Мирное время (джен)

На запад города Валерку прежде почти не заносило.

Париж за последние недели уже перестал быть набором улиц на карте и понемногу превращался в систему коротких дорог, привычных поворотов и мест, куда лучше не соваться в определенный час хоть на велосипеде, хоть без него.

Булонский лес до сих пор существовал отдельно: запомнил, что там не то охотничий лес, не то городской парк, когда с картой знакомился. Мелькнула даже мысль наведаться туда летом — мелькнула да и пропала: до лета еще надо было дожить. В остальном это было большое покамест удручающе серое пятно у края города, до которого Валерке не было никакого дела.

Дело обнаружилось в пятницу.

Среди адресов вечернего развоза затесался один новый — ресторан в районе Отёй. Судя по заказу, там вечером собирались кормить не то небольшую армию, не то целый оркестр: хлеба под него набилась едва ли не половина корзины.

Адрес новичка по маршруту был последним.

Привычный глазам город постепенно редел, уступая место дурному сочетанию провинциальных садов и огородов, прячущихся в узких тенистых улочках, и изящных особняков, позволяющих себе роскошь не прижиматься стенами друг к дружке. Где-то впереди за домами прошел поезд.

Где-то здесь и осел цвет первой волны эмиграции — те, кому вывезенного хватило, чтобы в Париже жить, а не выживать.

Ресторан Валерка нашел не сразу. Виной всему вывеска, прячущаяся в фальшивых виноградных листьях: здравомыслящий человек искать ее под окнами точно бы не стал. Выдумщики порой эти французы, конечно, но хоть весь хлеб приняли и деньги сошлись. Значит, к закрытию пекарни можно не торопиться, и почти родной уже велосипед со свернутым влево рулем, стало быть, вновь с ним до утра на совершенно законных основаниях.

Иногда Валерке казалось, что Морель недаром не дал ему и процента больше выторгованных сверху тридцати от ставки прежнего разносчика: Мещеряков мог быть хоть трижды разведчиком, но скрыть радость от того, что при условии полного развоза он мог кататься на велосипеде по вечерам куда ноги направят, так и не смог.

Впереди, буквально в нескольких кварталах, темнели деревья. Тот самый Булонский лес, в этот час еще не настолько зловеще темный, чтобы не захотеть проехать мимо ограды обратной дорогой.

Пять минут совершенно ничего не решали. Он не опоздает. Он имеет на них право: Париж еще не перестал быть ему чужим, и иногда от его многолюдности Валерка уставал сильнее, чем когда-то от нескольких суток в седле.

Минут через десять дома остались позади и начался лес. Лес как лес. Еще по-зимнему голый и местами неуютный. До весны ему было далеко.

Не уверенный, можно ли внутрь с велосипедом, Валерка все же оставил его у края аллеи, наскоро примотав цепью к решетке, прежде чем сунуться в лес. Шел по дорожке, размытой утренним дождем, и уговаривал себя, что по объявлениям пойдет завтра, что заслужил хоть один вечер без отказов, что негоже, в конце концов, к Овечкину соваться по вечерам с таким лицом, на котором написаны все тяготы жизни человека без документов, который к тому же гимназию не окончил и французский, стало быть, в отличие от некоторых, с малолетства не выучил, а потому теперь вынужден постигать его с самых азов да поскорее.

На развилке углядел вдруг в конце дорожки, что в лесу бродит не один: впереди гуляла женщина с ребенком. Девчонка все вокруг матери круги наворачивала, потом вдруг подотстала и с размаху к дереву понеслась, зачем-то вытянув вперед ладонь.

Валерка ускорил шаг и прищурился. Мелькнуло что-то на ветке, птица? Нет, не птица. Рыжее пятно, стремглав метнувшееся по стволу вниз, вдруг остановилось, вытянуло шею и обзавелось хвостом.

Белка.

Девочка что-то негромко сказала — Валерка не разобрал, особенно такое беззаботное воркование, где интонация должна была передать больше слов, а он слишком устал, чтобы различать полутона, — потом щелкнула пальцами, и белка вдруг совершенно бесстыдно спустилась еще ниже, перебралась на корень, помешкала и взяла что-то из протянутой руки.

Девочка засмеялась и унеслась догонять мать.

Белка осталась. Валерка тоже. Несколько секунд они смотрели друг на друга с одинаковым недоверием. Потом белка подтянула передние лапы к себе, вроде как в стойку встала, да так и застыла.

— Ну? — не выдержал он, ожидая, что сейчас зверек сообразит, наконец, что обнаружен —

и даст деру на ближайший бук.

Белка продолжала сохранять неподвижность. Только смешно двигала носом, очевидно, принюхиваясь. И никуда не уходила, не сводя с него маленьких глазок-бусинок.

Валерка вдруг вспомнил про орехи в кармане пальто. Так вот в чем заключалась любовь с первого взгляда. Белки же едят орехи, ну, когда не забывают, где их спрятали? И как она вообще этот кулек унюхала, проныра эдакая? Он же стоит метрах в десяти, и бумага закрыта, чтобы по карману не рассыпалось.

Кулек он купил утром у бакалейщика через улицу от пекарни. Есть на развозе получалось когда как, чаще вообще никак, а орехи для такой жизни оказались удобными: не мялись, не черствели, не крошились и прекрасно соседствовали с яблоком.

В кульке их оставалось еще четыре или пять. Валерка потянулся к карману, но случайно наступил на ветку под ботинком. Белка вознеслась на ближайший сук быстрее, чем он успел открыть кулек. И смотрела вниз, будто ожидая чего-то.

— Даже не думай.

Белка шевельнула хвостом.

— Я за них деньги отдал. Свои.

Белка явно не видела в этом весомого довода, презрев его аргумент целиком и полностью: послышалось недовольное цоканье.

Есть хотелось зверски. Кофе с хлебом в восемь утра давно перестали считаться пищей, яблоко он умял еще по дороге, а орехи намеревался оставить себе на обратный путь. Обратный путь уже наступил.

Валерка задумчиво вытянул на свет белый из кулька распавшийся фундук и сунул половинку ядра в рот.

Белка сердито шевельнула хвостом и издала звук... От неожиданности он выронил из рук вторую половину ореха: не доводилось раньше такой возмущенно сердитый то ли стрекот, то ли лай слышать.

Посмотрел на фундук, утонувший в размякшей земле. Дернулся было поднять, да остановился. Утерянное было жаль, но не настолько, чтобы из грязи доставать да обшлагом обтирать. Не война уже, самое что ни на есть мирное время, хотя некоторые привычки тех времен почти въелись в руки.

Посмотрел на белку, которая чуть спустилась и вытянулась вниз по стволу, и приглашающе повел рукой, отступая на несколько шагов, чтобы дальше без резких движений. Выдал сердито, памятуя Яшкин странный оборот:

— Кушать подано, слезайте жра... В смысле, давай уже, зараза, слезай и подбирай.

Рыжая морда отнеслась к предложению настороженно и исчезла за деревом. Потом перебралась на другую сторону ствола, но не убежала. Снова скрылась, под цепкими коготками зашуршала кора. Высунулась, замерла.

Он тоже замер. Получалась какая-то новая разновидность разведки, причем противник обладал явным преимуществом: сидел выше, отступить мог в любую секунду и всем своим видом показывал, что совершенно не нуждается в том, что Валерка хотел от него получить.

Наконец, белка выглянула из-за дерева существенно ниже, чем была до этого. Круги она по стволу что ли наворачивает?

Валерка подобрался и переступил с ноги на ногу. Белка немедленно скрылась за деревом. Через секунду морда появилась снова. Он пнул орех носком ботинка, для наглядности. Белка исчезла.

Валерка начал подозревать, что над ним издеваются.

— Да не съем я тебя, — сообщил он наконец и вынул из свертка второй орех, цельный.

Фраза прозвучала до того нелепо, что усмешка сама на лице нарисовалась: нашел, с чьей недоверчивостью работать, она ж ни русского, ни французского небось не понимает.

Потом усмешка медленно сошла с лица.

Белок они ели. Не часто, дважды, кажется. Может быть, трижды, или то уже были мерзлые лягушки, он бы сейчас не поручился.

Первый раз точно еще до Крыма, где — теперь уже не вспомнить. Село какое-то, полоса леса за ним, и несколько дней подряд с едой было скверно, потом ее не осталось совсем: лещину по окрестным лесам перетрясли до них еще в августе, собрав даже недозревшую, а с кустарными ягодами ни один из них не был знаком достаточно уверенно, чтобы утверждать наверняка, не отрава ли. Знали только землянику с черникой, да где их сыщешь, в ноябре-то. Грибы уже сошли, хотя после некоторых споров и промучавшись пару дней животами все же рискнули поверить Яшке, что вот эти вот странные опята, которые ползли и ползли по оттепели и не чахли даже под снегом, есть все-таки можно, если малость проварить или хоть на огне подержать.

Но что такое горсть опят на пустой желудок, несколько дней не знавший твердой пищи?

На тень, мелькнувшую меж верхушками деревьев, тогда посмотрели разом — недоверчиво и жадно. Никого не интересовало, какая тень рыжая, смешная и милая. Мысленно ее приговорили сразу же, как заметили. Оставалось поймать.

Охотников среди них не нашлось, хотя даже нашлись бы — изводить на мелкого зверя, который так-то быстрее тебя, патроны, шедшие наперечет? Немыслимо.

Силки Яшка мастерил сам из металлических гитарных струн: инструмент нашелся с месяц назад в заброшенном доме, разбитый и к игре непригодный. Больше в доме не нашлось ничего, даже консервов, даже захудалой морковки. Тогда же Яшка и снял те струны, что уцелели, мол, в хозяйстве пригодится. Кто ж знал, что пригодятся они не для гитары, о которой он тогда только мечтать мог.

Словно в насмешку над их потугами, белка перестала бегать по покатой жерди, которую приладили ей на привычный путь, — будто почуяла проволоку. Лезла теперь по стволу, а палку с петлями обходила стороной.

Так и сидели — долго, до одури, уже почти не веря, что выйдет. Ксанка, которой бодрствование на голодный желудок давалось тяжелее всех, под конец, не поднимая головы, предложила пустить в ход камень, но идею отринули сразу: вероятность маленькая, сил на такой прицельный бросок ни у кого не осталось, спугнут еще — и поминай как звали.

Дальше в памяти отложился только костер, тепло и Данька, с неподдельным возмущением обнаруживший, что мяса в столь пушистом на вид звере почти нет, а одна шкурка, тем более изрядно потыканная ножом в попытке отделить ее от тушки, никому и даром не сдалась, чтобы подсунуть ее снующим повсюду мешочникам в обмен на что посущественнее. Оттого он все мрачнел и мрачнел, заводя одну и ту же шарманку, мол, возни с добычей вышло больше, чем ужина. Валерка тогда сказал что-то вроде "не нравится — отдай", после чего возмущения немедленно прекратились.

Съели все равно все, чтобы для них четверых чуть более вероятно наступило завтра.

Другой раз был позже, глубоким февралем. Силков не понадобилось: тушку на краю леса они отбили у оравы беснующихся ворон, и клевались те пребольно. Повезло, что зверек был явно ослаблен и умер почитай только что, не успев задубеть по зиме. Никаких отдельных событий вокруг этого не сохранилось, словно голод выел из памяти все ненужное, оставив только несколько фактов: как занялся с четвертой по счету попытки костер и как они грели ладони друг друга, пока ждали от отсыревших спичек чуда.

Главным чувством тогда была надежда, что на таком рационе они — злые, молчаливые, не тратящие сил ни на что, кроме как продвигаться вперед, — еще день да протянут. И облегчение, когда удавалось раздобыть что-нибудь более съестное, что сметали, не разбираясь.

Предшествующий этим чувствам сосущий голод, не дающий не то что разумно мыслить о будущем, но хотя бы соображать, что, бытового, сделать вот прямо сейчас, лишь бы не закрыть глаза, потому что спать нельзя, нельзя — он помнил как сейчас.

Вынырнуть из прошлого получилось не сразу, слишком уж жадным оно оказалось. А хорошо, что мелочь с хвостиком, на счастье свое, не поняла ни черта. Сидит себе, лапами перебирает, все ждет чего-то.

Валерка посмотрел на орех в своих руках. Белка, не мигая смотрела туда же.

Стыдно не было. Стыдиться следовало бы, пожалуй, если бы они тогда легли под деревом и умерли из принципа. Странно было другое: в девятнадцатом сама мысль отдать хорошую еду зверю, которого тоже можно съесть, причем сделать это добровольно и без желания этого зверя потом изловить, была бы попросту дикой. Даже кощунственной.

Зубами вышло расколоть орех на две части. Половину ядра хотел оставить себе, но подумал и положил на ладонь обе половинки разом.

Белка не приблизилась. И, судя по повторившемуся неописуемому, еще яростнее, чем прежде, звуку и лихорадочному дерганью хвостом, его только что со вкусом обматерили. И кто? Мочалка мохнатая!

Он тихо цокнул языком, издав звук, вроде как похожий на беличьи переклички. Приманить же надо, наверное. В кои-то веки не крадучись. Иначе.

— Ну?

Белка дернула ушами. И больше ничего.

Валерка вздохнул и опустился перед ней на одно колено. Почему именно так — сам не понял: тело, окунувшееся в воспоминания голодной юности, искало знакомое само и находило мгновенно. Из такой позиции сподручнее и падать плашмя, и делать рывок, стойка что для обстрела, что для выпада годится, с карачек пока поднимешься, потеряешь время.

Колено уперлось в сырую землю, другая нога осталась согнутой, и Валерка вытянул руку, будто бы это он здесь проситель.

Белка шевельнулась. Отлично. Он замер совсем, едва дыша, пока она спускалась ниже, ниже, еще немного, ну же.

Выбранная поза действительно оказалась крайне идиотской, логичнее было бы сесть на корточки. Вот только белка как раз соскочила со ствола на землю, и теперь их разделяла от силы пара метров.

Менять что-либо разом стало поздно. Оставалось полусидеть на одной ноге.

— Ну иди сюда, ты.

Под коленом отчетливо начал проступать холод от земли. Или он со своей удачливостью умудрился еще и в лужу встать?

— Я ради тебя, между прочим, штаны пачкаю, — очень тихо сказал Валерка.

Белка приблизилась на шаг. Он замолчал, чтобы не спугнуть.

Когда-то так же неподвижно Валерка умел выжидать совсем другого. Стоять собранно часами, дожидаясь момента: ни тебе пальцем шевельнуть, ни ногу потереть, ни дыханием или сопением себя выдать, даже не моргать толком, чтобы вовремя движение краем глаза различить — потому что нужно оказаться быстрее другого человека, иначе никак: при другом варианте тебя просто не станет.

Сейчас вся военная наука свелась к тому, чтобы не напугать зверька размером в две ладони.

Колени, впрочем, затекали одинаково — что тогда, что теперь. И это аккурат тогда, когда белка остановилась в двух шагах от протянутой ладони. Вот же гадство, некстати как: незаметно перенести вес теперь точно не получится.

Он медленно опустил ладонь ниже: плавно, без рывков, будто вообще забыл, что в ней такое интересное лежит.

Именно в этот момент белка решила вспомнить, что упало на землю до того, как на нее опустился Валерка, и сделала пару прыжков в сторону.

У него ощутимо начинало ломить согнутое колено. Отступать было тактически поздно: это уже вопрос принципа.

— Или бери, или я сам съем, — процедил он.

Угроза подействовала. Лапки, помешкав, на секунду коснулись его пальцев. Валерка инстинктивно напрягся, зверек тоже замер.

— Только давай без зубов, — почти беззвучно предупредил он. — А то кто тебя знает. Бешеные обычно собаки, ты вроде городская, но проверять я все равно не собираюсь.

Еще не хватало через час явиться к Петру Сергеевичу с прокушенным пальцем и выслушивать, в каком именно месте безупречно совершенной последовательности действий предполагалось начать думать.

Белка обхватила половину ореха передними лапами, дернула к себе — и принялась тут же, перед Валеркой, ее уничтожать, едва ли на пару сантиметров отодвинувшись. Так же оперативно загребла вторую половинку и, кажется, сунула за щеку.

Он еще несколько секунд простоял на одном колене с опустевшей ладонью, чувствуя себя несколько обманутым.

— И из-за этого я тут столько...

Разогнулся, отряхнул брюки и пошел прочь, разочарованный донельзя.

За спиной что-то тихо зашуршало по неопревшей листве. Он обернулся. Белка, уже без ореха, прыгнула вперед. В его сторону.

— Нет.

Белка дернула хвостом. Он невольно улыбнулся.

— Наглая какая.

Белка навострила уши.

— Один был. Все. А ту половину в земле ищи, она ничья и потому твоя.

Лесная попрошайка продолжала пытливо смотреть в ответ. Потом приблизилась новым прыжком. Следующий шаг они сделали синхронно: он назад, белка — к нему.

— Даже не пытайся.

Валерка уже всерьез пятился к выходу. За спиной была ограда, у ограды велосипед, и если он сейчас на него сядет, то сюда не сунется несколько месяцев так точно, пока тут не переведутся ошалевшие с голоду белки, столь неразумно доверящие людям. Сядет — и за углом доест орехи. Свои и в гордом одиночестве!

— Все. Кончилась благотворительность. Мне вообще-то в пекарню ехать надо. То есть... тьфу ты, мне к Овечкину надо. Да отвяжись ты.

Белка неотступно следовала за ним. Валерка выдержал несколько секунд, вздохнул и полез в кулек.

— Один, — сдался он. Пусть будет. В знак добрых намерений.

Пришлось снова наклоняться, но на сей раз урок был усвоен: присел на корточки. Белка подошла почти сразу. Этот орех исчез значительно быстрее предыдущего.

И тут из-за соседнего дерева шмыгнула другая белка, пронеслась по земле и уселась у корня поодаль, наблюдая. Первая, не дожидаясь поддержки, привычно направилась в одиночную атаку.

Валерка зажмурился.

— Вам что, друг о друге сообщили? Ловко у вас разведка поставлена...

В кармане оставалось еще несколько орехов. Он не хотел делиться, не видел смысла делиться и не понимал, почему страдать должен он, тогда как эти кричалки на лапках — набивать животы за счет трудов честных пока еще даже не пекарей, он...

Он хотел дать еще один орех и посмотреть, как к нему приблизятся. И хотел этого куда сильнее.

В девятнадцатом Валерка точно знал, что с белкой делать. Сегодня у него были орехи, и он мог съесть их сам, мог растянуть до вечера или просто отдать. Не в качестве приманки, а чтобы увидеть, как хвостатая нахалка ловко возьмет фундук из руки.

Выругавшись, Валерка все же вытащил еще два ореха.

— Последние.

И раздал по одному.

За вторым подбежала новенькая проныра с несоразмерно большим носом: видно, укусил кто, или, может, худо по зиме было. Цапнула добычу с рук аккуратно — да так и осталась рядом с раскрытой ладонью, деловито обрабатывая орех. Будто так и должно. Будто так вообще можно.

И Валерка не выдержал — дотянулся-таки кончиками пальцев до мягкого живота. Белка даже жевать не перестала, хотя лапки замерли, да и сама она напоминала сейчас скорее суслика в стойке, чем книжную белку. Но челюстями щелкала исправно. Вот же балбесина.

— Все, — показал он пустые ладони.

И протянул руку, чтобы тронуть ее между ушами — хотя на что он вообще надеялся, это же не кошка. Такой наглости белка, конечно, не стерпела, и резво отбуксировалась вбок в три прыжка. Потом удрала за дерево.

Он проводил ее взглядом и, машинально складывая бумагу, обнаружил, что в кульке оставался еще один орех.

Несколько секунд Валерка смотрел на него.

— Ну уж этот мой.

Белка выглянула из-за дерева, снова сердито застрекотала-зацокала, хлеща хвостом по воздуху.

Он вздохнул.

— Чтоб тебя.

И вновь протянул руку.

Однако, Франция определенно портит человека. Когда-то орех, тем паче, что единственный, достался бы ему, вернее, скорее уж Ксанке, белка — всем четверым, а теперь утром он заплатил за первое, чтобы вечером с ним расстаться.

— Парижское расточительство какое-то, — возмутился Валерка вслух, поднимаясь, но негодования голосу явно недоставало.

Белка с носиком отскочила прочь, вольготно разместилась возле дерева, с которого давеча слезла, и, придерживая добычу обеими лапами, доедала последнее подношение, совершенно не собираясь его провожать.

— Вот же неблагодарная тварь, — беззлобно пожурил он.

Ревизия происшествия выходила странной: колено на брюках было испачкано землей, кулек окончательно полегчал, перекуса толком не вышло, а настроение почему-то становилось все лучше.

Валерка поймал себя на том, что улыбается. И что может позволить себе невиданную прежде роскошь не понимать, чему тут улыбаться: совершенно же бессмысленные четверть часа, в которые он стоял на одном колене перед какой-то парижской белкой и еще уговаривал ее взять орех.

И уже доехав до нужного дома, привычно отдавая велосипед на стражу водосточной трубе, прикинул, что утром неплохо бы купить еще орехов. На всякий случай, вдруг нелегкая его еще на запад Парижа занесет.

Мысль была настолько в его положении нелогичной, странной, настолько мирной, что Валерка немедленно решил: купит.