Мустал (джен)

Мустал родился в Кайр-Урге в ночь, когда ветер сорвал с дозорной башни три шкуры и унес их за северный склон. Старшие потом говорили, что это был хороший знак: ребенок появился вместе с ветром, который не спрашивает разрешения. Мать отвечала, что хороший знак мог бы хотя бы оставить шкуры на месте. Ее звали Вагра, она хранила травы, принимала роды и умела одним взглядом заставить раненого воина перестать спорить с повязкой. Отца Мустал не помнил. Гурн погиб в стычке у перевала, когда сын еще учился ходить, и от него остались тяжелый топор, несколько рассказов и привычка окружающих искать сходство там, где его могло и не быть.

Кайр-Ург стоял на каменистом плато у северных холмов. В городских книгах орочьи становища изображали скоплением кожаных шатров, костров и существ, которые только и ждут повода взяться за оружие. На деле в Кайр-Урге были кузницы, загоны, склады зерна, счетоводы добычи и хранители памяти. Здесь знали цену зимнему перевалу и старому договору. Сильным называли не только того, кто лучше рубит топором. Проводник, способный вывести караван из метели, стоил десятка бойцов, а хранительница родословных могла остановить кровную вражду одним верно названным именем. Но выше всех все равно стояли шаманы-воины. Они слушали духов, толковали их волю и вели род туда, куда другим идти было страшно.

Мустала начали готовить к этому пути раньше, чем он понял, что путь можно выбирать. В пять лет он проснулся среди ночи и сказал, что под полом плачет земля. Утром взрослые нашли под домом трещину, из которой выходил ядовитый газ. В шесть он отказался садиться возле очага, потому что в огне, по его словам, кто-то задыхался; оказалось, дымоход забило снегом. Старый шаман Рок-Тар положил ладонь мальчику на лоб и объявил, что тот слышит не страх, а глубину. После этого Мусталу дали деревянный посох, начали учить именам духов и перестали прощать обычные детские ошибки. Будущий шаман не должен был бояться темноты, путать предупреждение с капризом и плакать из-за разбитой губы.

Он был огромным даже среди орочьих детей. Рос так быстро, что Вагра не успевала надставлять рукава, ломал скамьи, задевая их бедром, и однажды опрокинул котел, просто решив помочь переставить его ближе к огню. При этом драться он не любил. На учебном круге Мустал легко валил сверстников на землю, но вместо положенного удара протягивал руку. Он подбирал раненых птиц, кормил собак и тратил настои на тех, кого старшие считали безнадежными. Чтобы никто не успел назвать это слабостью, Мустал научился шутить первым. Когда ему говорили, что настоящий орк не носит за пазухой слепого щенка, он отвечал, что щенок служит тайным советником и пока дает более разумные советы, чем половина дозора.

Тетка Умма-Ри смеялась громче всех. Она не была шаманкой, не слышала голосов в камне и относилась к духам с уважением хозяйки, которая не приглашала гостей, способных испортить мебель. Умма-Ри вправляла кости, принимала роды, варила горькие настои и знала, когда больной лжет о том, сколько выпил накануне. Именно она впервые дала Мусталу не учебный посох, а чистую ткань и велела перевязать порез на руке пастуха.

— Сломать можно быстро, — сказала она, поправляя слишком тугой узел. — А чтобы вернуть силу, нужно знать, чего человек боится, чем питается, когда лжет и от чего стыдится плакать.

Мустал запомнил. Он учил ритуальные имена духов, но одновременно собирал травы с Уммой-Ри. Узнавал, что мед иногда вредит, горячая вода способна убить не хуже ножа, а чистые руки бывают сильнее заклинания. Его дар помогал: он чувствовал боль, спрятанную глубже раны, и умел звать малых духов тепла и воздуха, чтобы поддержать дыхание. Рок-Тар видел в этом подготовку шамана-воина. Мустал видел другое, хотя долго не находил для него слова.

В пятнадцать лет его оставили на три ночи в Каменной Расщелине. Он получил воду, кремень и приказ слушать. Первая ночь была холодной, вторая — бесконечной. На третью темная чувствительность раскрылась так широко, что Мустал услышал под землей тяжелый гул. Не голос, не приказ, даже не дыхание. Огромное и безразличное присутствие заметило его так, как гора могла бы заметить муравья на своем склоне.

Вернувшись, он сказал Рок-Тару, что в глубине есть нечто, чего нельзя будить.

— Запомни это ощущение, — ответил шаман. — Однажды тебе придется привести туда воинов.

Мустал не спросил зачем. После обряда его стали учить бою всерьез. Духи ярости, крови и боли приходили на зов легко, словно давно ждали, когда он произнесет их имена. Но каждый приносил цену. Ярость переставала различать врага и друга, если ослабить узду. Боль позволяла стоять со сломанным ребром, а потом возвращалась во сне. Кровь делала руки быстрыми в бою и заставляла их дрожать над раной. Мустал начал искать другие способы. Он просил духа выносливости не усилить удар, а не дать дозорному уснуть на морозе. Звал камень, чтобы удержать телегу у обрыва. Приказывал корням связать ноги нападавшего, а не сломать их. Наставники ворчали, но результат отрицать не могли.

Все изменилось у Красного Перевала. Отряд Кайр-Урга сопровождал зерно, когда из-за камней ударили стрелы. Бой был коротким, тесным и совсем не похожим на песни. Ровесник Мустала умер, захлебываясь кровью и зовя мать. Двоих удалось спасти. Третьего — нет. Когда нападавшие отступили, орки нашли раненого пленника, почти мальчишку. Он бросил оружие и повторял, что его заставили идти. Старший воин приказал казнить его по старому праву: кровь обозника требовала крови нападавшего. Мусталу велели призвать духа, который закрепит месть в памяти рода.

Он отказался сразу.

Старший ударил его по лицу. Мустал не ответил. Ему приказали отойти, и тогда он встал между пленником и топором. Земля отозвалась на посох; низкая каменная стена поднялась поперек тропы. Она никого не ранила, но разделила отряд сильнее, чем могла бы разделить кровь. Будущий шаман-воин использовал дар против решения рода.

Пленника все равно увели. Мустал так и не узнал, что с ним стало. Именно это незнание потом возвращалось чаще всего: не лицо погибшего друга, не кулак старшего, а спина мальчишки, исчезающая между двумя воинами.

В Кайр-Урге Мустала не изгнали. Рок-Тар сказал, что дар принадлежит роду и потому личная совесть не может распоряжаться им по своему желанию. Вагра просила остаться и менять общину изнутри. Умма-Ри несколько дней молчала, а потом принесла дорожный мешок, бинты и свою старую книгу.

— Иногда ты уходишь не потому, что не любишь дом, — сказала она. — Иногда потому, что дом просит тебя стать тем, кого ты не сможешь вынести.

Мустал ушел ночью. Он не взял отцовский топор и не попрощался с теми, кто назвал бы уход трусостью. В мешке лежали травы, книга, несколько монет и чистая ткань. Духи шли за ним до края плато. Там он обернулся и попросил их вернуться.

Некоторые послушались. Некоторые — нет.

За спиной Кайр-Ург исчезал в холодном рассвете. Впереди лежала дорога, которая ничего ему не обещала. Ветер бил в лицо, не спрашивая, готов ли он. Впервые Мустал подумал, что название родного дома может означать не приказ идти вперед, а право самому решить, куда.