с тоской, а с миром.

— Мы сядем не туда, куда он думает, — сказал Герн, когда мы уже подходили к системе. — Туда, где горело, сейчас только гарь и дроиды парят. Тебя за жабры возьмут раньше, чем шаг сделаешь.

— Я и не предлагаю идти в гарь, — ответила я. — Просто помоги мне сесть там, где живого… не пристрелят.

Он задумался. Я видела, как в его призрачных глазах проскакивают расчёты, он знал эти места, помнил их ещё живым. Наконец он глухо сказал:

— Есть один терминал неподалёку. Промышленный. Туда грузы подвозят, и рейсов немного. Сядем тихо, если проскочим дозор. Но дальше… по полю пешком, или?

— Постараемся, чтобы пешком и недалеко, нам нужна конкретная точка, — отозвалась я.

Перед самой посадкой я собрала сумку. Пару булок, купленных на последней станции, — тёплых, мягких. Флягу с лимонадом, который на вид был почти настоящий. Илиа смотрел на это с недоумением.

— Зачем? — спросил он тихо.

— Узнаешь, — сказала я.

Он не стал спорить.

Посадка прошла как по маслу. Герн провёл нас через грузовой терминал на окраине, где никто не спрашивал лишнего. Серый бетон, редкие контейнеры, ни одного дроида-патруля. Место, где когда-то ревели сражения, сейчас зияло тишиной — заброшенное, выгоревшее, но не злое.

— Дальше сами, — сказал Герн, оставшись у корабля. — Я с вами не пойду.

Я кивнула. Илиа молчал. И мы пошли.

Мы шли как двое паломников: без оружия, в невыразительной местной одежде, что я ему подобрала. Ни кодов, ни шифров, ни фальшивой бравады. Просто двое, которые идут к месту, где прошла битва, не чтобы сражаться, а чтобы вспомнить павших.

Впереди, у края огромной выгоревшей ложбины, виднелись остатки старых трибун. Наверное, когда-то там стояли зрители, прежде чем это стало полем гибели. Туда не спускались дроиды. Туда не долетали звуки.

Я шагнула на край ложбины, и меня будто ударило.

Внизу их было… много. Слишком много. Не один-два, как я привыкла, а целое поле. И все они стояли. Не воевали, не бродили с целью, а именно стояли, сбившись в кучки, глядя куда-то в пустоту. Я попробовала сосчитать и бросила: не успевала. Глаз цеплялся за одного, а за ним толпилось ещё десять.

Одинаковые. Я такого ещё не видела: будто их штамповали по одному чертежу. Кто в шлеме, кто без, но лица как близнецы, и все смотрят в одну сторону, будто ждут.

Рядом со мной Илиа остановился. Я почувствовала его взгляд — насторожённый, встревоженный.

— Алексия? — тихо спросил он. — Что-то… что-то не так?

— Я не знаю, — честно ответила я шёпотом. — Илиа, здесь… их очень много.

— Я не вижу их, — сказал он неуверенно.

Один из них, без шлема, заметил, что я на него смотрю, и шагнул ко мне. Нерешительно, как человек, который боится нарушить порядок.

— Приказ… — сказал он хрипло, обращаясь ко мне, будто к командиру, который опоздал. — Нам не сказали, куда. Мы ждём.

У меня перехватило горло. Я не знала, что это за воины, почему их столько, почему это место. Но голос у него был голос человека, который всю жизнь делал только то, что велено.

— Всё кончено, — сказала я тихо и как можно мягче. — Тебе не нужно больше ждать приказа. Ты можешь… уйти.

Он посмотрел на меня. В его глазах, таких же, как у всех остальных, было чистое непонимание.

— Уйти куда? — спросил он. — Мы не знаем, куда.

— Я не знаю, почему они не уходят, — ответила я. — Но я вижу, что они не знают, что можно уйти. Их, кажется, никогда не учили решать за себя.

Между ними прошёл ещё один — не в военной форме, а в длинных одеждах. Джедай, поняла я по виду и по тому, как он шёл ровно среди растерянной толпы. Он поднял на меня усталые глаза, и я вдруг увидела, что таких, как он, здесь тоже несколько: тихо бредут между солдатами.

— Вы застряли вместе с ними? — спросила я.

— Я не застрял, — ответил он мягко. — Я иду. Просто медленно. Здесь столько тех, кто не знает, куда. — Он кивнул на солдат. — Я не могу их оставить. Они не умеют в покой. Они умеют только ждать указания.

— А где найти джедая, мастера Иллара? — спросила я у призрака.

Призрак молча показал дальше.

— Как выглядит твой мастер? — спросила я у Илии.

Илиа задумался, поджав губы, будто вытаскивал из памяти портрет, который бережно хранил, но боялся помять.

— У него светлые волосы, — сказал он. — Седые почти, но не совсем. И шрам вот тут, — он провёл пальцем по левой брови. — Он высокий. И у него голос… такой спокойный. Он всегда говорил спокойно, даже когда сердился.

Я кивнула и двинулась вперёд — по краю, куда показали, в надежде скоро увидеть джедая.

— Иллар, — позвала я, боясь, что имя прозвучит глухо среди стольких душ. — Мастер Иллар.

Никто не отозвался. Мы пошли дальше, разглядывая длинные одежды и спокойные лица, и снова звали. Илиа шёл за мной тенью, не видя их, но цепляясь за каждое моё слово.

Я пошла в сторону одного из духов, похожих на описание.

— Мастер Иллар, — окликнула я.

Он поднял голову. Посмотрел на меня и тихо улыбнулся.

— Ты видишь меня, — сказал он без удивления. — Интересно. Голосов здесь я слышу мало, а таких, кто видит, не помню.

— Я вижу, — ответила я. — Я привела к вам кое-кого.

Он прищурился. Его взгляд перешёл к Илие, который замер в двух шагах, не видя ничего.

— Илиа? — произнёс мастер Иллар тихо. — Это… он?

Я вздохнула и повернулась к мальчику.

— Илиа, — сказала я мягко, — он здесь. Я буду говорить тебе его слова. Тебя же он слышит.

У Илии дрогнули губы. Он сделал шаг вперёд, наугад, туда, где, по моим словам, стоял мастер Иллар.

— Мастер, — выдохнул он. — Я… я здесь. Это я, Илиа. Тот, кого вы привели в храм.

Я смотрела на мастера. Он стоял, и в его прозрачном лице проступило что-то очень тихое и очень тёплое.

— Ты вырос, — сказал он, и я передала эти слова Илие — ровно, не добавляя своего.

Илиа всхлипнул коротко, прижав ладонь ко рту, пытаясь удержаться. Я отвернулась, чтобы не мешать ему смотреть в пустоту, где для него ничего не было, но для меня стоял его мастер, разглядывающий своего юнлинга.

— Я скучал, мастер, — прошептал Илиа. — Я так скучал. Я хотел, чтобы вы сказали мне, что делать. Что мне теперь…

Мастер Иллар помедлил. Потом спросил уже не меня, а Илию, но смотрел при этом мне в глаза, чтобы я передала:

— А зачем ты здесь, малыш? Здесь опасно. Тебе здесь не место. Почему ты не в храме?

Илиа открыл рот и закрыл. Я поняла, что надо сказать то, чего он сам не сможет. И сказала сухо, как могла:

— Он сбежал из храма. Он хотел убить ситхов… за вас.

Тишина сгустилась. Я стояла, глядя на мастера, и видела, как в его лице всё медленно гаснет — радость, тепло, узнавание. Осталась одна горечь.

— Илиа, — сказал он наконец, и голос его был ровным, только в этой ровности дрожала какая-то старая боль. — Ты пошёл на войну. За меня.

— Я хотел, чтобы они заплатили, — выдавил Илиа, и голос его предательски сорвался на детский писк.

— Мне не надо, чтобы за меня платили, — ответил мастер, и я передала его слова почти беззвучно. — Меня уже не вернуть. А вот то, что юнлинг пошёл убивать по моей вине… — Он зажмурился на миг. — Это я забираю с собой… так тяжело, как не забирал ничего при жизни.

— Но я хотел вас услышать, — Илиа не сдавался, голос срывался. — Я думал, вы скажете, что мне делать. Я не знаю, как жить дальше без вас.

Мастер Иллар долго смотрел на него — то ли на то место, где стоял мальчик, то ли в самого мальчика, которого видел только по памяти. Потом проговорил мягко, и я повторила за ним:

— Живи, мой юный друг. Не воюй за мёртвых. Живи так, как достоин того. Это и будет твоё послание мне.

Илиа молчал. А потом очень тихо, почти про себя, спросил:

— Как мне жить, если я вас… не могу даже услышать сам?

Мастер улыбнулся грустно. И ответил мне, а я передала:

— А тебе и не надо меня слышать. Ты меня уже носишь в себе. Просто ты пока слишком юн, чтобы это разглядеть.

Илиа замер, и в его глазах что-то дрогнуло. Не слёзы, а что-то глубже. Я оставила им этот миг и потянулась к сумке. Достала хлеб — тёплый, мягкий, купленный на последней станции. Флягу открутила. И поставила всё на каменный край.

Оба они — и живой, и мёртвый — смотрели на это по-разному. Илиа с недоумением. Мастер со светлой, терпеливой тишиной.

— У меня на родине, — начала я, — есть один обряд. Может, в твоих мирах, — я глянула то на Илию, то на мастера, — его и нет. Но когда живые хотят попрощаться, а мёртвые не могут коснуться живого, а живое мёртвого, всегда есть что-то промежуточное. То, что общее для всех. Это память. И есть поминки — это когда что-то едим и делим с другими, как память.

Я отломила булку пополам. Одну половину положила на камень перед мастером.

— Эта половина остаётся с ним, — сказала я. — Она не для еды. Она для дороги.

Я взяла вторую половину и повернулась к Илие.

— А эту, — сказала я, вкладывая хлеб в его ладони, — ты съешь. Не для живота, а для памяти. Так ты помянешь своего мастера. Не войной по нём и не обидой, а светлыми воспоминаниями. Поэтому я и взяла с собой булки. И лимонад вместо вина, — я коротко улыбнулась. — Прости, мастер, до вина мы тут не доросли. А здесь пусть будет то, что можно разделить и не навредить.

Илиа сжал половину хлеба в руках, посмотрел на неё, как на что-то бесконечно ценное.

— Как это поможет ему? — спросил он тихо.

— Для мёртвых хлеб, оставленный рядом, особый дар. Он отдаёт им силу, когда они в ней нуждаются. Эта половина высохнет со временем — и вся она уйдёт мастеру, чтобы хватило держать границу. — Я помолчала. — А ты, вкушая свою половину, вспоминаешь его. Так, как вспоминают живых, а не павших в бою.

Мастер долго смотрел на меня. А потом проговорил тихо, с тем самым спокойным голосом, о котором рассказывал Илиа:

— Ты добра к нему сильнее, чем меня учили быть к чужим. Спасибо тебе, чужестранка.

Я не стала переводить эти слова дословно. Просто повернулась к Илие.

— Он сказал, — выдохнула я, — что ты вырос.

Илиа поднёс хлеб ко рту. Отломил. Пожевал медленно, тщательно, будто это был не кусок теста, а целая жизнь его учителя, которую можно проглотить и сохранить. Я смотрела и видела, как что-то в его лице разжимается. Не отпускает окончательно — так сразу не бывает, — но перестаёт быть мёртвой хваткой.

Мастер стоял рядом. Он чуть склонился, будто прощаясь.

Илиа доел свою половину, собрал крошки в ладонь и высыпал их на камень рядом с чужой.

— Мастер… — сказал он наконец, — вы теперь… уйдёте?

И я увидела, как мастер Иллар мягко качнул головой в ответ — мне, потому что больше некому было услышать.

— Нет, малыш, — передала я его слова. — Не уйду. Мне есть, где остаться.

Илиа нахмурился, не поняв.

Я оглянулась на поле, где по-прежнему стояли, бродили, топтались сотни одинаковых теней. Как слепые котята, растерянные воины, ждущие приказа, который уже никогда никто не отдаст.

— Ты видишь их, — сказала я не Илие, а мастеру. — Ты останешься ради них?

Мастер Иллар улыбнулся — видимо, его тронула моя догадка.

— Посмотри на них, чужестранка, — сказал он. — Они всю свою короткую жизнь знали одно: слушаться. Их создали для того, чтобы они исполняли, а не выбирали. А теперь, когда битва кончилась, никто им не сказал, куда дальше. Они не могут найти путь. Потому что у них никогда не было пути. Только приказ.

Он обвёл их рукой.

— Поэтому мы и остаёмся. Мы, джедаи, и после смерти остаёмся хранителями мира. Здесь, на этой границе, мы помогаем павшим обрести покой. Разгребаем то, что война оставила после себя. Воины не могут найти дорогу: у них нет опыта жизни, чтобы понять, куда идти. Значит, мы поведём их.

Я стояла, слушая, и внутри у меня что-то тяжело оседало. Я думала, что призраки — это те, кто застрял. А тут те, кто остался по своей воле.

— А вы? — спросила я тихо. — Вы ведь могли бы уйти. Свободно.

— Мог бы, — согласился он. — Но пока они не найдут путь, я буду держать им границу. Так я служил им живым. Что ж мне бросить их мёртвыми?

— Поэтому твой хлеб, чужестранка, не прощанье, — сказал он. — Это силы. Это лучший подарок, какой я получал за долгие годы.

Меня пробрало. Я сделала вид, что поправляю флягу, чтобы скрыть, как защипало глаза.

Илиа, не видя ни мастера, ни теней, но слыша мою тишину, спросил осторожно:

— Он… уходит?

— Нет, — ответила я, и голос мой прозвучал ровнее, чем я ожидала. — Он остаётся. У него работа. Он здесь — чтобы помочь тем, кто не может найти дорогу. И твой хлеб ему для этого даст силы.

Илиа долго молчал, глядя в ту сторону, где, по моим словам, стоял его наставник. Потом сделал шаг — ближе к тому месту, но не вперёд, а как бы мимо, — и я поняла: он прощается с ним не как с тем, кого оставляет, а как с тем, кто теперь будет жить — по-другому, но жить.

— Тогда… — сказал он, — тогда я не прощаюсь. Я вам ещё привезу лимонада. Много. Чтобы сил хватило на всех.

Мастер тихо рассмеялся. Я не стала передавать смех — пусть это останется между мной и им.

— Иди, чужестранка, — сказал он мне. — Ты дала мальчику то, чего я не успел. Спасибо, что вернула его.

Я кивнула и тронула Илиа за плечо.

— Пойдём. Нас ждёт Герн.

Илиа пошёл за мной. У самого спуска он оглянулся на пустой каменный край и негромко, скорее себе, проговорил:

— Я вернусь. Не воевать. Просто привезу хлеба.

Мы спустились к кораблю. Герн ждал в шлюзе. Он смотрел на поле, на падающий за край свет, и в его лице впервые не было ни насмешки, ни тяжёлой иронии.

________________________________________

Дальше было несколько полётов. Ровных, без потрясений — как раз то, что нужно было, чтобы всё улеглось.

Илиа стал другим. Не тихим, не замкнутым — спокойным. За едой теперь жевал как следует, не наспех, и иногда сам спрашивал: а это поможет, а это. И, что удивляло меня сильнее всего, он начал слушать. Не кивать вежливо, а именно слушать, особенно когда я рассуждала о том, зачем вообще просыпаться по утрам.

Однажды вечером, когда мы шли на очередную посадку, он сам заговорил:

— Алексия, а вы не злитесь, что я раньше… был не внимательным и не слышал?

Я подняла бровь.

— А что, теперь слышишь?

— Теперь да, — сказал он просто. — Потому что теперь я это… прожил. Не в книжке, не на тренировке. Прожил. И оказалось, что Орден прав. Просто… я не понимал.

Я посмотрела на него внимательнее.

— В каком смысле — прав?

Он помолчал, подбирая слова, — по-взрослому, не спеша.

— Нас учили: не давай эмоциям захватить тебя. Я думал, это значит — дави их. А оказалось, это другое. Это не подавить, а прожить так, чтобы они вышли и не остались камнем. — Он глянул на меня. — Вы мне показали. Что чувствовать можно, если знать, как с этим потом расстаться. А не таскать в себе, как мешок, из-за которого потом хочется мстить.

У меня перехватило. Это был не пересказ моих слов — это было его собственное, выстраданное.

— И что теперь? — спросила я аккуратно.

— Теперь… — он пожал плечами, — теперь я включаю голову. Чувствую себе в полную силу, а потом разбираюсь, что с этим чувством делать. Где-то поплакать, где-то поесть, где-то просто посидеть и подышать.

Он произнёс это буднично, как будто само собой разумеющееся. А я вдруг поняла: мальчик вырос. Он наконец перестал бояться собственных чувств.

— Хорошо, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Илиа улыбнулся спокойно, без прежней настороженности, и мы полетели дальше.

Акт V. Дорога на Корускант

Пока Илиа учился отпускать своё, с Герном творилось что-то странное.

Я заметила это не сразу — он делал это тихо. Сначала подумала, что мне кажется. Потом, что это просто его очередное чудачество. Но чем дальше, тем яснее я видела: Герн не прячется, не злится, не подкалывает. Он… разглядывает корабль.

Пару раз я заставала его стоящим у панели и слегка поглаживающим её — как поглаживают что-то, к чему привыкли за годы, но с чем пора прощаться. Один раз он провёл ладонью по креслу, в котором просидел, наверное, тысячи полётов.

А потом я видела, как он просто ходит. Медленно. Туда-сюда по коридору, заглядывая в отсеки, будто запоминал, что где лежит, что где шумит, где что гудит. Как человек, который оглядывает дом перед тем, как в последний раз захлопнуть дверь.

Я молчала, но внутри у меня всё сжималось.

Однажды вечером я поймала его взгляд. Он стоял у иллюминатора, глядя на звёзды, и в его призрачном лице было что-то, чего я раньше не видела. Не насмешка. Не тоска. А тихое, осторожное… смирение.

— Герн, — позвала я. — Ты чего такой… задумчивый?

Он не обернулся сразу. А потом проговорил, будто не мне, а самому себе:

— Да так. Задумался вот… что много тут прыгать пришлось. По этому сектору. Может, пора уже… обжитое место отдать.

Я замерла.

— Ты про корабль?

Он фыркнул, как всегда, но в этом фырканье не было прежней злости.

— Корабль, не корабль… — пробормотал он и ушёл.

Я всё смотрела на его исчезающий силуэт, и в груди у меня становилось не по себе.

Следующий заказ вёл в худшее место из всех, что нам попадались: туда, где зона сепаратистов подступала к зоне Республики вплотную и между ними не было ни одной спокойной полосы, как нам казалось.

— Ты понимаешь, куда мы летим? — сказал Герн, глядя на карту, будто на доску, полную ловушек. — Тут между их границами дыры перекрыты. Дроиды с одной стороны, республиканские патрули с другой. Весь этот сектор — как перекрёсток, где все едут друг в друга и никто не жмёт на тормоз.

— Прямо не пролететь, — согласилась я.

— Прямо — вообще не пролететь, — отрезал он. — В лоб тебя сожгут за минуту. Тут либо ползти вдоль самой кромки, где свет на исходе и толком не видно никого, либо… — он замялся.

— Либо что?

— Либо нырять туда, где прямо сейчас идёт бой, и проскакивать в зазоры между залпами. — Он помолчал. — Если ты, конечно, умеешь чувствовать, когда они ударят.

Илиа, сидевший на втором пилотском, поднял голову:

— То есть мы будем лететь сквозь перестрелку?

— По-хорошему бы нет, — ответила я. — Но пока идей других нет.

Мы пошли кромкой. Из-за нехватки топлива и скопления патрулей это было всё равно, что идти по канату над пропастью: чуть влево — дроид засёк, чуть вправо — республиканцы. Я держала руки на штурвале, а перед глазами, как нити, вспыхивали линии — то красные, то зелёные, показывая, где можно проскользнуть, а где пустота обернётся залпом.

Один из таких залпов чуть не достал нас. Я почти сама не знала как сделала, но нырнула за обломок астероида, и волна удара встряхнула корпус.

— Близко! — крикнул Илиа.

— Тихо, — бросила я, не отрываясь. — Страхуй.

Он на секунду замолчал, вглядываясь в показатели.

— Полсотни процентов. Мы ещё можем.

Но дальше идти стало некуда. Прямо по курсу разгоралась битва: сгусток огня, где дроиды и клоны сошлись лоб в лоб, и между ними не было ни единого тёмного зазора. Хоть стой, хоть падай.

— Не проскочим, — выдавил Герн мрачно. — В этой каше не выживет ни один корабль, даже манёвренный. Нам нужно сесть и переждать.

— Где?

Он ткнул пальцем в сторону каменистой планеты, уходящей под хвост одному из флангов:

— Вот тут. Дыра в обороне, сюда дроиды пока не добрались. Сядем, перегруппируемся, а когда разрядится — проскочим.

Посадка вышла жёсткой, сажал уже Илия, у меня уже не было сил. Шли почти на резерве, ориентируясь не на приборы, а на чутье, и когда шасси ударило о землю, я перевела дух.

Мы вышли из корабля в тишину, полную далёкого гула. Где-то там, за горизонтом, шла та самая битва, которую нам предстояло обойти.

— Так, — сказала я, разворачиваясь к обоим. — Давайте думать. Все вместе. Как нам влезть в эту дыру и не сгореть.

Илиа подошёл к краю обрыва, глядя в ту сторону, где небо дрожало от вспышек.

— Если идти в самый разгар нельзя… — проговорил он медленно, — то, может, в сторону, где столкновение уже схлынуло? Куда они оба откатились, там и должен остаться проход.

Герн взглянул на него с удивлением.

— Слышь, а сорванец-то голову включил, — пробурчал он, но без насмешки. — Есть в этом смысл. Бой — он как пожар: горит в одном месте, а с другой стороны, поди, уже только дым.

Я смотрела на карту и понимала, что стратег из меня ужасный.

Мы замолчали, глядя на дрожащее вспышками небо. У нас был план — хотя бы краешек. Но до того, чтобы его проверить, было ещё далеко.

— Ладно, — сказала я наконец. — Переждём здесь до утра. А там — попробуем обойти, как вы сказали. Если не выйдет… — я не договорила.

Герн не стал допытываться. Илиа молча кивнул. Мы стояли втроём перед гремящим горизонтом, и каждый понимал: мы пока не обошли. Мы только пошли в обход.

Мы сидели у корабля на каменистом выступе, чуть пригнувшись к земле, и слушали далёкий гул. За гребнем горизонта небо мелко дрожало — там столкнулись чьи-то флоты, и звук доносился сюда ровный, тяжёлый, как дыхание остывающего зверя.

Герн молчал долго, а потом, не оборачиваясь, глухо сказал:

— Знаешь, что самое противное в бое? Это не огонь и не смерть. Это что бой — это круговорот. Он кончается, а потом начинается снова, в другом месте, и ты опять ищешь дыру, куда протиснуться. Выигрывает тот, кто умеет ждать. И видеть зазоры, где никто не смотрит.

— Ты говоришь как стратег, — заметила я.

— Я контрабандист, — поправил он. — А контрабандист — это стратег с дурной репутацией. — Он помолчал. — Тут главное не лезть туда, где бой кипит. Идти туда, где он уже схлынул, и не геройствовать.

— Есть один человек, — вспомнила я, доставая коммуникатор. — Офицер республики. Может, его сторона подскажет, как отсюда выбраться, не поджарив нас по пути.

Герн напрягся — я видела, как он съёжился на мгновение, стоит мне сказать «офицер» и «республика».

— Ты… собираешься звонить военному? — выдавил он. — Ты же помнишь, кто я. Чей это корабль.

— Помню. Но я звоню не чтобы сдать тебя, а чтобы спросить дорогу. — Я набрала номер. — Если он действительно джентльмен, как показался, он хотя бы не пристрелит нас сразу.

— Джентльмены и пристреливают вежливее всего, — фыркнул Герн, но отошёл, оставив меня одну.

Я подождала. На том конце ответили почти сразу — голос спокойный, чуть хриплый, узнаваемый.

— Капитан-лейтенант Эдрилл слушает.

— Торн, здравствуйте, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это Алексия. Пилот с грузового судна. Мы общались на ужине, я вам пела…

Пауза. Потом — узнавание, лёгкое и тёплое:

— Алексия… конечно, помню. Приятно, что набрали. Слушаю вас.

Я коротко изложила суть: застряла на планете у западного фланга, вокруг бой, борт на половине резерва, топливо подходит, и как попасть к столице, чтобы не сгореть по пути. И добавила — не без труда:

— И, Торн… я тут нашла мальчишку, ребенка. Не местного, из храма. Мне нужно его доставить в столицу, целым. Если ваша сторона может подсказать, как выбраться из этой каши хоть по карте, я буду вам очень признательна. Потому что пока я… совсем зажата.

Он помолчал. Не долго, но ощутимо.

— Алексия, — сказал он наконец, и голос его стал серьёзнее, — я рад, что вы целы. Но я военный, а вы в секторе, который сейчас простреливается с двух сторон. Скажу честно: в лоб я за вами не полечу. Но кое-что подсказать могу.

— Всё, что угодно, — выдохнула я.

— Есть коридор, — сказал он. — Держитесь у восточной кромки, где фланг уже снят. Туда дроиды откатились, а республика пока не полезла — там есть манёвр. Если пройдёте так, чтобы не засветиться, до первой станции топлива хватит, там дозаправишься. — Он помолчал. — Но станция наша. Тебя пропустят, если я смогу послать слово, что ты своя.

Я услышала, как Герн за спиной издал скрипучий, натянутый звук.

— Это очень щедро, — сказала я осторожно. — Вы уверены? Хотя бы зачем вам помогать контрабандистке?

Его голос потеплел — как тогда, на том ужине:

— Вы мне понравились, Алексия. А человеку, который везёт ребёнка через бой, я, наверное, могу дать немного карты и слово безопасности. Это не геройство, — добавил он почти с усмешкой. — Это просто… доброта в форме координат.

Я сглотнула.

— Спасибо, Торн. Я вам очень обязана.

— Не за что. Берегите себя. И ребёнка. — Он помолчал. — Напишу вам точный коридор. Держитесь восточной кромки и не геройствуйте.

Связь оборвалась.

Я выдохнула. Повернулась к Герну и Илие.

— Есть путь, — сказала я. — Восточная кромка, где бой уже схлынул. Там дыра на стыке. И нас пропустят на станции, если дойдём.

Илиа посмотрел на меня с робкой надеждой.

— Он… не просил ничего взамен?

— Просто чтобы мы не геройствовали, — ответила я. — По-моему, честная цена.

Герн долго молчал. Потом, не глядя на меня, глухо проговорил:

— И как ты его разглядела-то, что он такой… порядочный?

— Он пригласил меня на ужин в знак извинения, — ответила я. — Порядочность видно по мелочам.

Герн что-то невнятно буркнул, но спорить не стал. Мы замолчали, глядя на дрожащее горизонтом небо, где за восточной кромкой теперь был для нас маленький, но настоящий выход.

Когда небо за восточной кромкой перестало дрожать вспышками, мы поднялись.

Мы держались коридора, что прислал Торн. Перед глазами, как нити, вспыхивали линии, и я шла по ним, будто по мосту над пропастью.

— Левый щит на четверть, — говорил Герн мне в ухо, и я, не открывая рта, слушала его и поправляла курс. Илиа сидел за вторым пилотским, молчал и делал основные правки.

Мы проскользнули между двумя сгустками далёкого огня, прошли в зазор, о котором дроиды, кажется, даже не подозревали.

— Дошли, — сказала я тихо. — Спасибо тебе, Торн.

Герн что-то невнятно фыркнул, но без обиды.

Станция встретила нас светом и гомоном. Мы поставили корабль на площадку, я потянулась и огляделась: обычный узел, куда заходили и свои, и случайные. Людей было достаточно, чтобы затеряться, но недостаточно, чтобы никто не взглянул.

— Держись рядом, — сказала я Илие. — И постарайся, чтобы тебя зря не разглядывали.

Он кивнул, натянул капюшон и пошёл за мной, как послушный племянник. Люди, существа, духи — тут было как обычно.

Я подошла к дежурному, коротко назвала позывной и добавила, что меня ожидают по слову капитан-лейтенанта Эдрилла.

— Алексия Смит, — прочитал дежурный, сверившись. — Да, всё верно. Дозаправка — третья стойка. — Он помолчал, взглянув на Илиа. — Только, знаете… вас вызывают на досмотр. По распоряжению. Слово-то ваше есть, а вот… — он кивнул на мои скудные бумаги, — документов не хватает. Так что пройдёте в зал досмотра. Неофициально, предупреждаю.

Сердце у меня ёкнуло, но я кивнула. В конце концов, хуже уже было.

В зале досмотра было прохладно и светло — не те обшарпанные контрабандные закутки, к которым я привыкла. За столом сидело двое. Один — республиканский офицер, по виду обычный. А рядом, небрежно скрестив руки, стоял мужчина в длинных одеждах ордена.

Позади, будто дополняя картину, стоял призрак офицера.

Джедай поднял взгляд, когда мы вошли, и я увидела, как его оценка пробежала по мне, а потом по Илье и задержалась.

— Корабль с западного фланга, — сказал офицер, листая данные. — Алексия Смит. Документов на пилотирование нет. По слову Эдрилла пропущены, но… — он помедлил. — Ваш спутник, девушка. Кто он?

Я не стала юлить. Лучше сказать правду, пока не начали копать глубже.

— Мальчонку я нашла, — сказала я, снимая с Ильи капюшон не слишком резко. — В зоне боёв, на планете у Джеонозиса. Я везу его в столицу, к вам в храм. Это не похищение. Я возвращаю ребёнка.

Джедай с респиратором чуть наклонил голову. Его взгляд скользнул по Илие — тот стоял, опустив глаза, но не съёжившись.

— В храм? — переспросил он ровно. — И откуда у вас такой порыв?

— Он сам туда хочет, — ответила я. — Просто выяснилось, что один он не доберётся. А я единственная, кто согласился его довезти.

Джедай смотрел на Илию долго и пристально, всматриваясь в лицо. Глаза за респиратором были светлыми и внимательными.

— Я Пло Кун, — сказал он тихо, — а ты, полагаю, Илиа.

Илиа вздрогнул, поднял лицо.

— Вы… меня знаете?

— Да, — ответил джедай мягко, разглядывая Илиа сквозь респиратор. — Я помню тебя по занятиям.

Он глянул на Илиа внимательнее:

— Но ты не в храме. И ты не в ученических одеждах. Почему?

Илиа опустил голову. Долго молчал, выбирая слова.

— Я сбежал. Это не от свежей боли, — выдавил он тихо. — Иллар был мне дорог, — объяснил он, словно извиняясь за то, что приходится уточнять. — Мы не привязаны к одному наставнику. Но он… он был мне близок. И когда его не стало, я долго пытался жить, как положено. Учился, держался. А потом понял, что не умею это нести. Что между мной и всем, чему учат в храме, встала его тень.

Он поднял глаза, в них была не бравада, а ровная усталость.

— Я сбежал недавно, во время перевозки юнлингов. Просто не вернулся к строю. Не потому что не хотел учиться, а потому что не знал, как дышать рядом с пустотой, которая от него осталась.

Пло Кун явно что-то обдумывал. После недолгой паузы сказал:

— Ты не первый, кого застарелое горе выталкивает из храма. И не последний. Иллар не хотел бы, чтобы ты рушил свою жизнь о его память. Он хотел бы, чтобы ты жил с ней, а не под ней.

— Сил не было, — прошептал Илиа честно.

— Сил не остаётся от того, что их берегут, — ответил Пло Кун. — Сила приходит от того, что ты проживаешь боль, а не запираешь её. Но это потом. — Он бросил взгляд на меня. — А ты, чужестранка, возвращаешь юнлинга. Неожиданно и благородно.

Я кивнула и взяла Илию за плечо, выводя из зала.

Ожидание полёта, казалось, тянулось вечно.

— Ну что, тебя уже досмотрели? — послышался шутливый голос Торна позади меня, почти напугав.

— А… а? — Я обернулась. Нахал улыбался во все зубы.

— Рад вас видеть, Смит.

— Аккуратнее так пугайте, а то лишитесь вокалистки, — пошутила я.

— Кстати, — он сделал шаг ближе, будто проверяя, буду ли отходить, — мои просили спросить… можно ли тебя послушать. Пока не улетели. — Он чуть помедлил. — Если не хочешь — скажи, они поймут.

— Мысль интересная. — Я не отступила. — Только у вас тут такой настрой… Но я не против. — Мне было не по себе не от места, а от их спокойствия посреди битв.

Он кивнул и отошёл, а меня повели к свободному месту — ровной площадке, где обычно грузили. Кто-то принёс ящик, я встала на него невысоко, но так, чтобы всем было видно. Солдаты затихли. Не из почтения, а из любопытства. Я читала это во взглядах: «ну-ну, посмотрим, что за пташка». Тут были и такие же «близнецы», и не только они.

Я взяла микрофон, который мне протянули, простой, без системы, насколько можно. Провела ладонью по гладкому пластику. Внутри разлилась тишина — та, которую я знала с детства, перед тем как выйти на сцену. Только здесь нечем было прикрыться. Ни аккомпанемента, ни ритма. Только голос и я.

Я на секунду закрыла глаза. И начала.

Голос пошёл тихо, ровно, как тропа. Без музыки это звучало иначе — голо, честно, неуютно, как правда, которую некому подсластить. Слова про разбойников, что «родом из детства», про то, что ловкость, а не оружие, — я видела, как песни другого мира находили отклик в их сердцах.

Вот никогда бы не подумала, что повышенный патриотизм моего мира мог где-то так откликаться. И если честно, всё бы отдала, чтобы не быть в этом моменте.

Это была та самая аудитория, для которой будто песни писались — не в переносном, а в самом прямом смысле. Я чувствовала, как ком подкатил к горлу, но не дала ему сбить меня. Голос держался не силой, а волей.

После я сошла с ящика, какая была реакция окружающих, я не особо слышала. Ноги чуть подрагивали. Микрофон кто-то принял из моих рук молча. Я подошла к Торну. Он стоял, не двигаясь, и несколько мгновений ничего не говорил.

— Я не знал, — наконец сказал он тихо, — что ты… — он не договорил, подбирая слово. — Что это будет так.

— Я тоже не знала. Спасибо…

Он покачал головой. Сзади, где-то между ящиков, послышался голос — глухой, мужской:

— Слышь… а ты спой нам ещё как-нибудь. Про то, как дома ждут.

Я оглянулась — это был один из бойцов. Он говорил, не поднимая глаз, и в голосе его была просьба, которой он сам, наверное, стеснялся.

— Обязательно, — сказала я. — Только в следующий раз — с музыкой.

Я невольно чуть облокотилась на Торна, в ответ он аккуратно обнял меня. Слёзы подступали, но я держалась.

— Пора… — коротко выдохнул Торн. Звучало как приговор и спасение.

Мы погрузились и взяли курс туда, где за дальней кромкой лежала столица, где юнлинга примут.

Дальше мы летели уже не одни. На выходе из сектора нас подхватило сопровождение — два корабля республики, коротко взмывших с флангов, будто всё это время ждали именно нас.

Я невольно выпрямилась за штурвалом, когда на связи раздался знакомый, чуть хриплый голос:

— Алексия, сопровождение на месте. Держитесь за нами, и выйдем к столице по восточному коридору. Не геройствуйте, как договорились.

— Торн, — выдохнула я. — Вы… решили лично.

— Не лично, — отозвался он, но в голосе его проступила усмешка. — Официально: эскорт для юнлинга, возвращаемого в храм.

У меня потеплело в груди. Я покосилась в сторону — там, у иллюминатора, стоял Герн, и я чувствовала его взгляд. Он не сказал ни слова, но я знала: он видел, как дрогнул мой голос при слове «Торн».

Полёт к столице вышел не без трудностей. На переправе через последний коридор нас зацепило: пара дроидов, отставших от основного корабля, попыталась прощупать фланг. Сопровождение прикрыло нас, выбросив заслон. Один из наших щитов мигнул и погас, но мы выстояли.

За окном, всё ближе и ближе, было гнездо храма, куда Илиа возвращался совсем другим, не тем, кем уходил.