О начале и конце (джен)

— Рональд Уизли, — тихо, таинственно и немного лукаво произносит Дамблдор. — Мальчик, который вернулся.

— Вы всегда любили приукрасить, Альбус, — морщится директор Макгонагалл. — Он уже не мальчик, а совершеннолетний волшебник. И ему еще только предстоит решить…

— Мелочи, дорогая Минерва, какие мелочи, — качает головой Дамблдор. — Они не влияют на общую картину. Он готов сделать выбор. Разве семь — не самое могущественное магическое число?

— Нет, если субъект не помнит предыдущие шесть, — скептически доносится с портрета Снейпа. Лица самого Снейпа не видно — он не поднимает головы от толстого фолианта.

Огоньки свечей начинают дрожать, трепещут все сильнее, пляшут, дергаются, вот уже мечутся из стороны в сторону, будто ища выход… Свет меркнет, огоньки чадят, по стеклам хлещут потоки дождя — и Рон просыпается.

* * *

Он некоторое время лежит молча. На плече устроилась Гермиона, ее встрепанные со сна волосы щекочут шею и плечо. Рон осторожно, чтобы не разбудить, обнимает ее. Думает о том, что увидел.

Кабинет директора Хогвартса выглядел не так, как в этом времени. Сейчас, в прошлом, Макгонагалл бодра, полна сил и бесспорно жива, она управляет школой железной рукой и не собирается на портрет. А обстановка… Она напоминала кабинет, каким он был тогда, в будущем, в 2136 году, когда директором стала Кэролайн Сун, в девичестве Уизли. И Рона с Гермионой, как старейших родственников, с почетом пригласили на церемонию назначения.

Дамблдор говорил о выборе и магическом числе. Снейп говорил, что Рон не помнит предыдущие шесть.

Шесть чего?

Он бы поломал над этим голову, если бы ответ не дополнял картину, которая уже начала выстраиваться в уме. Еще когда Рон окунулся в атмосферу этого времени, перенесенный сюда Ностальгическими чарами, в которых что-то пошло не так, он вспомнил об эпидемии Дезориентирующего проклятья. И заподозрил, что это не проклятье.

Что, если это тоже Ностальгические чары, которые пошли не так? И все «проклятые» — это на самом деле волшебники, которые применили чары там, в далеком будущем?

Гарри, правда, не совсем укладывался в схему. До выпуска чар в производство он не дожил несколько лет. Но чары разрабатывались долго, а Рон, как когда-то Фред и Джордж, частенько испытывал новинки на себе. Основную часть разработок проводила молодежь, Уизли новых поколений, — достойные продолжатели дела близнецов. Но Рон смел надеяться, что и у него еще есть порох в пороховницах. И он бы понял, если бы его просто терпели в лаборатории, не желая обижать прапрапра-и-так-далее-дедушку. Нет, он участвовал в разработке на равных. А Гарри на пенсии скучно было просто есть пироги в саду, и он то и дело присоединялся.

Нет, здесь все сходится. Остается выяснить еще один момент — и можно заглянуть в Хогвартс, поговорить с портретами.

Ладно, с этим можно разобраться потом.

Дождавшись утра, он выскальзывает из дома до того, как все проснутся. Не спит только Тинки, но понимающе кивает, когда Рон прижимает палец к губам. Тинки занят, он готовит на завтрак какое-то очередное невероятное блюдо из творога, меда и свежих ягод. Ему все равно, что из-за его преданности Гермиона чуть не попала под служебное расследование. Тинки твердо стоит на своем: он так благодарен «хозяйке Гермионе» за освобождение, что намерен служить ей верой и правдой всю свою жизнь. В отличие от волшебников, эльф не беспокоится о логике и последовательности.

Рон аппарирует в Мунго, поднимается к Ханне и терпеливо ждет, пока она освободится. Наконец поток утренних посетителей спадает, и Ханна устало вытирает руки полотенцем.

— Что случилось? Ты сказал, это не очень срочно.

— Да, извини, у меня всего один вопрос, — говорит он. — Ты случайно не знаешь, гм-м… какой рекорд по попаданию под Дезориентирующее проклятие? Ну, есть же несчастные, которых проклинали не раз и не два?

Ханна смотрит на него с удивлением.

— Это не мой профиль, но я могу выяснить, если нужно.

Ее тон явно подразумевает, что ей должны рассказать, для чего это нужно. Но Рон не может рассказать правду. И ложь тоже не может рассказать, он слишком потерян, слишком разбит. Эта неделя с семьей в прошлом оказалась слишком болезненной. Там, в будущем, о котором он теперь думает в прошедшем времени, так что с непривычки может взорваться мозг, он и не догадывался, когда разрабатывал Ностальгические чары, как все это будет ощущаться. Представлялось что-то сглаженное временем, мягкое погружение в приятные минуты, светлая грусть… Да так оно и было — все предыдущие разы до этого момента.

Разве мог но вообразить, что вместо светлой грусти и эгоистичного наслаждения будет чувствовать постоянную боль, видя родных и близких, которых в его времени давно нет в живых?

— Не могу сейчас сказать зачем, прости, — опускает голову он. — Но это очень важно.

Ханна пожимает плечами и пишет что-то в связном блокноте, которыми с недавних пор пользуются все специалисты Мунго

Через минуту блокнот издает мелодичный перелив, сигнализируя об ответе.

— Шесть раз, — говорит Ханна. — И ты задолжал мне объяснение, Рональд Уизли. Потому что пока единственный рекордсмен — это ты сам. Зачем было спрашивать?

Зачем? Может, потому, что он не помнит ни единого раза?

Зато картина теперь предельно ясна. Остается поговорить с портретами.

* * *

Мерлин. Он и забыл, что с Макгонагалл еще сложнее, чем с Ханной. Она, конечно, соглашается дать ему пообщаться с портретами Дамблдора и Снейпа наедине и даже, кажется, не обижается, что ее вежливо выставляют за дверь, но с него сходит семь потов, пока он пытается выкрутиться. Он упоминает о проклятиях, предопределенности, разновидностях чар и о том, что, по его сведениям, о некоторых разновидностях знают только Снейп и Дамблдор… Сам не понимает, почему так важно, чтобы она не присутствовала при разговоре, если во сне она была одним из портретов. Может, по чисто человеческим соображениям: если он так и останется проживать жизнь повторно, она еще десятилетиями будет считать его ненормальным. Или еще хуже — расскажет остальным. Его затаскают по обследованиям… А может, причина его нежелания лежит глубже, и это та самая интуиция волшебника, о которой так много в свое время говорил Дамблдор.

— Я здесь в седьмой раз? — выпаливает он, едва Дамблдор и Снейп являются на зов и застывают в своих рамах, пристально глядя на него. — Вы поэтому говорили, что я должен сделать выбор? Потому что седьмой раз — волшебный? Я должен…

— Мистер Уизли, — перебивает его Снейп ледяным тоном. — Было бы вежливо сначала объяснить, о чем речь, прежде чем задавать вопросы.

Рон осекается. Впечатление, будто его сбили с ног на полном ходу.

Ах ты мордредова срань. Он идиот. Он все-таки идиот, и Снейп, годами дававший им с Гарри понять, что они умом не вышли, был не так уж и неправ.

Портреты-то во сне были из будущего, а не из этого времени!

— Простите, — выдыхает он, опуская плечи. — Я, кажется, ошибся…

— Мистер Уизли, — зовет на этот раз Дамблдор. — Может быть, вы не ошиблись. Расскажите, в чем дело. Вы ведь были уверены, что мы сможем помочь с каким-то крайне важным вопросом?

Он ободряюще улыбается. Рон в замешательстве переводит взгляд с него на Снейпа. Не создаст ли он временной парадокс, если раньше времени допустит такую утечку информации?

С другой стороны — он уже создал парадокс. Он, по сути, переместился в свое тело в прошлом со знаниями из будущего. Даже если он не станет ничего менять, он не сможет делать все в точности, как в первый раз. Хотя бы потому, что уже не помнит многих мелочей.

А есть еще не мелочи. Есть несчастные случаи, которые можно предотвратить, магические болезни, которые можно поймать в зародыше, ссоры, которых можно избежать, десятки путей, которые можно выбрать. Разве сможет он удержаться от искушения, если будет возможность, к примеру, предотвратить гибель Хьюго?

Разве имеет он право сидеть сложа руки только из опасения, что будущее изменится? Да Мерлин с ним, оно и так меняется каждую секунду!

Разве имел он право ставить себя перед таким выбором?

…Он рассказывает все.

А потом смотрит на Дамблдора в ожидании ответа, совета, который поможет расставить все по местам. Но вместо Дамблдора, после долгой паузы, первым заговаривает Снейп.

— Мистер Уизли. Вы решили, что мы можем помочь, потому что говорили вам что-то важное в вашем сне. С каких пор сны являются достоверным источником информации?

Что ж. Рон благодарен ему уже за то, что он не отпускает комментариев о сумасшествии.

— Северус хочет сказать, — успокаивающе вмешивается Дамблдор, — что все ответы уже есть у вас в голове, Рональд. Это ведь ваш сон. Ваше подсознание уже все знает и понимает. Сны — это просто способ, которым оно пытается достучаться до вас.

* * *

И вот он снова в лаборатории. В той, прошлой, которую в этом времени делит с Джорджем и ассистенткой.

Здесь лаборатория меньше, в ней не так много стеллажей с ингредиентами, куда меньше экзотических компонентов, ядовитых растений и магических камней, рецептурный журнал куда тоньше. Здесь пусто. Рону, как вору, пришлось дождаться ночи, чтобы проникнуть сюда в одиночестве. Все началось в этой лаборатории, все должно в ней и решиться. Знать бы только…

Во сне было что-то о выборе, который он должен сделать.

Снейп был прав. Не требовалось вмешательства умнейших волшебников эпохи, чтобы понять, какой это выбор.

Рон задумчиво разглядывает склянку с песком времени. Здесь им с Джорджем удалось достать всего несколько песчинок, десять или двенадцать, он не помнит и не пересчитывает. Зато он знает, что там, в будущем, когда они открыли секрет его производства, именно песок времени стал секретным ингредиентом, благодаря которому Ностальгические чары ощущались так реалистично.

Какой же он глупец… Был, есть и останется.

Если он решит остаться, будет ли он все помнить? Или сольется с собой-прежним, как было после предыдущих шести разов? После тех тестов Ностальгических чар, которые он проводил на себе и каждый раз, каждый Мордредов раз перемещался в прошлое по-настоящему, но не понимал этого? И никто не понимал. Так появился диагноз «Дезориентирующее проклятие».

Если он решит вернуться… Сможет ли он дальше жить?

Если…

Есть ли в этом смысл?

Для высокоорганизованного разума смерть — это лишь очередное приключение. Так когда-то говорил Дамблдор. Гарри об этом рассказал, а Рон запомнил.

Он еще встретится с Гарри и всеми остальными. Или здесь, по эту сторону, или уже по ту.

Ничто не имеет значения.

И все же…

Тиканье часов на стене вдруг становится оглушительно громким. Времени мало. Времени больше нет.

Пора делать выбор…

И Рон делает.

* * *

Экзамен по вождению назначили на первое сентября.

Хорошо, что Гермиона не слышала, как Рон ругался, узнав об этом. Позже, перестав ругаться, он попытался договориться о переносе, но инструктор и слышать ничего не хотел.

А как Рон может сосредоточиться, если прямо в тот момент, когда ему предстоит показать, что он умеет правильно дергать рукоятки и жать на педали, его старшая дочь впервые отправляется в Хогвартс?

Да еще этот сон, который окончательно выбил из колеи…

Ему снилось, что он стоит в кабинете директора. Только кабинет выглядит как-то странно. Непривычно гладкая мебель обтекаемой формы, какие-то неизвестные устройства, не те, что были при Дамблдоре, а больше похожие на маггловские. Маггловский пластик, люди в маггловской одежде, но с волшебными палочками… Люди заходят и выходят, пока Рон не остается один.

И только Дамблдор, Снейп и Макгонагалл на портретах такие же, какими он их помнит.

— Рональд Уизли, — тихо, таинственно и чуть лукаво произносит Дамблдор. — Мальчик, который вернулся.

— Ох, Альбус, вы так и не изжили тягу к театральности, — качает головой Макгонагалл.

— И никогда не изживу. Я ведь портрет, Минерва, — поглаживает бороду Дамблдор. — Портреты не меняются.

— Меняется все, — бросает Снейп, и во сне его голос звучит куда мягче, доброжелательнее, чем запомнилось Рону. — Все можно изменить. Все можно исправить.

А Дамблдор кивает и добавляет так легко, будто речь идет о выборе десерта к чаю:

— Пока ты жив.