Рёв хищника (гет)

Первое, что он почувствовал — холод.

Не тот бодрящий холод зимнего утра, не ледяную воду душа, не прохладу ночного воздуха на разгорячённой коже. Нет. Это был другой холод. Тяжёлый, вязкий, проникающий под кожу, в мышцы, в кости. Холод, который не заканчивается, сколько ни напрягайся. Холод, который не уходит, даже если свернуться в клубок. Холод, который идёт изнутри.

Лиам открыл глаза.

Темнота. Не полная — где-то на периферии мерцал тусклый аварийный свет, отражаясь от влажных бетонных стен. Он знал это место. Знал этот запах — мазут, ржавчина, гниющая вода в старых трубах. 4-БИС. Коллектор. Лаборатория.

Он попытался сесть. И не смог.

Руки не двинулись. Не потому что были сломаны — нет, больно не было. Просто... не слушались. Мышцы не отзывались на приказ. Как будто кто-то выдернул провод, соединяющий мозг и тело. Он дёрнулся сильнее — и почувствовал, как металл врезался в запястья. Цепи. Тяжёлые, холодные, обвивающие руки над головой. Прикован к стене.

— Чёрт, — выдохнул он. Голос прозвучал хрипло, сорванно, будто он кричал всю ночь. Хотя, возможно, и кричал.

Он прислушался к себе. К той части, которая всегда была рядом. Которая рычала, скалилась, рвалась наружу. Которая придавала силу, скорость, ярость. Которая делала его — им.

Тишина.

Не просто тишина. Пустота. Как отрезанная конечность, которая всё ещё болит, хотя её больше нет. Как фантомная лапа, которая чешется, хотя её не существует. Он искал своего льва — и находил только гулкую, звенящую пустоту.

Зверя не было.

Лиам замер. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще. Паника — холодная, острая, незнакомая — поднялась откуда-то из живота, подступила к горлу.

— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет.

Он дёрнул руками снова. Цепи звякнули, впились в кожу. Больно. Но боль была далеко, приглушённая, как сквозь вату. Он не чувствовал её по-настоящему. Он не чувствовал ничего, кроме холода и пустоты.

Это не было похоже ни на что. Даже в самые тяжёлые моменты, даже когда он сдерживал трансформацию, даже когда сознание мутилось от усталости, зверь всегда был рядом. Свернувшийся клубком в груди, недовольный, но живой. Присутствие, на которое можно опереться. Сила, которую можно призвать.

Теперь не было ничего.

Он заставил себя дышать. Медленно, глубоко. Вдох через нос — запах мазута, сырости, ржавчины. Выдох через рот — пар в холодном воздухе. Он повторял это снова и снова, пока паника не начала отступать. Не ушла — отступила, затаилась на периферии сознания.

Осмотреться. Нужно осмотреться.

Он повернул голову — движение далось с трудом, шея затекла, позвонки хрустнули. Помещение было тем же, что и до... до чего? Он не помнил момента удара. Только ощущение — ледяное, вытягивающее, как будто из него вырывают душу через позвоночник. А потом — тьма.

Но помещение он узнал. Тот же цех. Те же резервуары, те же трубы под потолком. Установка — массивная конструкция из металла и стекла — стояла на прежнем месте. Она больше не гудела. Не светилась. Индикаторы погасли, мониторы были тёмными, провода безжизненно свисали с потолка, как лианы мёртвого растения.

Отключена.

Он дёрнул цепь ещё раз, сильнее. Металл звякнул, но не поддался. Слишком крепкий. Рассчитан на оборотня. На альфу. На него.

Лиам откинул голову назад, ударившись затылком о холодный бетон. Больно. Но даже эта боль была какой-то... далёкой. Как будто тело больше не принадлежало ему.

Он закрыл глаза.

Адель.

Её не было. Он не видел её. Не чувствовал её запаха — хотя нет, запах был. Слабый, разбавленный, но узнаваемый. Снег. Мороз. Лаванда. След её присутствия. Она была здесь. Раньше. Но сейчас её не было.

Он снова открыл глаза. Осмотрел пространство — насколько позволяла цепь. Металлические платформы, пустые. Резервуары, тёмные. Коридор, ведущий вглубь лаборатории — чёрный провал, без света. Стены — те же схемы, те же рисунки. Цветы, птицы, люди. И — никого.

— Адель, — позвал он. Голос прозвучал глухо, поглощённый бетоном. — Адель!

Тишина. Только эхо — его собственный голос, отражённый от стен. И — капель. Где-то в глубине, вода падала с трубы в лужу. Ровный, методичный ритм. Кап. Кап. Кап.

Он рванул цепи снова. На этот раз — с рычанием, с яростью, с отчаянием. Металл впился в кожу, брызнула кровь — он почувствовал её запах, резкий, металлический. Но цепи держали. Держали крепко.

Выдохшись, он обмяк, привалившись спиной к стене. Тяжело дышал. Руки, вытянутые над головой, затекли — он даже не сразу понял, что это за ощущение. Руки. Обычные человеческие руки, которые болят, если долго висят. Не регенерируют. Не восстанавливаются за минуты. Просто болят.

Он посмотрел на свои ладони. Кожа, стянутая металлическими браслетами. Кровь, запёкшаяся на запястьях. Пальцы, слегка посиневшие от недостатка кровообращения.

Обычные руки.

Он никогда не задумывался об этом раньше. О том, что значит — быть слабым. Быть медленным. Быть уязвимым. Оборотни не думают об этом. Они живут веками, восстанавливаются за часы, рвут сталь как бумагу. Они не знают, каково это — чувствовать, как тело отказывает. Как боль не проходит. Как усталость не уходит.

Теперь он знал.

Вот как чувствуют себя обычные люди.

Дерьмо.

Горькая усмешка тронула его губы. Кривая, без веселья. Он запрокинул голову, глядя в тёмный потолок. Кап. Кап. Кап. Вода падала, отсчитывая секунды. Минуты. Часы?

Он не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, десять. Тьма за окнами — или там, где были окна — не менялась. Подземелье. Здесь не было дня и ночи. Только вечный полумрак и холод.

Лев внутри него исчез. Не рычал, не метался, не рвался наружу. Его просто... не было. Как будто его никогда и не существовало. Как будто вся та сила, вся та мощь, вся та ярость — просто сон. Долгий, яркий сон, из которого он только что проснулся в холодную, серую реальность.

Лиам сжал кулаки. Медленно. Пальцы слушались — вяло, через силу. Он чувствовал каждый сустав, каждую связку. Тело, которое раньше было машиной для убийства, теперь напоминало старый механизм, который давно не смазывали.

И это было... унизительно.

Он вспомнил, как смотрел на Адель в их первый день. Как видел в ней хрупкое, смертное существо, которое нужно защищать. Как думал, что она слабая. Что она не понимает. Что она не знает, каково это — быть хищником. Носить в себе зверя. Чувствовать его ярость и силу.

Он ошибался.

Она знала. Она знала это каждый день своей жизни. Она носила кусок металла в груди, который отрезал её от магии. От силы. От сути. Она жила с этой пустотой тридцать лет. С этой слабостью. С этим холодом.

«Так вот как ты себя чувствовала?»

Слова сорвались с губ беззвучно. Он смотрел на свои окровавленные запястья, на посиневшие пальцы, на тонкую струйку крови, стекающую по руке.

Вот как ты жила всё это время. Каждый день. Каждую минуту. С этим... этим ужасом. С этим ощущением, что ты не целая. Что ты отрезана от чего-то важного. Что ты... не ты.

Он закрыл глаза. Горло сжалось. Не от боли — от чего-то другого. От понимания. Позднего, горького, болезненного.

Он столько раз злился на неё. На её страх, на её осторожность, на её ледяное спокойствие. Он думал, что она боится его. Что она отталкивает его. Что она не хочет.

А она просто... жила. Как могла. С тем, что у неё было.

Лиам ударил затылком о стену. Больно. Хорошо. Боль отрезвляла.

— Прости, — прошептал он в пустоту. Никому. Себе. Ей — где бы она ни была.

Он не знал, сколько прошло времени. Секунды, минуты, часы. Время потеряло смысл. Он просто висел на цепях, в темноте, в холоде, в пустоте. И ждал.

Ждал, что зверь вернётся. Что сила вернётся. Что он снова станет собой.

Но зверь молчал. Пустота не заполнялась. Холод не уходил.