Миниатюра (джен)

В одном мгновенье видеть вечность,

Огромный мир — в зерне песка,

В единой горсти — бесконечность

И небо — в чашечке цветка.

Уильям Блейк в переводе С. Маршака

Художник рисует картину. При тусклом свете свечи, за простым деревянным столом. Его рабочий кабинет — вот тут, в уголке деревенской избы, на краешке стола. Ему надо немного, ведь он не гигантское полотно рисует. Всего лишь миниатюру. Всего лишь…

Крестьяне его не понимают, смеются: что это, мол, за картина? Ее и не разглядишь сразу. Другие со знанием дела поясняют — зато в красках экономия.

Он их не слушает. Хотя, он и сам не знает, почему именно миниатюра. Может, когда-то, когда был молод, захотелось показать свою удаль: знай мол наших! Как Левша блоху подкуем. Может быть. Но было что-то еще. Он не знает, как это выразить словами, он никогда не умел красиво говорить. За него говорят руки. И кисть, тонкая-тонкая кисть, как продолжение бледных длинных пальцев.

Сестра не велит делать работу, говорит: «Береги руки». Племянники считают его колдуном. У них острые молодые глаза, способные подметить мельчайшие детали. Разглядят и цветок на женской шляпке, и брошку на блузе. Им нравятся его миниатюры, особенно те, где изображены звери и птицы.

Он привез с собой из Петербурга пять бильярдных шаров из слоновой кости. И попросил брата аккуратно распилить их пополам. Он должен нарисовать десять миниатюр.

Сейчас он рисует четвертую. Он творит и ничего не замечает вокруг. Так же он творил и в Петербурге. В удобной мастерской, при ярком электрическом свете. Господин Фаберже ценил своих мастеров и умел создать им нужную обстановку. Но художнику все равно. Он ничего не видит и не слышит. Он голоден, но забывает про еду. Так же, так же было и в Петербурге. Он забывал есть и спать.

Он и сейчас не чувствует ни голода, ни холода. Его мир там — на половинке бильярдного шара. Там расцветают диковинные цветы, летают птицы, из изумрудной травы высовывается голова льва. Лев не настоящий, а византийский, как на белокаменных владимирских церквях. Как-то случилось ему побывать во Владимире. И в Париже он был, учился живописи. И в Петербурге трудился в мастерской Фаберже.

Однажды он нарисовал миниатюру, которая понравилась самому императору. Не просто понравилась, император заявил, что никто не умел так точно передать черты его матушки. И тогда художник стал придворным художником. Рисовал портреты-миниатюры всей царской семьи. Много чего рисовал. Сейчас он даже и не вспомнит свои картины. Весь смысл его жизни — рисовать, творить.

Мог бы он, после учебы в Париже, создавать громадные полотна с могучими соснами, мог бы рисовать пышнотелых дам или писать лики святых. Но он рисует миниатюру. Он погружается в этот маленький, но такой объёмный, насыщенный мир. Иногда ему хочется остаться в этом мире навсегда. Среди изумрудных трав и добрых львов.

Хотя чаще он рисует портреты женщин. И это не менее увлекательно, чем рисовать львов. Пожалуй, даже сложнее. Мало добиться портретного сходства — надо отразить душу женщины. Тогда миниатюра оживет. И вновь на половинке бильярдного шара раскроется целый мир. Мир человеческих страстей, любви, нежности, заботливой ласки. Художник верит, что все женщины добры и ласковы, как родная сестра, которая бережет его руки. Он мало знаком с женщинами. Ни жены, ни детей, ни своего дома — ничего нет. Всю жизнь он рисует и создает новые миры. И в эти миры может заглянуть любой желающий. И даже забрать с собой. Его миры легко умещаются на ладони.

Впрочем, он рисует на заказ. Пять бильярдных шаров уже имеют хозяина. Он рисует, чтобы выплатить долг, хотя даже не видел тех денег. Наверное, они где-то в семье Фаберже. Но художник не думает об этом. Ведь смысл его жизни — рисовать миниатюры. Может, он и живет, только пока рисует. Пока творит и создает свои хрупкие и красочные миры, которые помещаются на ладони.

В холодной крестьянской избе, при тусклом свете свечи, забыв про голод и странно изменившийся мир вокруг, рисует художник на половинке бильярдного шара миниатюру.